Золотой остров. Часть 3

Григорий Борзенко

Золотой остров. Часть 3

Хотите найти пиратский клад?

Все мы родам из детства. Воспоминания детства самые добрые, самые теплые, самые светлые. Кому-то запомнилась колыбельная матери, кому-то первый школьный звонок, кому-то первое увлечение, со временем переросшее в первую, пусть и трижды наивную детскую любовь. Все это было и в моей жизни. Однако из детских и юношеских воспоминаний мне наиболее запомнилось то, какое потрясающее впечатление произвели тогда на меня прочитанные книги «Остров сокровищ», «Робинзон Крузо», «Одиссея капитана Блада»… Совершенно неповторимый и романтический мир, в который я окунулся при прочтении этих романов, настолько поразил меня, что и спустя годы, став уже взрослым человеком, я так и остался «болен» этим увлечением. Все книги, что я написал, и которые, дай Бог, напишу в дальнейшем, появились на свет благодаря упомянутому, все никак не проходящему, увлечению.

Дальние плавания и необыкновенные приключения, воинственный клич, доносящийся с палубы пиратского судна и жаркая абордажная схватка. Это то, что волнует души многих романтиков. Однако при всем этом существует и нечто иное, что еще больше приводит в трепет любителей приключений и кладоискателей. Я имею в виду клады и сокровища. Не обошла эта страсть стороной и вашего покорного слугу. Сколько литературы мне пришлось перечитать в детстве и юности, чтобы выудить оттуда все, что касалось таинственных историй о сказочных сокровищах, на островах Пинос, Оук, Григан, Кокос и других. Сколько вашим покорным слугой было перелопачено земли в местах, где по рассказам матери раньше находились дома помещиков, спешно бросивших их, и бежавших прочь, от революции семнадцатого года.

Но самое удивительное заключается в том, что мне всегда нравилось не столько искать клады, сколько самому прятать их! Не один такой «клад» я закопал, будучи пацаном, на подворье родительского дома, да замуровал тайком от взрослых в стену дворовых построек, в то время, когда строители уходили на обед. Я не зря взял слово клад в кавычки, поскольку ничего сверхценного спрятать в шкатулки, выпрошенные для этой цели у матери, я тогда, естественно, не мог. Впрочем, это как сказать. Помимо моих «Обращений к потомкам» да дневников, там были и старинные дедовы пуговицы, с выгравированными гербами да годам изготовления, найденные на чердаке, XVIII века коллекция собранных мною же старинных монет, среди которых, помнится, были очень редкие.

Проходили годы, и мысль о самом настоящем, реальном кладе, приобретала все более зримые очертания. Повторюсь: мне хотелось не найти такой клад, а самому спрятать его. Было бы просто здорово, если бы мой клад начал интересовать и волновать кого-то так же, как меня самого увлекали в юности клады островов Григан, Кокос и других. Какие страсти кипели вокруг этих кладов! Какие величайшие драмы разыгрывались при поисках этих сокровищ! Так до сих пор, кстати, и не найденных! Сколько кладоискателей, с горящими от возбуждения и азарта глазами, копались в архивах, выуживая любые сведения обо всем, что касается интересующего их вопроса, а затем лично брали в руки лопату и с трепетом в душе, замирали, когда ее лезвие натыкалось на очередной находящийся в земле камень.

Естественно, что самолично и в одночасье я не мог предложить миру клад, окутанный ореолом подобных легенд. Однако сделал все возможное, а может быть, и невозможное, чтобы моя задумка имела и неповторимую изюминку, и интригу, и, конечно же, тайну! Что это за клад, если его не окружает все, перечисленное выше?! Идея самому спрятать клад, зашифровать координаты этого места и включить его в текст одного из своих книг, родилась, возможно, у меня еще в детстве, когда я исписывал толстые общие тетради своими первыми, пусть трижды примитивными, повестями и романами «Приключения одноглазого пирата», «Приключения на суше», «Морские приключения» и так далее.

И вот теперь, в зрелом возрасте, пришло время воплотить свою мечту в реальность. В каждом из своих романов, из приключенческой серии «Пиратские клады, необитаемые острова», я зашифровал место, где может быть спрятан клад. Это не простая шифровка. Это целая история, умело вплетенная в сюжетную линию, которая и будет являться разгадкой того, где же находится обусловленное место. Сама по себе эта тайна, спрятанная в книге, должна волновать кладоискателей не меньше, нежели сам клад. Чего-чего, а опыт в подобных зашифровках у вашего покорного слуги имеется! Еще в детстве, мы, пацаны, начитавшись о похождениях Шерлока Холмса, зашифровывали друг другу послания в виде пляшущих человечков.

Признаться, в этих, зашифрованных мною местах, реального клада пока нет. Автор приглашает к сотрудничеству банки, спонсоров и других заинтересованных лиц, изъявившим желание предоставить золотые банковские слитки или средства для их приобретения, из которых и будут состоять клады для книг этой серии. Автор и издательство гарантируют им широкую рекламу, размещение их логотипов на обложках книг и другие взаимовыгодные условия.

Но, как мне кажется, если даже такая договоренность с банками или иным спонсорами не будут достигнута, все рано уже сейчас серия «Пиратские клады, необитаемые острова», на мой взгляд, является настоящим подарком, для любителей приключений, романтиков и кладоискателей. Как я любил раньше ломать голову над разгадкой всевозможных логических задачи прочих расшифровок! Хотелось бы верить, что и другие, читая мои книги, познают присущий вашему покорному слуге азарт, пытаясь разгадать тайну неуловимой зашифровки. Пусть сам клад не будет найден, но многого будет стоить и азарт для читателей, которые загорятся желанием все-таки найти в текстах книг серии «Пиратские клады, необитаемые острова», абзацы и фрагменты текста, где зашифрованы реальные места на земле, где лично бывал автор, и точно знает эти места. Они находятся в нескольких странах Европы.

Утешу самых нетерпеливых: в первых книгах серии я совсем легко зашифровал вожделенное место, чтобы у вас была возможность рано или поздно добраться – таки до цели и убедиться, что автор вас не обманул. Но в следующих книгах…

Вы знаете, я не против, чтобы мои тайны волновали многих и после меня. Я просто поражен выходкой знаменитого пирата Оливье Вассера, который во время казни, в последние мгновения своей жизни, уже с петлей на шее, с криком: «Мои сокровища достанутся тому, кто прочитает это!», бросил в толпу, собравшуюся вокруг виселицы, нарисованную им карту с замысловатыми и непонятными надписями по краям. С той поры прошло ни много, ни мало: два с половиной столетия, а ни одно поколение кладоискателей многих стран так и не могут разгадать тайну загадочной карты, которая не перестает будоражить их воображение.

Григорий Борзенко, автор серии «Пиратские клады, необитаемые острова»

На протяжении всей истории существования человечества происходило неисчислимое количество событий, которые для современников казались необыкновенно важными и едва ли не эпохальными. Но проходили годы, столетия, и значимость их блекла. Если потомки и вспоминали о них как о примете прошедшего времени, то лишь эпизодично. Но случались события, перераставшие потом в явления, которые по прошествии веков не теряли своей актуальности, а если и теряли, то о них вспоминали как о феномене, в природе которого затем будет пытаться разобраться не одно поколение рода человеческого. Мы уже упоминали об одном из них – пиратстве. Оно было каким-то параллельным миром, существовавшим и, главное, фантастически процветавшим на фоне иной жизни, со сменами царей и королей, рождением и смертью целых поколений. На время описываемых нами событий приходится едва ли не апогей процветания пиратства. Все сказанное выше относится и к еще одному явлению, на котором автор хочет вкратце остановиться, – к рабству.

Не будем ворошить времена слишком отдаленные, когда оно зарождалось. Ни одна эпоха не обходилась без рабов, будь то времена фараонов или расцвета Римской империи. Европа в Х в. вдоль Эльбы была зоной-посредником в приобретении рабов славян, которых отправляли затем в страны ислама. Крымские татары, начиная с описываемых нами времен, подрядились поставлять русских рабов в Стамбул. Есть спрос – есть и предложение. И никого не смущала моральная сторона дела. Человек, на протяжении многих веков твердо полагавший, что он является самым развитым и высокоорганизованным существом на Земле, как бы задался целью доказать на деле обратное. Честь, достоинство, порядочность, сыновний долг – все отходило на задний план при звоне золотых монет. Да что золото! Дешевые побрякушки, никчемные лоскутки ткани были иногда важнее иных святынь. Невозможно оправдать, но хоть как-то можно понять белых европейцев, которые занимались перепродажей негров, не считая это чем-то зазорным. Ведь тогда негров вообще не считали за людей, вполне искренно называя их самцом и самкой в разговорах. Но сами негры-то! Казалось бы, им следует сплотиться для борьбы с общей бедой, но происходит то, что трудно понять. Народы Африки начинают потрясающую своей циничностью продажу собратьев в рабство. Так, к примеру, конголезцы за коралловое ожерелье или малость вина продавали родителей, детей, сестер и братьев, льстиво заверяя светлокожих покупателей, что это их домашние рабы. Назовите мне иной пример, который бы более емко и убеждающе показал, как низко могут пасть самые высокоорганизованные существа на Земле.

Черная Африка… Извечная слабость в развитии и отсутствие бдительности. Дорого обошлись они народам континента. Для работорговцев Африка была настоящим Эльдорадо. Караваны невольничьих судов двигались к берегам Черного материка. Успех поначалу был фантастический. Стоило лишь сойти на берег, как трюмы судов наполнялись доверчивыми, ничего не подозревающими простаками, обитавшими на побережье.

Позже торговцам «живым шоколадом», как по жаргонному цинично называли негров-рабов, пришлось уходить вглубь, чтобы настичь свои жертвы, которые стали теперь более осмотрительными и менее доверчивыми. Вот тогда-то и пошла в ход хитрость. Европейцы стали натравливать негров друг на друга. Все организовывалось крайне расчетливо и целенаправленно. Приводились в упадок государства внутренних областей – Монопотаму, Конго – и, напротив, процветали вблизи побережья те, которые становились своеобразными маклерами, снабжавшими европейских купцов товарами, а главное невольниками. Тут уж вожди прибрежных областей постарались. Набеги на собратьев – главнейший бизнес. Почти все отошло в сторону, легкость и доступность обогащения затмевала рассудок. Но ведь могла же Сенегамбия торговать слоновой костью, шкурами, пчелиным воском, арахисом. Худо ли, бедно ли – жили. И вот в одночасье все позабыто. Торговля собратьями становится главным источником дохода, все иное – на втором плане. Аппетит прибавлялся непомерно. Количество проданных рабов каждый год возрастает в геометрической прогрессии по сравнению с годом предыдущим. Промысел увлек почти всех: Ангола, Конго, прибрежные области Гвинейского залива.

Европейцам, конечно же, грех было не использовать столь благоприятные обстоятельства. Они чувствуют себя здесь хозяевами, строят пункты работорговли, форты. Одним из первых и наиболее знаменитым был Сан-Жоржида-Мина, воздвигнутый португальцами на Гвинейском побережье еще в 1454 году. Затем посыпались как из рога изобилия форты французские, английские. Сколько слез и горя видели их стены! Сколько трагедий разыгрывалось на судах, увозивших бедолаг навсегда от родных берегов!

Иной земли достигали далеко не все. Путь через океан многим стоил жизни. Страдания людей, загнанных в трюмы-душегубки, тяжело себе даже представить. Чтобы взять посолидней куш, работорговцы старались набить товаром каждую щель, отчего люди задыхались в невероятной тесноте. Солнце плавило даже смолу в настиле палубы. Жестокость по отношению к рабам во все времена удивляет. Человеческая жизнь была ничтожной, она не стоила соломинки, безделицы, огурца. Последний упомянут не случайно. Столько лет прошло, а автор этих строк до сих пор не может забыть вычитанный в детстве случай из истории Востока. Один султан передал в дар другому несколько огурцов. По прибытии каравана (если не ошибаюсь, речь шла о ста пятидесяти человеках) оказалось, что исчез один (один!) огурец. И тогда разгневанный султан приказал распороть животы всем ста пятидесяти несчастным, чтобы посмотреть кто же позарился на этот огурец.

Кто мне расскажет о леопарде, который пытался изнасиловать львицу? Человек же издавна позволял себе подобное баловство. Кто расскажет о какой-либо неправдоподобной жестокости среди животных, каких человек считает никчемной, бессловесной тварью? Кто хоть раз задумался: если бы человека вовсе не существовало на планете, то все живое на ней процветало бы в идеальной гармонии, ничего при этом не потеряв, а только выиграв. Так вот об отношении к рабам на судах, увозящих их в неволю. Когда работорговля станет наказуемой, застигнутые с поличным торговцы, чтобы избежать наказания, выбрасывали за борт вместе с цепями огромное количество рабов, которыми были набиты трюмы.

Но отмена рабства еще не скоро, совсем не скоро. Пока несутся на всех парусах через Атлантику все новые и новые суда, в чьих трюмах томятся огромные партии невольников. На дешевую рабочую силу растет спрос. На золотых и алмазных копях материка, на сахарных плантациях несчетного количества островов в Карибском бассейне рабы умирают от изнурительного труда, на их место требуются новые.

Существовал иной, примечательный для того времени треугольник. Доставив с берегов Африки к землям Нового света невольников, судно скорее спешило к родным берегам (будь то Англия, Франция или Голландия) с грузом сахара, кофе, хлопка, индиго, прочего товара. Выгодно продав товары и на часть денег купив тканей, медную утварь, оловянные блюда, стекло, воротилы уже с новым грузом спешили к берегам Африки, там всю эту мишуру обменивали на живой товар, с которым и устремлялись в очередной рейс туда, где за него будут уплачены огромные деньги. Вот такая нехитрая схема обогащения. На предприимчивых торговцев современники смотрели как на гениальных предпринимателей, которые не утруждают себя добычей сырья или введением фабричного производства, занимаясь прибыльной добычей иного рода. Как и в случае с пиратством, колоссальное состояние семей, и по настоящее время составляющих правящую верхушку Англии и Франции, были сколочены на торговле людьми. Как вы понимаете, это ничуть не смущает неких лордов, считающих себя чем-то гораздо более возвышенными, нежели простой человек.

Пружина продолжала разжиматься, человеческая подлость ликовала. Деградация личности продолжалась. Стоит ли удивляться чернокожему, продавшему в рабство собрата? Кто-то оправдает его тем, что был он тогда едва ли не дикарем. Что с него возьмешь – одни инстинкты. Оставим этот довод на совести сомневающихся. Но Европа-то, Европа, оазис цивилизации! Они, которым с детства прислуга и сонм учителей прививают культурные манеры, правила светского разговора и поведения за столом, утверждая, что поднести плохо надушенный платок к лицу, поправить шляпу неверным движением недостойно джентльмена, почти дикарство. Таким сама мысль продать в рабство своего собрата, даже упоминание об этом должны представляться кощунственными. Увы! Высший разум, очевидно, на то и высший, чтобы додуматься до такого, что низшему и в голову не пришло. Даже легкий звон золотой монеты, доходя до ушной раковины царя природы, непонятным образом превращался в оглушительный звон, который напрочь заглушал многоголосый хор воспитателей. Однако благовоспитанное общество считало, что все-таки есть обстоятельства, при которых можно закрыть глаза на моральные нормы, забыть приличия. Жажда обогатиться доминировала в сознании человека, все и вся уходило на самый отдаленный план, почти всегда главенствовали. Мы можем, конечно, отвести взор, но с непреложной этой реальностью ничего поделать не можем.

И закрутилось колесо! Белый европеец, пуп цивилизации, повез продавать в рабство такого же царя природы, как и он сам, только менее удачливого. Вакханалия торжествовала, все средства были хороши в дикой игре. Все то же, что и в случае с «живым шоколадом»: несчастных измеряли, взвешивали, грузили в трюмы где-нибудь в Бристоле или Лондоне и отправляли прямиком в свои заморские колонии. Единственное, в чем проявилась цивилизация (как-никак образованная Европа!) – это в более завуалированном названии: «товар для Вест-Индии». Сильно сказано, не правда ли? Сразу чувствуется: имеем дело с очагом мировой культуры и образования.

И тут уместна фраза об аппетите, который приходит во время еды. Начинали с бездомных, бродяг, прочей «черни», затем пришел черед неугодных, политических противников, которые зачастую были богаче и умнее тех, кто вез их в неволю. Единственный грех – проигрыш. Что уж говорить о ловкачах-одиночках, насилие возведено в ранг высшей политики. Не будем забывать: дело происходило во время одиннадцатилетнего правления Карла I. Он не придумал ничего лучшего, как распустить парламент. Самые ярые противники были тут же брошены в тюрьмы. Главными советниками короля теперь были: бывший вождь оппозиции Томас Вентворд, возведенный впоследствии в звание лорда Страффорда, и архиепископ Лода. Фанатик, обладающий властью – это что-то страшное, а если этот фанатизм к тому же религиозный, то последствия могут быть непредсказуемы. Тяжелые наказания и казни стали уделом тех, кто хоть самой малостью был неугоден политике Страффорда и Лода. Нетрудно догадаться, что такая обстановка в стране благоприятствовала процветанию рабства. Если сам король отдавал распоряжение, чтобы англичанин англичанина бросал в трюм и вез в рабство, то почему этим не могли воспользоваться ловкачи?

Одним из них был капитан «Барбары» Том Биггс, умело сочетавший обязанности королевской службы со своей выгодой. И приказ короля выполнялся и попутно набивался собственный кошелек. О нехитрых его уловках мы упоминали еще в первой части книги. Все шло нормально, пока в очередном из вояжей буря не расправилась с «Барбарой». Второе судно, находящееся под его началом, «Паж», долго металось в поисках своего спутника. После нескольких дней безуспешного ожидания «Паж» сделал то, что и обязан был по логике событий сделать: продолжил намеченный ранее путь. Спустя некоторое время его якорь уже крепко держал грунт у берега Барбадоса.

Вскоре живой груз с «Пажа» был распродан. И полдня не длился своеобразный аукцион, на который собрались практически все плантаторы острова, прослышавшие о прибытии новой партии товара. Каждый стремился сделать хорошее приобретение. Крепкого сложения мужчины были в особой цене. Одобрительный гул прокатился среди покупателей, когда на продажу был выставлен широкоплечий, внушительных размеров юноша. Спор выиграл один из самых процветающих плантаторов Томас Хорси. Тщедушен, необычайно худощав, в хлипком тельце, казалось, и душа-то еле-еле держится, он, радуясь приобретению, придирчиво осматривал нового раба, рядом с которым Хорси выглядел едва ли не ребенком, удовлетворенно поглаживал свою клинообразную бородку и самодовольно прикашливал.

– Хорош, хорош, подлец! Такой, поди, за двоих жрать будет. Ну, да не беда, зато работать ты у меня будешь за четырех.

Так была предопределена участь Сэма Хогарта.

Самая сильная вещь, способная наиболее убедительно влиять на человека – время. Зачастую люди настолько увлечены чем-то в своей жизни, настолько поглощены какой либо идеей или целью, что, кажется, нет и не будет в мире силы, могущей заставить их думать иначе. Еще не придумано нечто, способное сотворить чудо и отодвинуть на второй план то, что сейчас занимает главенствующее место в мыслях. Но проходит время, человека увлекают новые заботы, и то, без чего, казалось ранее, и жить невозможно, по прошествии времени кажется столь малозначимыми и пустяшными, что вспоминать о нем начинаешь все реже и реже, а иногда и вовсе забываешь. Это же можно сказать о потере близких. Вначале, под воздействием потрясения, думаешь, что и жизнь-то теперь теряет смысл, задаешься вопросом: ради чего все это? Однако гениальнейший из лекарей, время, все ставит на свои места.

Можно однозначно сказать, что весть о смерти Штейлы граф Сленсер воспринял не столь остро, как Уот, не испытал даже десятой доли тех душевных терзаний, которыми перестрадал юноша. Однако он был не просто огорчен. Графу казалось, что мир померк. Лицемерные физиономии высоко светских дам, пытающихся завладеть его сердцем, а попутно и кошельком, настолько резко контрастировали с невинным, добродушным и милым обликом очаровательной девушки, что любые сравнения казались неуместны. Граф досадовал сам на себя, что так и не овладел ею, был твердо уверен, что воспоминания об этих минутах стали бы одними из самых ярких в его жизни.

Однако прошел месяц, второй, третий. Утрата начала сглаживаться в его памяти. Накопление капитала, прочие заботы увлекли графа, жизнь продолжалась. Если о Штейле он почти забыл, то о ее матери никогда и не помнил. Еще в те времена, когда девушка бесследно пропала, а поиски результатов не давали, Сленсер приказал переселить старую женщину из дворца в отдаленный флигелек, но тем не менее поручил слугам присматривать за ней, что было продиктовано надеждой на то, что Штейла все-таки найдется. Вскоре граф о Терезе забыл, ничего же не подозревающие слуги продолжали носить в флигелек пищу, менять белье.

И вот теперь, когда граф случайно увидел ее, прогуливаясь в своем саду, он вспомнил о Терезе и был крайне разгневан.

– Вы полагаете, у меня настолько много денег, что я могу позволить себе содержать совершенно чужих мне людей? Здесь что, богоугодное заведение?

Слугам здорово перепало за внимание, оказываемое старухе. Столько сидела тронутая умом женщина безвылазно в флигельке, и надо же такому случиться, что первая ее попытка выйти на свежий воздух окончилась неприятностями. Граф приказал убрать женщину из дворца «ко всем чертям». Джозеф Гейнсборо не нашел ничего лучшего, как отвезти старушку в монастырь, знакомый ему по совместных с Гоббсом поисках Штейлы.

Игуменья мать Мария приняла новую послушницу, совершенно не подозревая, что она – мать той строптивицы, которая ранее столько хлопот доставила настоятельнице монастыря. Тереза все время молчала, смотрела блуждающим взглядом на хозяйку нового своего пристанища, и та вскоре поняла, что имеет дело с нездоровым человеком. Ну что же, это ее даже обрадовало. Значит, можно будет использовать несчастную для работы, что раньше лежала на Фанни.

И потекли монотонные будни. Молитвы, молитвы, молитвы. То, что так возмущало бурлящую энергией и молодостью Штейлу, ее старушку-мать только умиротворяло. Есть кров, одежда (пусть и сутана – разве это главное?), пища. Что еще нужно для спокойной старости? Бесконечные молебны, способные довести до исступления? Но ведь не будем забывать, что мать – не дочь. Тереза более набожная, тем паче после всего случившегося. Пусть мужчины, более стойкие перед невзгодами, пытаются активными действиями спасти положение. Женщины же спешат при первой беде упасть на колени да обратиться с мольбой к небесному дяде, который бы пришел и решил все их проблемы.

Так и текло время для Терезы. Спокойно и благочинно. До тех пор, пока не появился в монастыре новый неудачливый участник дворцовых игр и интриг. Ее поселили в той келье, где находилась когда-то Штейла. Значит, скоро Фанни снова выполнять привычную работу, опять придет в движение зловещий механизм, не оставляющий несчастной жертве шансов на спасение. Терезе поручили отнести еду для новенькой, что покорная страдалица исполнила безропотно. Вот только когда уже уходила, вдруг неожиданно застыла у двери. Еще не осознавая, что происходит, медленно повернулась и взглянула на потолок…

Тайна, так долго витавшая над Зеленым островом, наконец-то была разгадана. Столько предположений мысленно выдвинул Гоббс, чтобы объяснить самому себе: кто же таинственный убийца? Вначале ему казалось, что это, возможно, какие-нибудь дикари-людоеды, но скоро понял: предположение ошибочно. Особенно удивляла его деталь с драгоценностями. Понятно, за таким кроется что-то весьма необычное и важное, коль убийце не жалко добра, но объяснений найти никак не мог. И вот, наконец-то, наступил миг, когда все решилось. Решилось сразу, в одно мгновение. Притом сразу все. Только лишь подняв голову и взглянув на того, кто стоял перед ним, Гоббс узнал ответы на все вопросы, которые так долго мучили его. В это невозможно было поверить, но перед ним насмешливо глядя стоял… Хэмфри Бернс.

Правда была жестокой. Гоббс содрогнулся, представив, какой жестокой будет месть этого человека. Роберт не мог сообразить, как его бывший коллега смог спастись в той кровавой резне, которую Гоббс устроил для его людей, но факт оставался фактом: вот он, здесь, перед ним, и чувствует себя хозяином положения. А почему бы, впрочем, и не чувствовать? Соблазн выплеснуть в лицо своему обидчику всю накопившуюся злость был, конечно же, велик. Что Бернс и сделал.

Он присел тут же на траву, расслабленно вытянул ноги и удовлетворенно вздохнул. Глаза его смеялись:

– Ну что, Иуда, настал час расплаты?

Бернс упивался подавленным состоянием своего бывшего товарища по ремеслу. Человек, лишившийся в одночасье всего, живет после этого одним желанием – отомстить. Трудно упрекать его за злорадство, когда такой миг наконец-то наступает.

Минута блаженна для того, кто так долго бредил ею. Ведь зачастую подобное мгновенье вообще не наступает, а сознание, что твоя обида осталась не отмщена, приносит человеку большие страдания. Почему-то, когда миг расплаты наступает, обиженный редко сдерживает свои эмоции. Не стал этого делать и Бернс.

– Ну что, Гоббс, большую пользу тебе принесли сокровища, ради которых ты нарушил святое святых – нашу дружбу, законы нашего братства? Согласен, золото кружит голову, но не до такой же степени! Тем, что стоило пота и крови многим, ты решил завладеть один? Вот и поперхнулся, – Бернс покачал головой. – Это же нужно было додуматься, Гоббс! Тебе уготовлено место в истории. Флибустьерство еще не знало злодеяния, на которое ты так легко решился.

– Ты полагаешь, что легко? – Роберт сделал попытку спасти свою шкуру. Благо дело, свидетелей уже не было, можно выдумать самую спасительную версию. – Думаешь, я не отговаривал Бэнкса, он подбивал к подлости команду, думаешь, я не пытался остановить всех?

Хэмфри громко рассмеялся. Хохот был настолько искренним, что он даже позволил себе полежать немного на траве, чтобы прошли колики в животе. Придя в себя и все еще посмеиваясь, поднял на Гоббса глаза, в них прыгали бесики.

– Ну, ну, продолжай, Роберт, продолжай. Чего ж ты остановился, праведная душа?

Бернс снова не удержался от прилива смеха, что совершенно сбило с толку Гоббса, перепутало все его мысли.

– Молчишь, подлец? Да-а-а, эта драма тебя ничему не научила. Чтобы спасти свою никчемную, не стоящую и медной монеты жизнь, ты готов вновь юлить, обманывать, прибегать к уловкам. Отговаривал, говоришь, пытался остановить? – Хэмфри покачал головой. – Я ведь все слышал, Роберт, все. Как ты громче всех кричал, приказывая добивать всех, кто барахтался в воде, чтобы не осталось ни единого свидетеля. «Отговаривал», «пытался остановить»! Ах, Иуда ты, Иуда! Отговаривал он! Эх!

Уловка Гоббса повернулась против него же. Ехидство и насмешливость Бернса сменились злобой. Видно, его здорово раздразнило лицемерие пленника. Взгляд стал суров, лицо – злобным.

– Да, добили вы не всех. Мне удалось проскочить ваш заслон. И хотя спасся лишь я один, желание отомстить вам, сволочам, удесятерило мои силы. Как видишь, с обещанием не стал временить. Остался, правда, ты один, но это дело времени. Можешь не сомневаться: отправишься вслед за своими ненасытными дружками, ничто не спасет тебя. Но торопиться отправлять тебя на тот свет я не буду. Нет! Просто так умереть – слишком большая и непростительная роскошь. Ты умрешь особой смертью, той, которую заслужил своим предательством. Она будет медленной и мучительной. О, я даю тебе слово! Да уйми ты дрожь в коленях, Роберт, уйми! Это не поможет. Жил, как паскуда, поступал, как Иуда, хоть сумей помереть, как человек.

Бернс поднялся, подошел к Гоббсу вплотную и злобно взглянул ему в лицо.

– Что, страшно помирать, Роберт, да? Не хочется умирать? А ведь мои ребята тоже не хотели.

Бернс обошел вокруг пальмы, осмотрел прочность веревки и узлов, удерживающих Гоббса на привязи, и удовлетворенно крякнул.

– Прекрасно, прекрасно. Мне, я вижу, и придумывать-то ничего не придется. Достаточно оставить все, как есть. Ты не просто умрешь от голода, ты узнаешь, что такое унижение. Ты скушаешь прежде жуткой вони, исходящей из твоих штанов, в которые ты столько времени отправляешь свою нужду… Фу, какой кошмар! А ведь на «Джине» у тебя была чистая постель, приличный стол, а? Ты обрек себя на эти мучения своей жадностью. Своей глупостью лишил себя судна, свободы, а теперь вот и жизни. Да-а-а, урок хороший.

Бернс еще раз осмотрел узлы.

– Порядок, не убежишь. – Хэмфри вздохнул, как будто исполнил тяжелую работу. – Умрешь ты от уже начавших гноиться ран. Да, мне действительно предпринимать нечего. Твои дружки сами наказали тебя. Видимо, есть на свете всевидящее око, которое наказывает за грехи. Подыхай, собака!

И Бернс принялся за осмотр воздвигнутых пиратами сооружений, где теперь, по его расчетам, ему придется жить. Гоббс же, хотя и остался сидеть на прежней неописуемо ненавистной и мучительной привязи, подсознательно почувствовал большую перемену в своей жизни. Он хоть и раньше интуитивно был готов к роковому исходу, которым может закончиться необычное его заточение, все же отчаянно надеялся на чудо. Полагал, бывшие дружки убедятся в его непричастности к смертям на острове, поймут, что поступили с ним несправедливо, и освободят от пут, положат конец мучениям. Теперь же эта вера лопнула. Самое страшное – не было никакой надежды на спасение. Совершенно очевидно: на острове они теперь лишь вдвоем, пощады ждать нельзя ни при каких обстоятельствах. Увы, человек этот – хозяин положения, что снимало все вопросы. Так что иллюзией Гоббс себя больше не тешил, а молился лишь об одном: чтобы скорее наступил конец, который избавит от мучений.

А они становились с каждым днем все невыносимей. Голодные обмороки, затекшие руки и ноги, ужасная вонь и чувство изгоя – немытого, испачканного в дерьме, с гноящимися на спине ранами, боль которых усугублялась беспощадно жгучими лучами солнца и нашествием жестоких комаров.

Кстати, о комарах. Они и раньше досаждали Гоббсу, но теперь, казалось, сговорились с палачом-Бернсом (впрочем, палачом назвать его трудно: он и пальцем не прикоснулся к своей жертве) и решили по-своему наказать его. Одни доводили до исступления громким жужжанием, особенно по утрам и вечерам, другие, хотя и летали бесшумно, жалили столь больно даже сквозь одежду, что казались демонами, от которых нет спасения. Довершали этот зловещий ряд комары, которых Гоббс готов был назвать не только демонами, но вампирами, поскольку хотя и были они с горчичное зернышко, но жалили поболее своих собратьев. Они не жалили, а отгрызали по кусочку – на этом месте появлялся струпик, а уж палящее солнце довершало дело.

Прошло несколько дней, Гоббс почувствовал близость конца. Он обессилел до такой степени, что уже не мог говорить. На это просто не оставалось сил. Окажись на острове внезапный спаситель, пройди он совсем рядом, Гоббс не смог бы его даже и окликнуть, настолько он был слаб. Впрочем, какой к дьяволу спаситель? Где ему взяться? Они с палачом одни, и ничего не… Стоп, стоп! А Джон? У него ведь есть координаты острова, он в свое время получил указания от него, Роберта, следовать за сокровищами. Правда, их в пещере уже нет, но все же. Его прибытие на остров сейчас было бы чудом. Джон! Да где же ты, брат? Почему не спешишь исполнять мольбу о помощи?

Конечно, в минуты отчаяния Роберт вспоминал о брате, об их уговоре, и хотя надежда, пусть даже слабая, теплила душу, он понимал: такой исход почти не реален. Ведь брат наверняка не ведает, что произошло здесь, преспокойно продолжает нести службу у графа, полагая, что Роберт в это время занимается привычным промыслом и, следовательно, предпринимать что-то преждевременно. Единственная надежда, что он как-то проведает о случившемся здесь, но как? Кто принесет ему такую весть? Только сами беглецы, улизнувшие на «Джине». Но ведь не помчатся они сразу в Лондон или Дувр, где у него свой человек присматривает за кораблями. А вдруг им действительно взбредет в голову направиться не куда-либо, а именно в один из этих портов? Это была бы большая удача. Правда, он держал Томаса в Дувре на случай иного поворота событий, сам намеревался прибыть в гавань когда-либо в роли победителя, стоя на палубе судна, трюмы которого полны золота. Судьба, однако, распорядилась иначе.

Кровавые события на острове, приговор Бернса заставили на время забыть о Джоне, но мысль о нем бередила душу. Он тысячу раз твердил себе, что зря тешится надеждой на спасительное прибытие брата на Зеленый остров, но как умирающие от жажды в пустыне видят перед смертью мираж благоухающего в зелени источника с живительной влагой, как замерзающему чудится, будто ему в эту минуту кто-то набросил на плечи теплый тулуп, так и Роберту казалось иногда, что он вот-вот увидит на горизонте парус. Однажды сердце его екнуло от волнения: полотнище заполоскалось на ветру. Он переборол в себе волнение да внимательней присмотрелся к горизонту. Оказалось, за парус он принял одну из летящих вдали птиц. Глубоко было разочарование после появившейся вдруг надежды. Другой раз история повторилась – с той лишь разницей, что за парус был принят пенящийся гребень волны. Потом видения повторялись снова, потом еще раз, и еще…

Роберт с трудом поднял обессилевшую голову, мутным взглядом вперился вдаль. Очередной парус-призрак дразнил его, будто стараясь довести до исступления, усугубить страдания. Больно застонав, Гоббс снова закрыл глаза. Ему казалось, он видит смерть. Вот она – совсем рядом, он уже чувствует ее горячее дыхание, может дотянуться до нее кончиками пальцев, попробовать на ощупь. Господи, какая она шершавая! Кстати, почему она шершавая? Странно. Гоббс снова открыл глаза. Как ни странно, видение паруса не исчезло, он увеличивался. Да, видно, крупная птица на этот раз манит-дразнит. Проклятье!

Роберт снова открыл глаза, и до его сознания дошло: на этот раз что-то случилось. Это белеющее впереди светлое пятно непривычно огромно, непохоже на птицу. Холодея от догадки, Гоббс собрался с силами, напряг зрение и вполне осознанным взглядом окинул воды Розовой бухты. В залив медленно, убирая на ходу паруса, заходило огромное судно.

Все в этом мире переменчиво. Так и на Карибах: первые плантаторы были отнюдь не такими, какими они стали в понятии большинства много лет спустя. Поначалу у них не было за душой ничего. Жалкие медяки шли на покупку топоров, кирок, мотыг, ножей и прочей нехитрой утвари. Разбивали учас-тки, собирались группами по несколько человек, и начинался титанический труд. Если готовой к посеву земли было мало, принимались за вырубку леса, мало-помалу отвоевывая у природы все новые и новые делянки. Садили фасоль, картофель, маниоку. Но со временем начали стремительно завоевывать популярность практически на всех островах Карибского бассейна табак, маис, сахарный тростник. Сахар в этом ряду стоял особняком. Популярность его была необыкновенной. Он внес огромную лепту в дело колонизации края.

Времена, когда слуг и рабов у плантатора было мало и сам он трудился наравне с ними, безвозвратно уходили. На смену им пришли другие люди, только и умевшие, что доставать из своего тугого кошелька монеты для покупки земель да рабов, чтобы потом снова набивать кошельки. Маховик стремительно набирал обороты. Все завязывалось в тугую логическую цепочку: аппетит разгорался, плантатору хотелось новых прибылей, которые становились возможны при расширении производства. Для этого требовались новые площади под землепользование, а следовательно, и новые руки. Возникала необходимость в нескончаемом потоке рабов.

Маленькой песчинкой в нем был и Сэмюэль Хогарт, купленный мистером Хорси для работы на своих плантациях. Сэму доверили трудоемкую работу: перевозить тростник на мельницу, где он сразу же размалывался. Телег у Хорси было мало, потому-то Сэму задали бешеный темп. Он грузил тростник на телеги, спешил к мельнице, там мигом управ-лялся, чтобы сразу же возвращаться на плантацию за очередной партией. Хорси похвалялся в своем кругу выжать из крепыша все, строжайше приказал надзирателям особо присматривать за этим рабом, не давать ему ни малейшего спуска. Услужливые надзиратели спешили поддобриться к своему хозяину и такие приказания исполнять умели. Сэм почувствовал на себе их прыть, когда наклонился осмотреть колесо, которое начало тереться. Сильный удар надзирателя плетью наотмашь разодрал рубаху, а под ней и кожу. Как жаль, что несколько надзирателей находились неподалеку и бросились усмирять строптивого раба! Сэм успел нанести только один удар, но он был мощным: переносица ретивого исполнителя воли хозяина оказалась перебита. Поставленный на место зазнайка так и остался на всю оставшуюся жизнь с искривленным носом.

Для Сэма первое знакомство со здешними нравами оказалось слишком жестоким. Благородство, справедливость были здесь не в почете. Собственно, какая справедливость в отношении с рабом? Даже звучит смешно. Раб – тварь бессловесная, у нее одно право – работать. Бросит хозяин кусок хлеба – спасибо, решит для острастки засечь до смерти – на то воля Божья. Возразить что-либо – неслыханная наглость, а чтобы дать волю рукам… И кого волновали при этом чувства раба? Ненавидь, плачь, бейся головой об стену, но ты бессилен. А уж если кто-нибудь поднимался до протеста – пусть самого маленького, невинного…

Когда Хорси узнал о случившемся, то едва не потерял дар речи. Он задыхался от гнева, оскорбление надсмотрщика воспринял как личное, усмотрел в нем вызов себе и тем порядкам, которые так устраивали его и таких как он на Барбадосе. Дурной пример заразителен, сегодня раб расправит плечи – завтра жди неприятностей. Разум подсказывал: казнить негодяя, чтобы другим не повадно было, но уж очень жалко терять такой добротный товар, за него и уплачено немало. Хорси как-то наблюдал за новеньким издали и залюбовался его работой. Парень был силен, все играло в его руках, казалось, он соскучился по работе и был рад ей. Убивать его теперь не хотелось.

Но нельзя не наказать. А в этом мистер Хорси был на острове признанным мастером. Можно сказать, что он был «гурманом» в этом деле. Наказания для своих провинившихся рабов выбирал изысканные, даже утонченные. Иногда жертвовал рабом, что приносило убыток, но зато доставлял наслаждение душе. Созерцание страданий наказуемого тешило, дарило удовольствие. Любил Хорси осуществлять экзекуции в одном из самых людных мест на острове, как бы желая порисоваться перед островитянами своей удалью. И, конечно же, в назидание другим рабам, чтобы не смели дерзнуть поднять голос против хозяина.

Сэм легко отделался – мистер Хорси, видимо, решил поберечь столь добротный товар и применял для его усмирения далеко не самое жестокое из того, что имел в запасе. Сэм был привязан к дереву и при стечении достаточного количества зевак отстеган. Старался один из надзирателей, Хорси стоял в сторонке и, прищурив свои узкие глазенки от удовольствия, наблюдал. Когда рука карающего занемела от перенапряжения и он опустил ее, чтобы перевести дух, Хорси сделал знак – мол, достаточно. Толпа, зная слабость мистера Хорси, ибо не впервые присутствовала на подобном зрелище, замерла в ожидании самого интересного. «Изюминку» Хорси обычно оставлял для себя.

Он подошел к Сэму поближе. Спина раба являла собой сплошное кровавое месиво. Хорси достал припасенную заранее смесь лимонного сока и испанского перца, чтобы обильно намазать ею спину Сэма. Стоны наказуемого палачу казались возвышенной музыкой.

Как жаль, что процедура заняла до обидного мало времени. Хорси почти не успел отвести душу. Ну, ладно, дело сделано, и черт с ним! Для первого раза наука достаточная. Ноги и руки целы, это главное – товар можно считать неиспорченным. Спина – мелочь, заживет. Мучительное жжение, усугублявшееся беспощадно палящими лучами солнца, было не в счет. Душевная боль, острое чувство несправедливости, морального унижения и угнетения – тоже. Конечно, юноша и раньше видел несправедливость, бывал в массе всевозможных передряг, но еще никогда ему не приходилось сталкиваться со столь вопиющим беззаконием. Взгляды прохожих, реже сочувствующие, в основном – ехидно-насмешливые и злорадные, были в этой экзекуции самым обидным.

Незачем, очевидно, лишний раз вспоминать, как охотно средневековые магнаты разглагольствовали о прибылях, как алчны были в их заполучении, но как легко переступали эти свои интересы и обращались в разнузданных самодуров, калеча и убивая рабов. Удивляться тут незачем. У богатых, как говорится, свои привычки. Богач не умеет и не хочет чинить вещь, ему легче выбросить ее. Чудовищная жестокость наказаний превращала людей в калек.

Рабы болели, умирали, а плантаторы тратили деньги на покупку новых. Достаточно малую толику этих затрат пустить на более сносное питание уже закупленной рабочей силы, не подрывать ее здоровье бессмысленными издевательствами, и сколько бы средств было сэкономлено! Но, увы…

Продолжалась вакханалия насилия, Сэм не переставал удивляться ей. Прошло немало времени, прежде чем он снова приступил к работе. Уже не встревал в конфликты с надзирателями, но его бесила жестокость, жестокость и еще раз жестокость – доведенная до идиотизма.

Справедливости ради нужно сказать, что иной раз случалось и по-другому здесь, на Барбадосе. Но даже примеры более гуманного отношения к рабам все равно замешивались на жестокости, но лишь более расчетливой. Один из соседей мистера Хорси своеобразно «берег» своих рабов: кастрировал их, избавлял от мешающих работе инстинктов. Рабынь же при беременности наказывал таким образом: чтобы не повредить плод, в песке вырывали яму, будущую мать ложили так, чтобы живот с плодом оказывался в ней, и преспокойно пускали в ход плеть. Зато будущему рабу хозяина не будет причинен вред. Трогательная «доброта», не правда ли?

Сэм видел все, и хотя ни во что теперь не вмешивался, внутренний протест в нем рос с каждым днем. Гордой, свободолюбивой личности переносить то, что выпало на долю Сэма, намного тяжелей, чем человеку более уступчивому, слабому, смиряющемуся перед волей обстоятельств, безропотно несущему свой нелегкий крест. Ему досаждал не столько тяжелый труд (за долгое время в тюрьме Сэм истосковался по работе), сколько унижения, которые рабу нужно терпеть ежедневно. Спасения от них не было. Будь образцом прилежности, трудись, как вол, но все равно не раз и не два за день надзиратель найдет причину пнуть, пройтись нагайкой по спине. Сэма, после случая со сломленным носом, надзиратели старались не трогать, но он, правда, повода не давал. Видя, что этот громила не подарок, хозяйские холуи предпочитали с ним не связываться. Работает, ну и черт с ним! Отыграться можно на ком-то другом, благо, рабов, безропотно переносивших побои, множество.

К ним относился и Грет Фентон, юноша с постоянно грустным лицом, удручающе угнетенным видом, Сэм подружился с ним последнее время. Видя, как тоскует бедняга, Сэм поделился ломтем своей и без того скудной пайки, которой и одному хватало с трудом, а зачастую и вовсе не хватало, поддержал. О, поддержка была юноше необходимей всего. Таким, как он, приходилось туго. Сыновей обеспеченных родителей плантаторы не любили особо, доставалось им вдвойне.

Безумный юношеский романтизм, жажда приключений и странствий сыграли с Гретом злую шутку. Джентльмен, которого он повстречал однажды на одном из рынков Ливерпуля, своего родного города, поманил его богатством, которое ждет в заморских землях. Целая толпа зевак, собравшихся вокруг незнакомца, в один голос одобрила намерение отправиться через океан. Грет поддался всеобщей эйфории и сразу же, не предупредив родителей (Господи, Господи! Какая это уже по счету жертва юношеской пылкости и романтизма!), последовал за добрым джентльменом. Нетрудно догадаться, что по прибытии на Барбадос Грет, как и остальные легковеры, был продан плантаторам. А отношение к ним было еще более жестоким, чем к неграм-рабам, которые будут работать на плантатора всю жизнь, отчего и беречь их нужно больше, чем этих выскочек, купленных всего лишь на несколько лет. Чаще срок был равен семи годам. Но и по его истечении лишения несчастных не заканчивались. Расчетливый плантатор продавал бедолагу другому плантатору, и все начиналось снова. Зачастую кабала повторялась многократно, неволя тянулась многие и многие годы.

О, к каким только уловкам не прибегали плантаторы, чтобы блюсти свою выгоду! К примеру, ловко использовали неписаное среди английских колонизаторов правило (ими же и придуманное), что каждый, задолжавший двадцать пять шиллингов, должен продаваться в рабство. Англичане издавна привыкли отмечать празднества обильной выпивкой и сытной трапезой: плантаторы же в разгар гуляния, когда чувство осторожности притуплялось, щедро приглашали за стол рабов и слуг, разумеется, не бесплатно. Когда наступало похмелье, люди начинали понимать, что произошло. Платить зачастую было нечем, и срок кабалы продлевался сам по себе. Иногда год рабства таким образом растягивался на многие, бесконечно длинные годы.

Грету казалось, что он не вынесет бесконечного кошмара, грустные мысли, одна ужасней другой, одолевали его. Он поделился ими с Сэмом, когда они волей обстоятельств остались вдвоем. Никто не мог подслушать юношу. Ожидая от друга участия и понимания, Грет был ошарашен ухмылкой Сэма, поначалу воспринял ее как обиду. Но тот по-дружески похлопал его по плечу:

– Э-э, да ты, брат, я вижу, совсем духом пал. Под старость будем плакаться, а сейчас-то, в наши годы! Не-е-ет, брат, нет, сдаваться воле обстоятельств не надо. А почему бы нам не опрокинуть к чертям собачьим все укоренившиеся здесь устои? Почему бы не взять за бороду старика Хорси да не подвесить его за нее на дереве, где он так любит истязать свои жертвы? Не смотри, не смотри ты на меня так, будто я умом тронулся. Знаю, дело не только в этом подонке. Есть и другие плантаторы, есть губернатор с его отрядом, фортом и оружием. Но любой силе противостоит другая сила. Главное, все продумать и организовать. Думаешь, эти месяцы я только о том и думал, как бы побольше тростника на мельницу перетаскать? Нет, брат. Размышлял над тем, что давно задумал, и намерен совершить во что бы то ни стало. И ты знаешь, кое-что интересное я придумал. Слушай внимательно…

Тереза застыла в оцепенении. Казалось, уже ничто в этом мире не сможет удивить ее. Ан, нет! Меньше всего ожидала женщина увидеть то, что так ее изумило. Впрочем, «удивить», «изумить» – слова из другой жизни. Нынешнее ее существование – серое, унылое, обходилось без них. Мир для нее исчез, после страшного потрясения она как бы провалилась в небытие. Однако увиденное отрезвило ее.

Тереза долго с оторопью смотрела на диковинные цветы, которыми был расписан потолок. Иногда какое-либо воспоминание о прошлом, случайный предмет, подвернувшийся под руку невзначай, но говорящий о многом, возвращают человека к жизни, действуют сильнее любого лекарства. Кризис, спровоцированный потрясением, другим таким преодолевается. Это полностью относится к описываемому случаю. Возбужденная неожиданным открытием, старая женщина почувствовала, как светлеет ее разум, как силы возвращаются в тело, еще минуту назад казавшееся ей чужим, когда она мысленно готовилась к своему последнему часу.

Умереть? Нет, нет! Только не теперь! Не теперь, когда у нее в руках нить, ведущая к Штейле. Доченька! Это, конечно, ее рука. Чья же еще? Никто в мире не мог так передать хитросплетение дивных линий-лепестков. Все так же, как и дома. Сходство рисунка поразительно! Нет-нет, Штейла была здесь, она нанесла на потолок этот узор!

Но как? Как она могла здесь оказаться? Дочка не отличалась особой набожностью, за что мать часто журила ее. Это же так очевидно: чем чаще будешь устремлять молитвы к Господу, избавителю страданий, тем больше надежда быть услышанной и вера в то, что защитит он, избавит от страданий, одарит своей божественной лаской. Возможно, девочка ее наконец-то поняла и решила посвятить себя службе Господу. Но где, где же она сама?

Странный вид послушницы, принесшей еду, сначала озадачил новую обитательницу келии, в которой когда-то жила Штейла, а когда трясущаяся от волнения Тереза еще и бросилась к ней со словами: «Где, где моя дочь?», та и вовсе испугалась.

– Какая дочь? Да отстаньте от меня! Безумцы. Боже. Здесь что, все душевнобольные? Игуменья ненормальная, теперь эта… Прочь, прочь с глаз! Я доберусь еще до вас! Дайте только вырваться из этой клетки. Догадываюсь, кто меня сюда упрятал, я расквитаюсь со своими врагами! Погодите, мои люди разыщут меня, они…

Но Тереза уже не слушала ее. Она со всех ног спешила к игуменье. Сейчас, сейчас она получит ответ на все свои вопросы. Что могла объяснить ей истеричка, которая едва не набросилась на нее? Она наверняка знать ничего не знает, новичок в монастыре, еще и ведет себя как-то странно. А вот настоятельница в курсе всего, что происходит здесь, она наверняка знает о Штейле и непременно расскажет Терезе о дочери. Штейла! Милая доченька! Мысль скорее увидеть ее сводила старую женщину с ума. Как сладостен миг надежды, как томительны минуты ожидания, какой радостной будет встреча! Терезе казалось, что сердце вырвется у нее из груди от волнения, дыхания не хватит – слишком стремителен и тороплив был шаг. Нет, умереть и не увидеть Штейлу – безумие! Она пошла медленней, но это утомляло Терезу еще больше. Только ступила на первую ступеньку каменной лестницы, а душой уже была в келии игуменьи. Сейчас, еще немного. Штейла, конечно, где-то здесь. Она непременно здесь!

Вот и храм инокини. Сердце Терезы клокотало. Сейчас, сейчас…

Мать Мария, поняв состояние послушницы, широко открыла глаза от удивления. Она до сих пор не видела ее иначе, как угнетенной, с мутным равнодушным взглядом. И вдруг такая перемена! Тереза собранна, походка торопливая и твердая. В ней трудно было узнать человека, который несколько минут назад пошатывался, рискуя в любой момент упасть, а руки безвольными плетями свисали вниз. Сейчас же они крепко вцепились в угол огромного дубового стола. От неожиданности игуменья даже несколько отпрянула.

– Что случилось? Благочинная сестра моя, что так взволновало вас? Успокойтесь, успокойтесь, ради Бога! – У игуменьи больно кольнуло под сердцем, она почувствовала приближение чего-то неладного.

Тереза с трудом переводила дух. Наконец, она выпалила:

– Где Штейла? Где моя дочь?