Золотой остров. Часть 3

– Увы, – граф сокрушенно вздохнул, – оказалось, что красота душевная не всегда является продолжением красоты внешней. Красавица на поверку оказалась особой циничной, язвительной и… Да что об этом говорить! Простите, сударыня.

Граф лишь собирался сделать легкий кивок вежливости, после которого намеревался удалиться, как графиня, предвидя это и стараясь опередить события, поспешно перебила его:

– Как? Вы покидаете меня? Я улучила момент, чтобы поговорить с вами, а вы так беспардонно уходите от разговора.

– Увы, мадам, у меня нет никакого желания выслушивать ваши колкости. Ведь кроме них я вряд ли услышу что-либо от вас. Простите, мадам. Разрешите откланяться.

Но прежде чем он успел уйти, графиня успела бросить вдогонку:

– Смотрите, граф, чтобы вам не пришлось искать момент поговорить со мной. Вы будете умолять об этом.

Граф остановился на полушаге, оглянулся, удивленно взглянул на дерзкую даму, игриво поднял брови и зашагал прочь. Графиня жаждала реванша и не стала ждать. Она ловко выбрала момент, когда в компании дам и кавалеров Сленсер вел шумную беседу о богатстве, о способах его приумножения. Кто из сильных мира сего не имеет слабости посудачить о деньгах? Граф похвалялся, как выгодно иметь дело с «грязным», как он выразился, делом.

– Овцы, пардон, навоз, что может быть ужасней? – уверял он. – Но тем не менее мануфактурные фабрики, построенные мной недалеко от Лондона, и работающие на таком сырье, как шерсть, сразу же стали давать мне столь большие прибыли, что я надеюсь серьезно пополнить свой бюджет.

Все одобрительно зашумели, а графиня де Кайтрайт тут же подоспела, чтобы вставить свое слово:

– Да, да, граф. Но бывают и «погрязнее» прибыли. Можно, к примеру, снарядить для разбоя пиратское судно на условии, что бандиты будут делиться потом награбленным добром. Вам не приходило в голову иметь такую «грязную» статью дохода, граф?

Все возмущенно зашумели, а граф только промолвил:

– Что за вздор!

Нет, раскрывать все карты сразу графиня не хотела. Она была полна желания медленно, но уверенно сводить его с ума. Дальше снова шла трапеза, танцы, во время которых графиня только краем глаза наблюдала за Сленсером и заметила озабоченность на его лице. Ага! Значит, она попала в цель. Прекрасно, прекрасно! Игра будет продолжена. Нужно только выбрать удачный момент.

Такой момент настал, когда компания, в числе которой был и Сленсер, принялась судачить об увлечениях и развлечениях. Графиня терпеливо молчала, но лишь до тех пор, пока молчал Сленсер. Стоило ему закончить тираду о своих увлечениях охотой, игрой в кости, как графиня тут же как бы продолжила его мысль:

– Как же, как же, граф, а корабли? Вы забыли упомянуть о вашем увлечении кораблями. Чего только стоит «Джина», а, граф? Такое бы судно в самый раз подошло для пиратского промысла.

Графиня не дожидаясь реакции на свои слова, повернулась и с чувством победителя оставила компанию. Теперь она принялась беззаботно танцевать, судачить о всевозможных вещах в иных компаниях, зная, что дело ею уже сделано. Теперь нужно ждать. Действовать будет Сленсер. Она была уверена: зерно брошено на благодатную почву, рано или поздно Сленсер не выдержит и подойдет к ней.

Так оно и произошло. Графиня стояла у приоткрытого окна, всем своим видом показывая усталость, дыша свежим воздухом, когда услышала за своей спиной вздох. Она ни минуту не сомневалась, кто это. Но упорно молчала, дожидаясь, когда он начнет разговор. Уже сам этот факт означал ее победу.

Вам не кажется, мадам, что нам нужно поговорить?

Графиня повернулась, лицо ее было девственно невинно, в глазах плескалось удивление.

Как, граф! Вы собираетесь слушать мои колкости? Ведь кроме них вы вряд ли услышите что-либо иное. Кажется так, если мне не изменяет память, вы изволили выразиться?

На графа больно было смотреть. Он с трудом владел собой, но все же старался вести себя учтиво.

– Все в этом мире переменчиво. Вы же смогли свою былую привязанность ко мне сменить на гнев, почему же мне нельзя сменить гнев на милость?

Ну-у, еще посмотрим, кто кого миловать будет, а вот второе слово, упомянутое вами, мне нравится. Привязанность… Хорошо звучит.

Графине хотелось уйти, подразнить Сленсера еще, но не стала этого делать, чтобы не переиграть, как это случилось с запиской.

– Кстати, граф. Та записка, она искренняя?

– Да, графиня, совершенно искренняя. В этот вечер вы были как никогда прекрасны. Вы всегда прекрасны, но тогда… Меня обуревало страстное желание овладеть вами.

Видимо Сленсер решил вести себя дипломатично – если уж не льстить ей, то и не дразнить ее. Кто знает, какими еще из его секретов она владеет и как будет теперь шантажировать? Графиня понимала, что графу неведомо, насколько полной информацией она владеет, потому-то справедливо решила не раскрывать свои карты, хотя и раскрывать-то уже было нечего. Узнай граф, что она выложила уже все, его интерес к ней, возможно, тут же пропадет. Потому-то для нее имело смысл как можно дольше тянуть время, делать загадочный вид, изображая всезнайку. Уж что-что, а это она делать умела.

– Да? Вы хотите сказать, что теперь у вас нет такого желания?

Сленсер замялся.

– Видите ли, ваш грубый ответ, затем дальнейшее поведение…

– Так вы считаете, что грубость в ответ на искреннюю привязанность – это нечто ужасное?

– О, да, мадам, это крайне неприятно. Так что моя обида вполне обьяснима.

– Вы правы, граф, я поступила жестко и недостойно. Вы бы никогда не позволили себе ответить грубостью на привязанность, ведь так, граф?

– О да! Я…

– Это интересно! Говорите, граф, говорите! Что «я…» – Графиня смеялась ему в лицо. – Вы, наверное, вспомнили, как дама, всей душой стремившаяся к вам, в ответ встретила осуждаемую теперь вами глупость. Как ехала с пылким признанием в неимоверную даль, только бы взглянуть на него, только бы полюбоваться им, которого считала самым святым в мире, а в ответ была изгнана из его дома. Так что в этом плане мы с вами квиты, граф, квиты! И давайте не будем к этому возвращаться.

Графиня взглянула на Сленсера, было видно, что тот чувствует себя подавленным. То ли он осознал свой промах, то ли умело делал вид.

– Да, мадам, согласен, я виноват. Искренне сожалею о случившемся и приношу свои извинения. Но сейчас я хотел бы о деле.

– Э-э-э, граф, да вы так ничего и не поняли. «О деле»… Да о нем вы должны говорить в самую последнюю очередь! Неужели вам больше не о чем поговорить с той, которая пленила вас своей красотой? Боже! Граф! Как низко падаете вы в моих глазах с каждым вашим словом. О каком деле вы хотели со мной поговорить? О «Джине»? Да?

– Да, графинюшка, это очень важно для меня.

– А почему вы так уверены, что это важно только для вас? Может, все то, что я знаю, а знаю я очень много, можете мне поверить, касается не только вас, но и меня? Я уверена, что из этой ситуации смогу извлечь даже больше пользы, чем вы. Не верите? И вообще, зачем нам действовать порознь? Вы не находите, что мы во многом схожи? Мы энергичны. Я уверена: веди мы дела вместе, они у нас заладились бы намного веселее. Как вы отнесетесь к тому, что благодаря мне вы сможете заработать состояние, возможно, превышающее нынешнее? Вижу, вижу, заинтересовались. Но это, как я уже говорила, потом. После того, как и уши услышат то, что желают услышать. А мои губы получат ваши. После того, как тело мое будет обласкано вами, как в ту первую нашу ночь в вашем саду.

– А вам не кажется, графиня, что и сейчас, как и тогда, немного душновато, и нам бы не помешала прогулка в саду? Пойдемте?

– Фу-у-у, слава Богу! Наконец-то! А то все «дело», понимаешь.

Дэвид Винтер умеет все. Все, но только не прощать. Как тяжело переносил он обиды еще с детства! Ох, натерпелись от Дэвида сверстники, имевшие неосторожность, пусть неумышленно, задеть его. А если обидчик был еще и слабаком, то ему и вовсе худо приходилось. Дэвид при этом не любил, когда на силу, отвечали силой, трусил, уходил в сторону. Но тем, кто послабее, спуску никогда не давал.

Время шло, Дэвид взрослел, но характер человеческий менее всего подвержен изменениям, даже если за дело берется чудо-доктор время. Единственное, что пришло к нему со временем – умение мстить более сильному. Таких встречал он очень мало, ведь, крепкий и хорошо сложенный, сам мог справиться почти с любым, но если встречался достойный противник, то теперь Дэвид мог отомстить ему исподтишка. Это даже доставляло удовольствие. Удар наносился по-подлому, неожиданно, и Дэвид просто наслаждался мучениями обреченной жертвы. На лице растерянность, в глазах ужас, ведь смерть-то вот она, рядом, тело уже начинало обмякать, а Дэвид все еще издевался над умирающим, мол, ну что, чья взяла?

Правда, в последний раз промах вышел. То ли осторожность подвела, то ли стечение обстоятельств, но факт остается фактом: его поймали. Безрадостные дни в тюрьме переживал Дэвид болезненно, что и говорить – неволя есть неволя. Душегуб есть душегуб, и он побаивался, что его ожидает петля. Умирать, конечно же, не хотелось. Еще молодой, сама мысль о смерти казалась кощунственной. Впереди – целая жизнь, не обидно ли так рано уходить из нее? Раньше, собственноручно отправляя на тот свет многих людей, он ни разу не задумался, что и его жертвы в большинстве своем были молоды, хотели жить. Сколько раз он наблюдал за предсмертной агонией других, и это зрелище не только не вызывало в нем жалости, а, напротив, доставляло удовольствие. Теперь же, казалось ему, в минуту его последнего часа весь мир содрогнется от боли, все человечество склонит головы, сочувствуя такому горю. Это ведь ужасная драма: останавливалась жизнь. Все предыдущие, им же оборванные жизни, как бы не в счет, пустяк. Вот это горе – с большой буквы.

Типичная логика душегуба, ей подвержены все убийцы. Россказни о раскаянии, милосердии, очищении – такая же труха, как и вера в небесного доброго дядю. Не попадись злодей на горячем, не ощути они, прижатые к стенке, запах жареного, не осознай, что скоро сами могут лишиться жизни, где было бы их раскаяние? Продолжали бы убивать и дальше, наслаждаться предсмертными муками других, ни на секунду не задумываясь о милосердии. Ведь душа у человека одна, хоть слова он может говорить разные – в зависимости от обстоятельств и выгоды, находясь в темной подворотне с ножом в руке или в зале суда. Нужно только уметь трезво смотреть на вещи и вовремя спросить себя: а где был этот жалкий на вид человек, само воплощение доброты, который так трогательно лепечет о раскаянии в эту минуту, если бы его не уличили в преступлении? Что бы он делал? Ответ напрашивается сам собой: резал бы горло очередной жертве.

Но Дэвиду повезло. Правда, относительно, ибо считать рабство везением не совсем логично. Но и смерти избежать удалось, а это было главное. В тюрьме ему казалось, конца и края заточению не будет. Все изменилось, когда в один из дней его вместе с другими погрузили на судно, переправили через океан.

Дэвида продали мистеру Хоуверу, старому плантатору, настолько старому, что он редко, в отличии от других, посещал свои плантации, доверив присмотр за рабами надзирателям да помощникам. Сам же Хоувер проявлял расторопность лишь тогда, когда приходило время подсчитывать прибыль. Он любил пересчитывать деньги, это доставляло ему удовольствие.

Особых придирок Дэвид по отношению к себе не ощущал, возможно, потому, что старался работать порасторопней, не провоцировал надзирателей. Но с его самолюбием рабство Дэвид переносил чрезвычайно мучительно. Если его еще и начнут наказывать! Он холодел от одной только этой мысли, представляя, как его будут стегать кнутами, а он, съежившись, терпеливо ждет, пока его мучители не насладятся потехой да не прекратят побои. Нет, он тут же умрет не столько от боли, сколько от унижения, не кого нибудь, а его, Дэвида Винтера, унизят! Отомстить обидчикам сложно, почти невозможно, а как жить на свете не отомщенным? Хватит того, что он до сих пор не поквитался за самую ужасную обиду, которую пришлось пережить. Как он до сих пор жаждет сквитаться с негодяем, самоуверенным зазнайкой Сэмом, который еще в тюрьме обошелся с Дэвидом бесцеремонно. Подумать только, бросить его, Дэвида, на пол на глазах у всех! Нет! Он разыщет этого негодяя, поквитается с ним!

Дэвид редко вспоминал, что не в меньшей мере его обидел и Билли, но согласно логике труса не сильно гневался за мощный удар по физиономии. Над тем же, с кем силой еще не мерялся, всегда чувствуешь превосходство и слепо веришь, что верх будет за тобой. Потому-то и жаждал реванша над Сэмом.

Можно представить удивление Дэвида, когда он однажды издали заметил своего обидчика. И не где-нибудь, а на острове, на Барбадосе! Тот даже не заметил его, усердно тащил что-то вместе с другими рабами, а Дэвид застыл на месте от неожиданности и страстного желания броситься прямо сейчас на Сэма. Но разум подсказал: нужно выждать. Впрочем, и широкая спина Сэма говорила, что с ним не так легко будет справиться. Дэвид и решил выбрать момент поудобнее, чтобы не рисковать, разузнать о неприятеле побольше и тогда нанести удар.

С той поры он только и думал о реванше. Узнал, что Сэм работает на плантации мистера Хорси. Дэвид не волен в своем передвижении по острову, над Сэмом также куча надзирателей, этим все осложнялось.

Все переменилось, когда произошел бунт. Мятежники свободно разгуливали по острову, никаких надзирателей ни над Сэмом, ни над Дэвидом. И надо же было так случиться: именно ненавистный Дэвиду человек стал предводителем мятежников! Они боготворили его, восхваляли, следовали за ним по пятам, ни на минуту не оставляя одного, и это не позволяло осуществить задуманное. Дэвид не разу не вспомнил, что именно благодаря Сэму сейчас обрел свободу. Человеку свойственно быстро забывать хорошее, вообще не обращать на него внимания, а вот плохое помнится долго. В этом мире рискованно за что-либо ручаться, но в данном случае можно взять из толпы любого человека и окажется, что условная унция «плохого» неизменно перевесит на других весах сотню-другую унций «хорошего». Величайший, казалось бы, парадокс на протяжении многих веков утвердился как правило.

Триумф Сэма угнетал Дэвида все больше и больше. Злость, помноженная на зависть – вещь серьезная. Если для одного она представляет опасность, то другому жить не дает.

Разве это жизнь, когда грудь разрывают бессильные терзания? А толпа славословит и славословит твоему недругу, и ты в порыве бешенства готов расквитаться не только с ним, но и с толпой. Как радовался Дэвид мятежу, принесшему ему свободу, еще не зная тогда, кто его организовал и что из этого выйдет. Сейчас же Дэвид рад был бы снова оказаться рабом, лишь бы человеку этому тоже было несладко. Это тоже одно из удивительнейших свойств психики человека – высшего существа, высшего разума.

А тут еще досадное прибытие судна. Все! Конец! Этот негодяй со своими дружками его захватит, и они фактически на свободе. Нет! Такого нельзя допустить! Конечно, и сам Дэвид мог бы оказаться среди сторонников Сэма и обрести свободу, но он так страстно ненавидел его, что подобная мысль не приходила в голову. К тому же у страха, как говорится, глаза велики. Он до сих пор старается не попадать Сэму на глаза. Вдруг тот узнает его, припомнит стычку в тюрьме, и все может закончиться для Дэвида плачевно. Нет, нет! Действовать нужно исподтишка.

Так он и поступил. То, что надумал, было почти безумием, но одержимость способна творить чудеса. Излишне говорить, что Дэвид был одержим стремлением отомстить Сэму. Потому-то и решился на страшное…

Поздним вечером, вооружившись ножом, он двинулся к форту. Там еще царило оживление. Совсем недавно сюда приходил Сэм, пытался выведать у губернатора кое-какие сведения о прибывшем судне, но так ничего и не узнал. Легкое чувство удовлетворения, вызванное пусть мелкой, но все же неудачей противника, подсластило душу. Но начать осуществлять задуманное он не спешил: форт еще оставался многолюдным. Ближе к полуночи он почти опустел, все поспешили к берегу готовиться к вылазке по захвату судна. Основные события теперь должны развернуться там. Здесь же осталось всего пятеро повстанцев, присматривающих за пленниками. То, что двое дежурили у форта, один – у двери, еще один – у решетки камеры, и были разрознены, значительно облегчало Дэвиду задачу. С каждым из них он заводил доверительную беседу, выбирал момент и наносил предательский удар ножем. Или перерезал горло. Все было сделано тихо, без шума, умело.

Обыскав карманы своих жертв, Дэвид нашел ключи и бросился к камере. Удивленные узники форта уставились на столь позднего визитера, застывшего с факелом в руках. Памятуя угрозу предводителя повстанцев, они морально настроились на худшее. И все готовы были услышать в этот миг, но только не это:

– Я Дэвид Винтер, – голос человека срывался от волнения. – я свободный человек, но по чистой случайности пленен, доставлен сюда и продан в рабство. Плантатору… Мистеру Хоуверу, на которого, это… работал исправно, старался. Так вот… Дайте слово, что если я помогу вам бежать, мне дарована будет свобода.

Пленники переглянулись. Инициативу, как и следовало ожидать взял на себя губернатор. Он подошел вплотную к Дэвиду, внимательно рассмотрел его.

– Слово губернатора! Вы будете свободным человеком. Но для этого недостаточно освободить нас из форта. Вы раздобудете лодку, ведь, насколько я знаю, все они…

– Я предлагаю даже больше, ваше высокопревосходительство. Негодяи замыслили захватить стоящее в гавани судно. Планируют это сделать ближе к утру, когда на паруснике все будут спать глубоким сном. Я предлагаю захватить лодку и это… прямо сейчас отправиться на корабль. Опередим мерзавцев, предуп-редим команду. Корабль не лодка, на нем можно покинуть проклятый остров без риска для жизни.

Губернатор недовольно посмотрел на Дэвида, но смолчал. Раздумывал он мгновение.

– Как завладеть лодкой? Они под охраной. Там, на берегу, поди, вся чернь собралась возле них.

Дэвид самодавольно улыбнулся.

– Можете положиться на меня. Ваша забота – гарантировать мне свободу. – Дэвид немного помялся. – На обратный путь в Англию мне понадобятся средства. Я это… Думаю, за такую услугу не поскупитесь…

– Довольно болтать! Сначала дело. Следуйте за мной!

Губернатор поспешил к двери, но как-то крадучись, все еще не веря в удачу. Ему казалось, что их разыгрывают, и там, за дверью, можно наткнуться на гогочущую от злорадства толпу, которая посмеется над их доверчивостью. Но никого не было. Мертвая тишина стояла в форте. Тут подоспел Дэвид с факелом. Увидя на каменном полу бездыханное тело повстанца, распластавшегося в луже крови, губернатор понял: все происходящее серьезно. Теперь-то губернатора остановить было невозможно. Владеть столь многим и в одночасье все потерять! Теперь же появилась возможность вернуть богатство, власть. Конечно, за это и голову не жалко сложить. Выбравшись из форта, губернатор на мгновение замешкался и уже было ринулся по направлению к заливу, но тут его остановил Дэвид.

– Постойте, ваше высокопревосходительство, – Дэвид бросил факел на землю и затоптал его ногами. – Теперь он нам ни к чему. Следуйте за мной.

Раб приказывал губернатору. Несколько дикая ситуация, но тогда, в пылу азарта побега, на это никто не обратил внимания. Где-то справа, на берегу залива, слышались приглушенные голоса. Повстанцы готовились к вылазке. Они не подозревали, что в нескольких ярдах от них крадется в ночи группа людей, чтобы нарушить все их планы. Шли крайне осторожно, чтобы ветка сухая не хрустнула под ногой, неловкое движение не выдало. Ставка была слишком велика.

А вот и берег. Дэвид остановился, прислушался. Застыли и беглецы. Тишина, удивительнейшая тишина, только отдаленные голоса там, где собраны все лодки. Все да не все. Дэвид окликнул беглецов:

– Сюда!

Еще несколько шагов, и плантаторы едва не ахнули: на волнах легонько покачивалась лодка. В темноте еле заметно поблескивая боками, она была столь желанна в этот миг, что многие не выдержали и принялись воздавать хвалу небу. Дэвида это заело.

– Да при чем здесь небо? Это я… постарался для вас, ваше высокопревосходительство. Вы уж зачтите. Прежде чем направиться к вам я это… лодку эту…

– Хорошо, хорошо. Живо в лодку. Отталкивайтесь. Нужно опередить их.

Киль последний раз скользнул по песку, и вскоре лодка уже плясала на волнах. Теперь оставалось одно: грести, грести посильнее. Что беглецы и сделали. Правда, плантаторы были такие же гребцы, как и работники, так что и тут Дэвиду пришлось попотеть. Движения весел были чудовищно неумелы, лодка с каждым их ударом дергалась то в одну, то в иную сторону, но все же худо-бедно продвигались вперед. Берег остался далеко позади. Темный силуэт корабля, освещаемый изредка проблесками луны, стремительно вырастал грудой мачт и рей над маленькой лодкой. Когда судно было совсем рядом их наконец-то заметили.

– Лодка! К судну подплывает лодка!

Дэвид облегченно вздохнул. Все! Это путь к свободе! Родная речь, родное, по всей видимости Английское судно. Еще немного и они ступят на спасительную палубу. Тем временем на корабле поднялась суматоха, и угроза быть угощенными свинцом показалась губернатору реальной. Он поднялся и прокричал в сторону судна:

– Не стреляйте, прошу вас, не стреляйте! Я безоружен. Спешу сообщить вам крайне важную новость. Не стреляйте! Мои люди безоружны. Я губернатор острова. Сведения, которые я собираюсь сообщить, крайне важны!

Вскоре беглецов приняли на борт. Времени для поклонов и реверансов не было. Губернатор бегло сообщил о случившемся. Пока он переводил дух после поспешного рассказа, экипаж, собравшийся на палубе, вопросительно поглядывал на капитана. Тот переглянулся с каким-то джентльменом, видимо, своим компаньоном, и чертыхнулся.

– Вот дьявол! Этого только нам не хватало!

Губернатор удивленно посмотрел на капитана.

– Я вас не понимаю, капитан. Вы что, испугались кучки грязной черни?

Капитан улыбнулся.

– Да что вы, господин губернатор! Нисколько. Но лишние хлопоты нам ни к чему. Мы готовы рисковать своими жизнями только тогда, когда знаем ради чего. Вы ведь, наверняка, не заплатите столько, сколько мы пожелаем, если снова усадим вас в губернаторское кресло?

Даже в темноте было видно, как ошарашен губернатор.

– Что вы такое говорите, капитан? Здесь попираются интересы английской короны, и вы как истинный англичанин просто обязаны…

– Да плевать нам на интересы английской короны! – встрял в разговор джентльмен, стоявший рядом с капитаном. Плантаторы начинали догадываться, куда они попали. Вот вы говорите, господин губернатор, что буквально все рабы острова взбунтовались и захватили лодки. Значит, их много, и всего можно ожидать. Конечно, у нас пушки, но и они наверняка захватили оружие в форте и могут угостить нас пулями. Итак, сколько вы платите, господин губернатор?

– Мерзавцы! Вы ответите за предательство! Я спас вас от гибели! Скоро они явятся сюда. Не предупреди я вас, сонной команде перерезали бы глотки.

– Простите, ваше высокопревосходительство. Это я, я… предупредил вас, – раздался вдруг голос Дэвида.

– Молчать! Молчать раб! Именем короля я приказываю вам подавить мятеж!

Взрыв смеха прокатился по палубе. Пиратам не раз доводилось в качестве трофея брать на захваченных судах знать. Те редко покидают свои апартаменты и считают, что все с ними будут сюсюкаться, а когда видят обратное, обиженно дуют щеки, возмущаются: «Как вы смеете? Не позволю!», не понимая, что выглядят в это время шутами, а угрозы их не стоят и медяка. То же случилось и с губернатором: он потерял чувство реальности.

Компаньон капитана, видимо, принял какое-то решение, ибо пока команда потешалась, он молчал.

– Думаю, Генри, нам не стоит размениваться по мелочам, когда впереди ждет серьезное дело. Вообще поход на Барбадос изначально глупая затея. Чем больше я думаю об этом, тем больше убеждаюсь: судно, которое мы хотели здесь застать, нам ни к чему. Что от него проку? Самое благоразумное – не мешкая отправляться к острову, тайна которого мне известна. Там есть чем поживиться, чтобы не выпрашивать шиллинги у господина губернатора.

Все притихли. Особенно команда, которую заинтриговали слова джентльмена. Тот не успокоился:

– Решено! Мы немедленно должны отправляться, пока не случилось что-либо и не помешало нашим планам. Капитан, прошу вас, отдайте приказ поднять якорь. Нам предстоит особый, золотой рейс. И желательно поторопиться, пока сюда не нагрянули повстанцы да не навязали нам бессмысленную бойню, она нам не нужна.

Все смотрели на капитана. Беглецы – с опаской, экипаж – с надеждой. Последний, заинтригованный предстоящим «золотым» рейсом, горел нетерпением начать действовать.

– Поднять якорь!