Золотой остров. Часть 3

Глаза игуменьи округлились еще больше. Некоторое время она, не умея скрыть потрясения, приходила в себя, мучительно стараясь понять, что вдруг произошло. Уже пора что-нибудь и ответить, а настоятельница все молчала.

– Да говорите же, матушка, не томите! Где Штейла? Где моя кровинушка? Она ведь здесь, да?

Игуменья попристальней вглядывалась в взволнованную монахиню, чтобы сориентироваться, как себя вести.

– О ком вы говорите, сестра? Кого вы имеете в виду?

– Как вы велели, я только что отнесла еду в келию, где раньше жила моя дочь. Где она теперь?

– С чего вы взяли, дорогая? О ком вы говорите?

Тереза от досады даже стукнула кулаком о край стола.

– Да что вы, матушка! Неужели не понятно! О Штейле я говорю, о дочери своей. Светловолосая такая девушка. Говорите же!

Видя решительность послушницы, к которой понятие «послушание» в настоящую минуту применять не совсем уместно, игуменья подошла к ней, положила руку на плечо, постаралась успокоить.

– Вы что-то перепутали, сестрица. Я не понимаю, о ком вы. Светловолосая… Гм, да и имя Штейла мне ни о чем не говорит.

Тереза испугалась.

– Как не говорит?

– Да вы успокойтесь, сестрица, успокойтесь…

– Не могу я успокоиться! Как, если я точно знаю, что моя дочь была здесь, а мне о ней ничего не говорят? Да я… Да я знаю, что сделаю. Где моя дочь?!

Взгляд Терезы тверд. Этой твердости было достаточно, чтобы подписать себе смертный приговор. Личное душевное спокойствие и нежелание иметь лишние хлопоты для игуменьи весомей жизни какой-то никчемной, как она полагала, женщины. Незримая чаша весов склонялась не в пользу Терезы. Игуменья тяжело вздохнула, сокрушенно покачала головой, как бы говоря: ну, что же, не моя вина, вы сами выбрали свой удел, сестрица. Вслух же сказано совсем другое:

– Погодите. Я скоро вернусь. – И игуменья скрылась за дверью.

Минуты для Терезы казались вечностью. Она так поняла слова настоятельницы, что та отправилась за Штейлой. Сейчас дверь откроется, дочь бросится к ней в объятия, наступит самый счастливый момент в их жизни. Скоро, совсем скоро! Но где же игуменья? Почему она так долго не появляется? Чувствуя, что уже не выдерживает, Тереза направилась к двери в надежде встретиться с дочерью на полпути. Но тут же столкнулась с настоятельницей. Та показалась ей раздраженной.

– Я ведь просила подождать! Куда вы направились?

– Где моя дочь? Я думала, вы пошли за ней…

Тереза привстала на корточки и, вытягивая шею, заглянула за спину игуменьи: не стоит ли там Штейла? Никого не увидев, Тереза слегка отстранила настоятельницу и выглянула за дверь, где тоже, естественно, никого не увидела. Разочарование было горьким.

– Где же дочь, в конце-то концов!?

Не в меньшем гневе была и игуменья, чашу терпения которой переполнил грубый, как ей показалось, толчок этой обнаглевшей монахини.

– Ну и семейка! Мама вся в дочь, вернее – дочь в маму. Следуйте за мной.

И настоятельница торопливо зашагала к лестнице. Тереза поспешила за ней, полагая, что та приведет ее к Штейле. Несколько раз пыталась заговорить с игуменьей, но та почти не отвечала на расспросы.

Вот и знакомые ступеньки, по которым Тереза сегодня уже поднималась и спускалась, когда ходила в келью, где увидела нарисованные Штейлой цветы. Зачем они идут туда? Ведь там, насколько она поняла, других келий нет. А в той – вредная монахиня, которая так грубо накричала на нее. Возможно, и Штейла уже там?

Длинные, бесконечные ступеньки остались позади. Впереди – долгий переход по кромке стены, за которой – глубочайшая пропасть. Но разве обратила на нее внимание Тереза в такую минуту?

Игуменья застыла на месте.

– Ступай. Ступай, грешница Там ждет тебя твоя дочь. Ну иди же, иди!

Тереза настолько была поглощена предстоящей встречей, что чувство опасности в ней притупилось, и она, конечно же, совершенно не обратила внимания на странное поведение игуменьи. Глаза той налились кровью, словно она приготовилась к чему-то ужасному. Тереза, ничего не замечая, со всех ног бросилась вперед, где, по словам игуменьи, она встретится с дочерью. О чем другом могла думать мать в этот миг? Тем более сомневаться в искренности человека, который в ее понятии являлся наместником Бога на земле. «Господи! – приговаривала она. – Ты услышал мои молитвы! Нет, не зря я возносила их к небу, не зря взывала к защите и покровительству. Не зря умоляла Создателя ниспослать свою небесную благодать. Услышал! Сейчас, сейчас прижму к груди родную дочь. Спасибо тебе, Господи, за доброту твою! А она, глупая, сомневалась, боялась, что так и умрет, не повидав дочери. Разве мог Гоподь допустить, чтобы случилось такое? Он всевидящ, он справедлив, он всемогущ. Он не допустит, чтобы совершилась несправедливость. Он скорее накажет виновных, чем допустит, чтобы пострадали невинные. Славься, Господи, славься! Славься имя Твое!»

Пересохшими от волнения губами не переставая возносить хвалу тому, кто так милостиво с ней обошелся, Тереза почти бежала… Она не видела, да и не могла видеть, как за ее спиной короткий взмах руки решил ее судьбу. Рука Фанни повиновалась зловещему приказу, и… земля ушла из-под ног старой женщины. Улетая в пропасть, на дне которой через несколько мгновений встретит свою смерть, Тереза в последний раз взглянула на небо с немым вопросом в глазах: «Как же так, Господи?»

К утру все было закончено. Вернее, почти закончено. План Сэма удался на славу. Месяцы наблюдений и подготовки ушли не зря. То, что не привлекало внимания остальных рабов, для Сэма было предметом долгих наблюдений, изучения. Хотя и проводил он все время на плантации да у мельницы, однако юноше приходилось бывать и в других уголках острова, где он примечал любую мелочь, которая могла потом пригодиться. Со временем он прекрасно знал систему укрепления острова, его фортификационные сооружения. Изучал повадки небольшого отряда, что находился на службе. Не ускользнули от внимания раба и причуды поведения плантаторов, которые ужасно перепивались в праздники, и это грех было не использовать.

Но главное заключалось в том, чтоб Сэма поддержали другие рабы. Иначе вся затея обошлась бы для зачинщиков слишком дорого. Конечно же, и до этого, и после случались восстания рабов, и хотя чаще всего они, как правило, были утоплены в крови, все же известны и иные случаи, когда мятежники обретали долгожданную свободу. Надеялись на нее и те, кто поддержал Сэма и Грета. Фентон настолько проникся идеей своего друга, что в конце концов вдвоем они смогли совершить почти невероятное.

Стояла ночь. Очаг недовольства был, как нетрудно догадаться, не где-нибудь, а среди рабов мистера Хорси. Первыми жертвами стали ничего не подозревавшие, а потому-то и застигнутые врасплох надсмотрщики. Так что недолго пришлось первому обидчику Сэма стесняться своего изуродованного носа. В первые же минуты резни он был отправлен туда, где красота будет волновать его меньше всего. Если уж быть совершенно точным, то там его вообще ничего волновать не будет.

Тут же возбужденная толпа бросилась на дом плантатора, и вскоре огонь осветил всю округу. Это никак не входило в планы Сэма, но так случилось. Гнев, накопившийся за многие годы, выплеснулся наружу. В таких случаях трудно призвать к благоразумию. Почему униженные должны поступать сейчас со своими мучителями иначе, чем те долгие годы поступали с ними?

Лучина к пороховой бочке была поднесена. Вскоре по всему острову запылали пожары, завопили о пощаде те, кто сам долгие годы отвечал на подобные мольбы язвительной ухмылкой. Час возмездия настал. Не воспользоваться таким благоприятным моментом, не излить злость на своих вчерашних истязателей, рабы, конечно же, не могли. Возбужденные, опьяневшие от происходящего, они крушили без разбора, предавали огню все, что казалось им ненавистным, отправляли на тот свет всех, от кого пришлось хлебнуть унижения, боли и горя. Вслед за Хорси, который был подвешен в первые же минуты восстания на своем любимом дереве, были убиты многие плантаторы, кто особо насолил рабам.

Кто-кто, а Сэм прекрасно понимал: сейчас решается все. Ни в коем случае нельзя бросать дело, не завершив его. Он отдавал себе отчет в том, как это будет тяжело. Не трудно предположить, что движимые злобой повстанцы ограничатся локальными целями: быстрее и покруче отомстят своему главному обидчику, которым для каждого являлся его хозяин, и, увлекшись самосудом, не станут думать о более общих целях. И гарнизон, пусть и малочисленный, если его не локализовать вовремя, непременно выступит против бунтарей.

Потому-то Сэм, как только убедился, что волна погромов уже прокатилась по острову и ничто ее не остановит, сразу же собрал близких, наиболее организованных друзей и устремился к форту. Нужно успеть использовать темноту, чтобы не упустить главное преимущество – внезапность.

В форте уже подняли тревогу, потому-то, опоздай Сэм со своим отрядом еще хоть на какую-то малость, повстанцам пришлось бы туго. Пока же тут еще толком ничего не успели сообразить, не то что более-менее подготовиться к отпору неприятеля. Потому-то внезапное и дерзкое нападение принесло успех. Не все прошло гладко, многие из друзей Сэма были убиты, кто-то ранен (даже Грету слегка досталось: пуля самую малость зацепила его плечо), но главное сделано: форт взят. Побежденных ошарашил такой поворот дела: бодрствующая смена зорко следила за гладью океана, поскольку именно оттуда привычно ожидали неприятеля, и даже предположить не могли, что беда грянет с суши. Именно это так ловко использовали повстанцы.

Когда забрезжил рассвет, дело было почти сделано. Разве что бесследно исчезли губернатор, с молчаливого согласия которого творились многие беззакония на острове, да какой-то плантатор, которому удалось бежать. Серьезной угрозы ввиду малой своей численности эти беглецы для повстанцев не представляли, однако следовало обезопасить себя, и Сэм велел разыскать их, что и было сделано. Рабы видели в нем избавителя от бед, освобождением своим были обязаны вожаку. Впрочем, люди во все времена склонны тянуться к лидеру, будь-то Бог, царь или Сэм. Из толпы раздавались крики восхищения, клятвы верности. Слушая их, Сэм только улыбался. Каким сладким бальзамом орошали бы подобные слова душу иного человека! Но Сэм не был властолюбцем, его совершенно не пьянили похвальбы. Главное – сделать дело. Сэм трезво оценивал обстановку. Понимая, сколь близка желанная свобода и ужасна неволя, из которой они только что вырвались, трезво оценивал условность полученной свободы. Нужно довести дело до конца, иначе все рухнет. Ведь беглецы могут каким-либо образом покинуть остров и обратиться за помощью… Первым делом следует их нейтрализовать. К вечеру беглецы были пойманы и заперты в форте. Среди них (в основном это были плантаторы) оказался и губернатор. Он оказал яростное сопротивление при поимке и безостановочно сыпал проклятиями. Теперь можно малость перевести дух.

За это и принялся островской люд. Всю ночь и последующий день на острове не прекращались кутежи. Столько лет жившие впроголодь, а теперь добравшиеся до съестных припасов своих хозяев, разве могли вчерашние рабы удержаться от соблазна обжорства? Конечно, нет. Запылали в разных уголках острова костры, но теперь мирные: на них жарились и пеклись туши наспех забитых хозяйских свиней. Джин вырвался из бутылки: всю ночь лилось рекой спиртное, добытое из погребов хозяев, всю ночь горлопанили очумелые от радости люди невольничьи шанти или иные знакомые им песни. Чем веселее они, тем дружнее подхватывались окружающими. Хотя певцы из многих были некудышные, однако это никого не смущало, веселье плескалось, бурлило, лилось рекой. У каждого человека бывает свой звездный час, когда он достигает чего-то небывалого в жизни. По меркам других событие, возможно, заурядное, но тот, кто в этот день чувствует себя именинником, твердо уверен в триумфе. Иной король во время коронации да знаменитый полководец после выигранной эпохальной битвы, возможно, меньше радовались, нежели эти оборванные грязные люди, глаза которых сейчас светились счастьем. Для них этот миг стоил десятка коронаций, а победа над своими мучителями была значимей сотни иных, пусть самых выдающихся, сражений.

Блестели не только глаза. Сверкали в лучах костра измазанные свиным жиром губы, щеки, нос. Ветер, поднявший золу, припорошил ею липкие рожи, от чего все выглядели счастливыми чертями. Гулянка продолжалась день и ночь. До утра не дотянул никто: все спали мертвецким сном, выморенные весельем, обжорством, ромом.

Утром третьего дня Сэм призвал всех к делу. Став свободными, они оставались узниками острова. Докатится до иных английских владений весть, что на Барбадосе произошел бунт, сюда прибудут силы, чтобы подавить восстание. Лучшим выходом было покинуть остров, и чем быстрее, тем лучше. Ждать прихода судна – дело безнадежное, покинуть остров на лодках – слишком рискованно, но все же это шанс. Потому-то Сэм и приказал собрать все лодки, сосредоточить их в одном месте, там выставили охрану. Этим исключалась и другая неприятность: вдруг кто надумает похитить лодку и отправиться за помощью на близлежащий остров? Кто-либо из людей лояльных к плантаторам, удайся побег, мог бы решиться на такую крайность.

К вечеру множество лодок свезли на берег залива, и Сэм начал прикидывать, как получше организовать задуманное. Тут оказалось, что многие не поддерживают его идею покинуть остров. Они по-прежнему боготворили его, предлагали ему остаться и быть губернатором, плантатором, кем угодно, ведь они верили ему, считали его добрым, готовы были служить у такого хозяина. Все-таки многолетнюю рабскую привычку трудно сломать. Многие, в основном негры-рабы, понимали, что нигде в здешних краях не найдут себе свободы. Вырвавшись из кабалы здесь, они тут же попадут в нее на другом острове, у другого плантатора, возможно, более жестокого, чем этот.

Жестокое время, жестокие нравы. Эйфория прошла, и Сэм ужаснулся от сознания того, в каком мире, в какое время он живет. Дикая несправедливость: обрести свободу и не иметь возможности ею распорядиться…

Тем не менее отступать не хотелось, мысль о расставании с Барбадосом становилась все более навязчивой. События, развернувшиеся далее, только благоприятствовали этому. Уже вечер спускался на склоны возвышенностей Барбадоса, Сэм размышлял о задуманном, когда к нему вбежал возбужденный Грет. Сэм понял: что-то произошло. Юноша все никак не мог перевести дух.

– Да говори, друг, говори! Не томи!

– Корабль! К острову подходит корабль! – Одним духом выпалил Грет.

Сэм вскочил и, не сказав ни слова, помчался к берегу. Вид судна, вырастающего громадой парусов на горизонте, ошарашил его. Это было так неожиданно, что нужно немедленно принимать решение: как поступить? Что это за судно? Что ожидать от него? Радоваться неожиданному визиту или огорчаться?

Продумывая на ходу несколько вариантов, Сэм отправился в форт, где немедленно переговорил с губернатором. Пообещав, что ему будет дарована жизнь, попытался узнать, прибытия каких судов ожидает губернатор в ближайшее время, с какой миссией они идут сюда. Но ничего, кроме: «Вас всех повесят! Вы еще ответите, собаки!», добиться от него не удалось. Слушая поток проклятий, Сэм сдвинул плечами:

– Ну, что же! Коли вы сами себя не жалеете, почему этим должен заниматься я? Повесить!

Раздраженный Сэм удалился, губернатор был препровожден к месту заточения.

Когда Сэм вышел из форта, остров уже окутала темнота. На берегу его ждали друзья с немым вопросом в глазах: как поступить?

– Подождем лодку с судна, она должна вскоре прибыть. Выслушаем прибывших и примем решение.

Однако время шло, наступила глубокая ночь, стало ясно, что свой визит гости отложили до утра. Тогда Сэм скомандовал:

– Будем захватывать судно! Ночь нам на руку. Терять ее просто непростительно. Они пока ни о чем не подозревают, застать их врасплох – половина успеха. Завтра, когда ситуация для них прояснится, это будет невозможно.

Все зашумели. Одобрением, готовностью отправиться к судну прямо сейчас – были наполнены разговоры. Но Сэм всех успокоил.

– Нужно ждать! Они еще бодрствуют, любой всплеск за бортом, любая неосторожность – и все пропало. Нет! Нужно оказаться на судне ближе к утру. Достаточно времени, чтобы нам подготовиться. За дело, друзья!

Три дня назад сделано почти невероятное, сделано было то, что с уверенностью можно назвать подвигом. Осталась самая малость. Совсем скоро, если удастся, придет свобода. Не условная, а полная, когда все пути и дороги будут открыты и можно будет выбирать любую из них, самую заманчивую.

Увы, в этом мире всегда есть место не только подвигу, но и предательству…

По большому счету Лондон включает в себя три-четыре города. В первую очередь это Сити – экономическая столица и Вестминстер – место обитания короля, бывшего парламента, самых богатых людей города. Аббатство, Вестминстерский дворец, ставший местом заседания судов, а немного дальше, на берегу Темзы, обосновалась королевская резиденция в Уайтхолле, «Белом дворце». Особенно нужно выделить реку, служившую в низовье портом, вдоль нее тянулись кварталы бедноты. Венчал этот ряд Саутуорк, предместье на левом берегу Темзы, узкими улочками и скоплениями таверн, ресторанов, кофеен, театров.

О, театры – отдельный разговор. «Лебедь», «Глобус», «Надежда», «Роза», «Красный бык» – вот их неполный перечень, наиболее популярных в то время в Лондоне. Уж на что Париж, старавшийся быть законодателем мод в культуре, а и тот на это время имел лишь один театр, когда в Лондоне их количество приблизилось к семнадцати!

Так что выбор у графини де Кайтрайт, снова зачастившей в «светские» места и решившей приобщиться к искусству, был большой. Конечно, она выбирала театры попрестижней, чтобы и там удивлять публику своими изысканными туалетами. Созерцание действий, происходящих на сцене – не самое для нее главное. Графиня долго осматривалась вокруг, выбирая из толпы того, кто казался ей интересным, долго наблюдала за ним, взвешивала все «за» и «против» и, если попадалось что-то стоящее, тут же бралась за дело. Нечаянно ронялся платочек, когда мимо проходил облюбованный джентльмен, пустяшная, как бы случайная просьба к незнакомцу – все приносило свои плоды. Кавалеры поплыли рекой. Ночные оргии, дорогие подарки, возможность опять разъезжать по Лондону в дорогих экипажах – графиня вновь возвращалась к былой жизни. Ах, Сленсер, Сленсер! Где он взялся? Сколько времени потеряно, скольких удовольствий лишила она себя из-за глупца! Иногда графине не верилось: с ее-то характером, ее страстью к кутежам такое длительное затворничество! «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей.» Видимо, в этом вся причина случившегося. В этом одном.

Все было прекрасно до той поры, пока во время очередного визита в театр графиня не увидела в соседней ложе графа Сленсера. Чему она больше удивилась? Его неожиданному здесь появлению или необычному поведению? В первую минуту она и сама не поняла. А поведение было любопытным. Графиня привыкла видеть Сленсера замкнутым, даже угрюмым, он весь уходил в дела, кроме которых, казалось, для него ничего в этом мире не существует. Теперь он был таким, каким увидела его когда-то впервые, чем, собственно, и поразил ее. Граф был весел, общителен, рассыпал дамам комплименты, собрал вокруг себя знать, которая таяла от счастья, общаясь с ним.

Это бесило графиню. Она и мысли не допускала, что это ревность, но тем не менее несколько раз ловила себя на том, что глаз с него не сводит. Еще бы! Он был великолепен! Подбитый шелком камзол, мягкие сапоги со шпорами, шляпа с шикарным плюмажем и дорогим камнем. Все, все было в нем замечательно, кроме того, что ранее он отверг ее. И графиня решила отомстить. Отомстить тем, чем обычно женщины стараются отомстить: просто досадить мужчине. Фраза «На большее не хватает ума», казалось бы, грубая и недостойная великосветской дамы, но удивительное дело, проходят века, меняются нравы, женщина творит невероятное: делает поразительные открытия в науке, проявляет чудеса в иных сферах человеческой деятельности, а в отношении с мужчинами новые и новые поколения акселе-раток пользуются зачастую одним, давно испытанным еще прабабушками методом, который, коль уж скоро мы начали прибегать к помощи терминологии, сводится к следующему: «сделать побольнее.»

Графиня не стала исключением, приступив к делу. Очередной щеголь принял ее игру, и она со своим флиртом с ним намозолила глаза Сленсеру в первый же вечер. Несколько раз поймав его взгляд на себе и поняв, что задуманное удается, она порадовалась такому повороту событий. От этого аппетит разыгрался еще сильнее. Хотелось сделать графу «еще больнее».

На следующий день она с трудом дождалась вечера, перебрала все свои мантильи, выбрала самую, на ее взгляд, неотразимую, настолько злоупотребила духами, что целая армия знатоков всевозможных эссенций, мускатов и амбры не смогла бы разобраться, чем же она все-таки себя окропила, и отправилась в тот же театр. И как не хотелось ей казаться равнодушной, все же почувствовала необычайное возбуждение, снова увидев Сленсера. Взгляды их встретились, графиня, поспешно «состроив» равнодушную мину, принялась грациозно обмахиваться веером. Кавалеру, восседавшему в этот вечер рядом с ней, было позволено намного больше, нежели позволяли рамки приличия. Сладостное чувство удовлетворения охватило графиню, когда она краем глаза улавливала на себе взгляды Сленсера. Однако корзина роскошных роз, поставленная пажом у ее ног, породила в душе какое-то иное чувство, чем злорадство и любопытство. Конечно, она не могла удержаться от соблазна прочесть записку, уголок которой маняще выглядывал из пышных бутонов удивительных цветов. Разворачивая записку, она заметила: рука ее слегка дрожала.

«Ежели все это Вы делаете ради меня, то это Вам удалось. Назовите время и место.

Почитатель Вашей Красоты.»

Будь блажен этот миг! Мы уже говорили о минутах триумфа и торжества при выигранном сражении. Это в полной мере можно отнести и к графине в эту минуту. Пробил ее час! Победа пришла к ней.

Но графиня ждать не умела и не хотела этому учиться. Записка только раззадорила ее. Флирт с кавалером принял еще более откровенный характер. Веселость и радость на лице теперь уже были не напускные, а настоящие.

Заметив за спиной пажа, которому, видимо, приказали ждать ответ, она злорадно улыбнулась, потешаясь задуманной выдумкой, и послала своего слугу за чернилами, чтобы нацарапать послание:

«Насколько я знаю, Ваш взор не приемлет иной красоты, нежели красота изрытой канавами и усыпанной мусором строительной площадки, а слух не воспринимает женских речей, предпочитая объяснения нерадивых строителей, грязное рванье которых Вы примеряли, оно Вам так к лицу!

Та, к страстным порывам которой Вы были глухи и слепы».

Паж поклонился и поспешил к своему хозяину, графиня подождала еще некоторое время, полюбовалась отвисшей челюстью Сленсера, когда он прочитал ее записку, и горделиво удалилась в сопровождении своего поклонника, так и не дождавшись окончания спектакля.

Весь следующий день графиня ходила именинницей, радуясь, что «поставила на место» графа. И в то же время признавалась себе, что если вечером не увидит его на привычном месте, то ощутит небывалую пустоту в душе. Себя обмануть нельзя, и графиня уже корила себя за ответ. Она боялась, что шанс будет потерян, а наладить отношения с графом очень хотелось, даже не взирая на былые обиды.

Чем больше графиня думала о Сленсере, тем сильнее загоралась желанием сменить гнев на милость. Она снова стала убеждать себя, что партия была бы для нее блестящей – о такой можно только мечтать. Правда, и об этом она вспоминала не раз, есть неотразимый незнакомец, на которого она тоже сильно рассчитывала, ради которого пошла на траты, послав следить за ним своих людей во главе с Чарли. Отказываться от него не хотелось бы, но в конце концов он никуда не денется, а в случае чего можно будет потом выбрать из двоих более подходящего. Она уже мнила себя супругой одного из них, в роскоши и богатстве – ахнут все знакомые завистники. Но сначала следует не упустить графа. Дальше будет видно.

Можно представить себе разочарование графини, когда вечером она не увидела Сленсера на привычном месте. Как она корила себя за несдержанность, то и дело поглядывала на соседнюю ложу! Но он так и не появился.

На следующий вечер повторилось то же самое. Графиня метала молнии. Человека трудно переубедить в чем-то, заставить изменить свои взгляды. Чего стоило графине в свое время забыть Сленсера, вычеркнуть его из своей жизни! Все, казалось бы, образовалось, он ушел из ее жизни, путь ее без него был не так уж плох, как она вначале предполагала. Но вот новая встряска, новые душевные мучения, которые опять превращают жизнь в пытку. Графиня все чаще думала о минутном порыве Сленсера, понимая, что ничего больше у них не будет, однако совсем терять надежду не хотелось. Благоразумнее было, не меняя привычного образа жизни, просто выждать, наблюдать, как потекут события дальше, чтобы потом уже сориентироваться. Но графиня не умела так поступать. Ее главный принцип – не судьба должна играть с тобою, а ты ею – был применен и здесь. Она подкупила одного из приближенных Сленсера, который за хорошую плату информировал человека графини о ближайших планах своего хозяина, вследствие чего начало получаться так: где бы не появился граф, неизменно он сталкивался там со взглядом, который и смеялся, и дразнил, и манил.

Теперь графиня вела себя более осмотрительно. Откровенного флирта с поклонниками, на грани разврата, она себе больше не позволяла в присутствии Сленсера. Пыталась казаться отчаянно веселой, беззаботной, что, впрочем, ей удавалось. Не получалось только вернуть себе благосклонность графа. Видимо, того задел за живое циничный ответ графини, Сленсер оскорбился. Конечно, граф ни на минуту не вспомнил, что раньше сам точно также ответил на ее порыв. У людей, по обыкновению, в таких случаях короткая память. Как легко забывается обида, нанесенная кому-либо, и как долго помнятся и мучительно переживаются личные обиды! Вот потому-то и началась между графиней и Сленсером своеобразная дуэль. Она отчаянно пыталась «сделать ему побольней», веселиться, задевать его своей беззаботностью, он отвечал тем же, что бумерангом било по самой графине. Как потешалась и злорадствовала она, совсем недавно наблюдая его реакцию на флирт, теперь же нечто подобное, а ей казалось – во сто крат болезненней переживала и сама. Граф веселился, куражился, дарил дамам комплименты, цветы, дорогие подарки, но графиню де Кайтрайт при этом демонстративно игнорировал. Она чувствовала, что он делает это продуманно, чтобы задеть ее, и бесилась еще больше. Особенно угнетало унижение, которое она испытывала. Ей казалось, что все смотрят на нее, смеются, когда веселый граф поразительно учтив со всеми, даже теми, кто стоит рядом с графиней локоть к локтю, но ее при этом как бы совершенно не замечает. Это приводило ее в ярость, доставляло неописуемые мучения.

Она понимала, что коль уж он все это делает ради нее, то дела ее не столь безнадежны. Значит, он не равнодушен к ней, и очень даже возможно, что происходящему нужно радоваться, а не огорчаться. Но это только «возможно».

Так прошло несколько дней, ничего не менялось, графиня уже начала подумывать, не пора ли со Сленсером покончить, перемен на лучшее ждать вряд ли стоит. Вдруг произошло событие, которое, как она с радостью полагала, теперь основательно может повлиять на их с графом отношения да и вообще способно перевернуть всю ее жизнь. Сейчас у нее в руках был козырь, с которым она намного уверенней сможет себя чувствовать в этой игре-войне с графом. Козырем этим было письмо от Чарли. Молодчина, Чарли! Он постарался, поработал не зря. Правда, посылала она его на это дело с одной мыслью: завладеть таинственным богачом. Теперь же получается, что незнакомец вовсе не богач и отпадает сам собой, Чарли, сам того не подозревая, сблизил свою хозяйку с графом Сленсером. Но обо всем по порядку.

Запыхавшийся с дороги, припавший дорожной пылью человек Чарли прямо с порога рассказывал графине, что Берг раздобыл для госпожи ценные сведения, чтобы передать их он выдумал хитрую уловку, которая удалась на славу. И вот он здесь. Гонец вручил графине пакет, получил щедрую награду. Коль графиня снизошла до такой чести, дарованной простому слуге – провела его к двери, то, видимо, много ждала от вестей, которые он принес.

Волнуясь, графиня раскрыла послание, пробежала его взглядом. Конечно, текст насыщен массой ошибок, исправлений, соответствующих уровню Чарли, но разве они могли испортить ей удовольствие?

«Моя госпожа!

Нынче мне довелось узнать нечто очень важное, о чем тотчас спешу уведомить Вас. Мне удалось подслушать разговор человека, Вас интересующего. Судно направляется к острову Барбадос, где он с друзьями собирается освободить из рабства своих дружков. Да, да, не удивляйтесь. Все они – бывшие узники одной тюрьмы, в том числе и тот человек, за которым я слежу. Теперь объясню свой странный поступок, связанный с освобождением узников, о котором я Вам докладывал лично. Все люди на судне, все до единого – бывшие уголовники. Но самое удивительное не это. Оказывается, их в свое время тоже везли на Барбадос с той же целью, но судно захватили пираты. Те и использовали объект нашей слежки и его дружков для перепрятывания пиратских сокровищ на острове, который они между собой называли Зеленым. Точного названия сообщить не могу, привожу лишь его координаты, которые мне удалось раздобыть, покопавшись в их бумагах. (Далее следовали цифры, градусы, минуты, в которых графиня совершенно не разбиралась.) Нашему герою с дружками удалось не просто бежать, а еще и захватить у пиратов их судно, на котором мы сейчас плывем и где я пишу эти строки.

Но и это не все. Мне удалось разузнать, что неизвестно другим на судне. Перед самым отплытием из Дувра я заметил в гавани подозрительного человека, который не сводил глаз с нашего парусника. Он явно им интересовался, делал это крадучись. Когда я приставил острие своей шпаги к его горлу, он рассказал, что послан небезызвестным вам графом Сленсером (на этом месте у графини округлились глаза), поскольку «Эльдорадо» (такое имя носит ныне судно) ранее носило имя «Джина» и являлось судном графа.

Это все, что мне удалось разузнать, но по мере возможности буду держать Вас в курсе событий.

Ваш покорный слуга.»

Графиня еще и еще раз пробежала по строчкам и злорадно улыбнулась. Она сразу же сориентировалась, и через минуту знала, как ей быть. Улыбка снова искривила ее губы. Ну держись, Сленсер! Теперь ты попляшешь под мою музыку!

Бал был в самом разгаре. Дары Шампании и Бургундии лились рекой, слуги не успевали менять блюда – богатый люд гулял. Музыканты со вспотевшими под париками лысинами показывали все свое мастерство, ублажая господ и дам, которые из кожи вон лезли, чтобы продемонстрировать манеры, говорящие об истинно высоком происхождении. Граф Сленсер был, как всегда, весел, общителен, обаятелен. Дамы, столпившиеся вокруг, готовы были пищать от его острот, но лишь игриво прыскали в веера да играли бровями. Графиня де Кайтрайт тоже веселилась вовсю. Не избегала возможности поговорить со многими и, главное, несколько раз язвительно ущипнула в разговоре графа Сленсера, при этом всем своим видом показывая присутствующим, что она абсолютно равнодушна к тому, как граф отреагирует на ее язвинку. Видя, что граф начинает беситься, она порадовалась про себя: дело начато, теперь его только нужно довести до конца.

Улучив редкий момент, когда вокруг графа не было большого скопления народа, графиня оказалась тут как тут.

– Что вы изволили сказать, граф?

Тот удивленно посмотрел на нее.

– Да я, собственно, молчал.

– Как же, как же. Давеча вы уверяли, что являетесь истинным знатоком женской красоты. Нет, нет, почитателем, как вы изволили выразиться. А что же теперь, любезный граф? Что, уже больше не почитаете?