Дракон должен умереть. Книга I

— В начале осени еще не очень.

Он почувствовал ее губы, скользнувшие по его уху.

— Поедем с нами, в Рейнгар. Там не будет холодно. Я обещаю — не будет...

— Мэри...

— Поедем.

Он прикрыл глаза — и успел подумать, что Рейнгар — это лишь немного на юго-восток. Он заедет туда. Ненадолго. А потом — сразу на север.

Сразу.

***

— Милорд...

— Ленни, не спорь, пожалуйста. Я уже все равно пообещал.

— Ей?

— Не только.

Ленни стоял в дверях с охапкой одежды, принесенной от прачек, такой большой, что сверху виднелась только копна волос — и глаза.

«Лучше б и их не было видно», — с досадой подумал Генри.

— Милорд, но вы же должны были ехать на север, — тихо сказал Ленни.

— Я и поеду. Просто не сразу.

Ленни стоял в дверях и мял пальцами лен, бархат и сукно.

— Генри, — сказал он совсем тихо, но твердо. — Поехали в Тэнгейл.

Генри резко вскинул голову и посмотрел прямо в эти несносные голубые глаза, сверлящие его поверх горы тряпья.

— Ты забываешься, — прошипел Генри.

Голубые глаза вгрызались в него непоколебимой честностью.

— Ты поедешь в Тэнгейл, — бросил Генри, отворачиваясь. — Один.

Ленни прикрыл глаза, перехватил одежду — теперь над ней торчали только его кудри.

— Да, — глухо раздался его голос из-за тряпок. — Конечно, милорд.

***

Они поехали в Рейнгар — шумной пестрой компанией. Мэри тоже ехала верхом, крутилась в дамском седле, пытаясь улыбнуться всем и каждому, кокетничала, смеялась. Генри остался в самом конце колонны, подальше от звука ее голоса. Ему было не по себе после того, как он отослал Ленни в Тэнгейл. Это был нехороший разговор. Неправильный.

Все было неправильно.

«Переночую с ними, — подумал Генри, подгоняя лошадь, чтобы догнать остальных. — Переночую — и завтра поеду на север. Пора».

Он по-прежнему носил дракончика, вырезанного Джоан, в нагрудном кармане. Перед отъездом Генри положил туда все письма Мэри — и места в кармане стало очень мало. Вечером, в трактире, где они остановились на ночлег, Генри выложил дракона на стол, чтобы назавтра положить в наружный карман куртки.

Но утром к нему совершенно случайно зашла баронесса — и дракончик так и остался лежать на столе в темной и душной комнате.

***

Генри прожил в Рейнгаре два месяца. Постепенно остальные члены компании разъехались, кто куда, и вдали от шума и блеска столицы Мэри стала еще мягче, нежнее и постояннее. Она была только с ним, только его, только для него...

Так продолжалось до конца осени, когда Мэри решила наконец вернуться к своему дорогому мужу. Генри уговаривал ее остаться, умолял ее, но она была непреклонна. Она вернула Генри все его письма, поцеловала в щеку — и уехала в свой замок.

Зимой Мэри всегда была верной и любящей женой.

Генри, внезапно осознавший, что он невесть что делает в доме у почти незнакомых ему людей, тут же уехал. В Тэнгейле, он встретил взгляды матери и Ленни, молчаливые и от того особенно давившие на совесть. Неожиданно Генри вспомнил, что оставил дракончика на столике в безвестном трактире, и почему-то это страшно раздосадовало его. Он даже подумывал о том, не вернуться ли в этот трактир, чтобы попытаться отыскать фигурку — но в конце концов собрался и ушел в горы.

На дворе стояло самое начало зимы.

***

Его никто не встречал. Когда Генри вошел в маленький домик, ему стало холодно, хотя внутри было хорошо натоплено. Сагр ничего не сказал ему и только кивнул в знак приветствия, Джоан что-то буркнула под нос и тут же исчезла за занавеской, откуда не появлялась до самого ужина. Ели молча.

Встав из-за стола, Генри решил, что больше не в состоянии это выносить, и вышел чуть-чуть проветриться. Но на улице дул резкий ледяной ветер, и он вынужден был тут же вернуться в дом. Генри еще немного посидел за столом, а потом пошел устраивать спальное место в привычном углу. Сагр, проходя мимо, сухо пожелал ему спокойной ночи, Генри так же сухо ответил. И больше не было ни звука.

В молчании прошла неделя. Генри чувствовал себя отвратительно. Ему впервые в жизни было неуютно в этом доме, да и история с Мэри тоже давала о себе знать. Генри по-прежнему страстно ее желал, и чем больше он ее желал, тем холоднее он становился, а чем холоднее он становился, тем сильнее он ее желал. Он уходил на целые дни в горы, невзирая на мороз и снег, и возвращался разбитым и угрюмым — а в доме его встречали такие же угрюмые лица. Генри хотел вернуться в замок — «раз ему все равно здесь не рады» — но там его ждали укоризненные глаза матери. И их он тоже видеть не хотел.

В тот день Генри вернулся раньше обычного, поскольку началась метель. Сагр работал во дворе, но Генри уже слишком замерз и устал, чтобы остаться ему помочь, и пошел сразу в дом. Войдя, он остановился, снимая теплую куртку, повернулся — и увидел, что Джоан сидит за столом и читает его письма. Генри громко вздохнул, она подняла глаза и побледнела. Некоторое время стояла гробовая тишина. Наконец Генри очень медленно и очень тихо спросил:

— Как у тебя оказались эти письма?

Джоан молчала.

— Джо, — сказал Генри еще медленнее, — как они у тебя оказались?

— Я, — начала девочка, но у нее совершенно пропал голос, как будто она долго кричала на морозе, — я залезла в твою котомку.

— Зачем?

Она опустила глаза.

— Джо! Зачем?

— Я хотела, — прошептала она, — хотела найти своего дракончика.

Генри вздрогнул.

— Хотела забрать его у тебя.

— И ты решила выкрасть его? А раз не удалось украсть дракончика, то ты решила украсть письма?

Джоан замотала головой.

— Я хотела, чтобы ты решил, что он пропал, —начала она, запинаясь. — И тогда ты бы начал его искать, и не нашел бы, и тогда, я думала, ты понял бы... — она всхлипнула. — Я залезла в котомку, но там было полно этих дурацких писем, и я сначала просто вытащила их... А потом... Я подумала...

— Что ты подумала?

— Я подумала, что, может, если я посмотрю, что в них, я узнаю, почему тебя так долго не было, — шепнула она.

— И что? Узнала? — спросил он жестко.

Она подняла взгляд, и ее глаза вспыхнули.

— О, да! Узнала! Много всего интересного! О тебе и о... ней, — последнее слово Джоан прошипела язвительно, с вызовом глядя на Генри.

На мгновение он замер. А потом шагнул к Джоан и с силой вырвал письма — она покачнулась и упала назад, ударившись спиной о книжную полку. Она лежала, глядя на Генри широко раскрытыми глазами, а потом вскочила, с небывалой силой отшвырнула стол в сторону, попав ему при этом по ноге, и выбежала за дверь.

Генри услышал, как Сагр окликнул ее на улице, потом раздались шаги. Дверь распахнулась, и Сагр влетел в дом вместе с облаком морозного воздуха.

— Что случилось? Что, случилось, Генри?!

Он молчал. Сагр выругался и выскочил из дома.

Генри долго не двигался, глядя прямо перед собой. Потом он понял, что ему очень не удобно стоять, и с удивлением обнаружил, что ножка стола так и лежит у него на ноге. Генри поднял стол и стал собирать с пола рассыпавшиеся письма, от которых все еще пахло духами Мэри.

Сагр привел Джоан затемно. Она сразу скрылась за своей занавеской. Сагр принес ей туда кружку отвара, потом вернулся к столу, за которым сидел Генри, приготовил себе небольшой ужин, молча поел и тоже пошел спать, так и не сказав ни слова.

Наутро, за завтраком, к которому Джоан тоже не вышла, Генри решил положить всему этому конец.

— Надо уходить отсюда, пока все не замело, — бросил он нарочито небрежно.

Сагр молчал, глядя в свою миску. Генри повернулся в сторону занавески и услышал оттуда многообещающее шуршание. Занавеска отодвинулась, и Джоан подошла к ним. Генри вздрогнул, увидев ее лицо, но все же собрался с духом:

— Джо, — начал он сухо, одновременно пытаясь загладить свою вину и совершенно не собираясь этого делать. — Прости меня за... вчерашнее.

Она молчала.

— Нам пора отправляться в Тэнгейл, — продолжил Генри слегка раздраженным тоном. Ему надоело их молчание.

Джоан смотрела на него в упор.

— Я никуда не пойду, — сказала она наконец монотонным, бесцветным голосом.

Генри поднял брови.

— Я никуда не пойду, — повторила Джоан куда-то в пустоту и снова скрылась за занавеской.

Генри посмотрел на Сагра, но тот продолжал молчать.

— Ну и отлично! — Генри швырнул ложку на стол. — Прекрасно! Значит, уйду один.

Спустя несколько часов Генри вышел из дома, на прощание хлопнув дверью так, чтобы они точно знали, насколько он зол.

***

Вернувшись в Тэнгейл, Генри почувствовал, что не может находиться с матерью под одной крышей. Он поехал по знакомым, кочуя из одного замка в другой, от одних друзей и к другим. В конце зимы Генри снова встретил Мэри, и она обратилась к нему с такой нежностью и лаской, что на несколько недель Генри почувствовал себя совсем счастливым. И только спустя месяц он стал замечать, что каждое утро, просыпался ли он один, или в объятиях Мэри, у него возникает странное, неприятное чувство. Через несколько дней Генри вспомнил, что точно так же чувствовал себя в детстве, когда в чем-то был виноват и не мог набраться смелости, чтобы показаться родителям на глаза.

Возможно, дело было в том, что он спал с замужней женщиной? При всей своей прелести это не совсем соответствовало общепринятым нормам морали. Но в конце февраля Мэри снова уехала к мужу, а чувство так и не прошло. На этот раз Генри не пробовал удержать баронессу — ему этого не очень и хотелось. Чувство вины все усиливалось, и от этого любые приятные ощущения становились совсем не такими приятными. Кроме того, общество Мэри стало ему надоедать. Общение с ней, за исключением общения в постели, начало казаться Генри односторонним и скучным. Он перестал реагировать на ее игры в горячо-холодно, и Мэри стала все больше и больше к нему льнуть, что оказалось совсем не столь прекрасным, как он думал в начале их романа. Когда они наконец расстались, Генри почувствовал облегчение.

Однако Мэри уехала, а чувство вины по-прежнему не отпускало его, и стало окончательно ясно, что дело совсем не в ней.

Генри вернулся в Тэнгейл. Леди Теннесси встретила его вполне дружелюбно, хотя была и не очень разговорчива. Дав ему прийти в себя, а снегу — окончательно растаять, она как-то за завтраком спросила его:

— Как там Джоан?

Генри долго смотрел на свою мать, а она — на него, и брови у нее были подняты точь-в-точь как у Генри, когда он ждал ответа на какой-нибудь каверзный вопрос.

Через два дня Генри уже был в пути.

***

Это было самое тяжелое путешествие в его жизни. Погода стояла прекрасная, пели птицы, светило солнце, журчали ручьи, но каждый шаг давался Генри с невероятным трудом. Он не знал, что скажет Джоан, когда придет. И он не знал, захочет ли она его слушать, даже если ему будет, что сказать.

Генри простоял под скалой куда больше времени, чем обычно, собираясь с духом, пока солнце не стало клониться к закату. Наконец он пнул себя мысленно в последний раз и начал долгий подъем вдоль отвесной каменной стены.

Его снова никто не встречал, но на этот раз Генри это не удивляло. Когда он вошел, в домике было очень тихо. Сагр раскладывал на столе остатки высушенных трав, Джоан сидела на полу спиной ко входу, разбирая какие-то книги. Когда Генри вошел, осторожно прикрыв за собой дверь, Сагр поднял глаза на звук, а Джоан обернулась.

Какой-то малой толикой своего сознания Генри заметил, что Сагр молча прошел мимо него, снял с вешалки плащ и вышел на улицу. Но он не мог проследить за ним даже глазами, потому что все остальные его мысли заполнило лицо Джоан.

Он думал, что знает людей и мир. Он думал, что многое уже повидал и ко многому привык.

Но он никогда бы не мог предположить, что человек может так измениться за несколько месяцев.

Ее лицо было очень худым и очень бледным. Ореховые глаза над проявившимися скулами казались очень большими, а тонкие губы на фоне белой кожи — очень яркими. Она поднялась, пока он стоял, оглушенный и остолбеневший, и Генри увидел, что она еще выросла и сильно похудела. Длинное шерстяное платье, одно из тех, что связала ей сама леди Теннесси, еще больше подчеркивало эту худобу, делая девушку, стоявшую перед Генри, эфемерной. Да, именно девушку, потому что за эту зиму Джоан совсем перестала быть девочкой.