Помоги проекту - поделись книгой:
– Юн Сан, – обращаюсь я к нему, и он расплывается в широкой улыбке, от которой его глаза превращаются в две маленькие щелочки. – У нее боли в животе…
– Ага, понятно, – прерывает он меня.
– Хмммм.
Он поджимает губы.
– И что вы думаете?
– Не уверена. Но ей не было ничего назначено от боли. Вы не против внутривенного дилаудида?
– Ага. Хмммм. Нет. Одна доза дилаудида, один миллиграмм – введете?
– Да! – радостно соглашаюсь я, потому что теперь Шейле не придется ждать, пока врач введет предписание в компьютер самостоятельно. Я направляюсь вниз по коридору в запертое помещение, где хранятся наркотические препараты. Вбиваю код, после чего ввожу свой личный на клавиатуре автоматизированного шкафа распределения медикаментов. Со всех ног возвращаюсь назад, остановившись у своего компьютера, чтобы заполнить нужную форму. Со всеми формальностями лучше разбираться сразу, а то потом непременно забудешь, тем более что речь идет о наркотиках. Нужно, чтобы все сходилось, иначе это может выглядеть даже как кража. Я записываю, что обезболивающее назначил врач и что Шейла вовремя получила необходимую дозу.
Закончив, хватаю пластиковый пузырек с дилаудидом и откручиваю крышку. Достаю стеклянную ампулу с препаратом и снимаю пластиковый колпачок. Спиртовой салфеткой протираю верхнюю часть ампулы, вставляю туда иглу шприца, переворачиваю ее и набираю назначенную дозу: один миллиграмм (один миллилитр). Отлично. Затем открываю один из своих шприцев с физраствором (раствор поваренной соли той же концентрации, что и в организме: используется для разбавления концентрированных препаратов и как основа для внутривенных инъекций), наслаждаясь характерным щелчком, после чего смешиваю десять миллилитров физраствора с одним миллилитром обезболивающего. Большинство наших пациентов не сидят на опиоидах (группа препаратов, химические производные морфина, именуются по названию природного источника – опийного мака), и им не нравится опьяняющее головокружение, возникающее при приеме неразбавленного препарата, так что я всегда развожу его физраствором ради их удобства.
Когда я захожу в палату, клинического ординатора там уже нет. Наверное, ему не удалось разговорить Шейлу. Ей явно было очень больно… Я разворачиваю шприц с физраствором и протираю спиртом нижний просвет ее катетера. Через капельницу она получает разжижающий кровь препарат аргатробан, и дилаудид вместе с ним лучше не давать, так что я останавливаю инфузионный насос, пережимаю трубку капельницы и ввожу десять миллилитров физраствора, чтобы удалить оставшийся на стенках аргатробан. После этого снова протираю просвет катетера спиртом и ввожу разбавленный дилаудид. После этого использую новую спиртовую салфетку и ввожу еще один шприц на десять миллилитров с физраствором. Наконец, отпускаю трубку капельницы и снова запускаю инфузионный насос. Аргатробан вновь начинает постепенно, капля за каплей, поступать в кровь Шейлы.
Я наклоняю свое лицо к ее спрятавшейся под одеялом голове.
– Должно подействовать довольно быстро, – говорю я ей. – Так что дай мне знать, если вдруг не поможет.
Я совсем чуть-чуть приподнимаю одеяло и прикладываю ей к спине мембрану стетоскопа, чтобы послушать ее легкие.
– Я тебя немного осмотрю, – объясняю я ей, взяв рукой за запястье, чтобы измерить пульс. Проверяю, не отекли ли у нее ступни (так мы оцениваем функцию почек и сердца), после чего вновь ее укрываю. Мне нужно еще послушать ее живот, однако я не хочу просить ее подвинуться, пока дилаудид не подействует.
– Я скоро вернусь, – говорю я ей, мысленно делая для себя пометку.
Я стараюсь не мешкать. В это время дня проще всего отстать от графика. Мне нужно еще осмотреть подобным образом всех своих пациентов, после чего проверить наклейки с датой установки на всех капельницах, а также на бинтах поверх них. Мы стараемся максимально защитить пациентов от инфекций, и именно поэтому я так «помешана» на антисептическом растворе, ношу резиновые перчатки и всегда протираю катетеры и канюли спиртовыми салфетками.
Захватив все таблетки мистера Хэмптона, которые ему положено принимать с утра, я захожу к нему в палату. Он лежит на кровати, вовсю моргая глазами, и пытается присесть, однако у него ничего не выходит.
– Здравствуйте! Меня зовут Тереза, я ваша медсестра на сегодня. Я принесла ваши утренние таблетки, – говорю я, показывая маленькие пакетики с таблетками в правой руке.
Он клонит голову, как бы кивая.
– Вы хотите присесть в кровати? Я могу вам помочь.
Он отрицательно качает головой.
– Хотите еще поспать? – Он снова кивает. Полагаю, он решил, что сидеть для него – слишком утомительное занятие. – Хорошо, дайте только я вас послушаю, – говорю я. Я не слышу в его легких ничего примечательного, и в медкарте не сказано, почему именно ему дают кислород – просто сказано, что он в нем нуждается. Я надеюсь, что ничего не упустила из виду. С целью инфекционного контроля для каждого пациента мы используем отдельный одноразовый стетоскоп, а они не очень-то хорошие. Мы называем их «детскими» стетоскопами. Мало того, что они ярко-желтые и изготовлены из твердого пластика, из-за чего похожи на игрушечные, так еще и звук в них получается соответствующего качества.
Я продолжаю делать все по установленному порядку: проверяю пульс, живот, ступни. После этого осматриваю капельницу, периферически имплантируемый центральный катетер (ПИЦК) в его левом плече. Протерев спиртовой салфеткой оба просвета, к каждому из них я подсоединяю по шприцу с физраствором, ввожу совсем немного, после чего до упора набираю шприцы – кровь в шприце дает мне понять, что катетер установлен правильно.
Сложно представить, как тонкая канюля капельницы может сместиться внутри человеческого тела, однако это порой случается. Один из моих пациентов однажды случайно вытащил посреди ночи из своей руки ПИЦК целиком, даже этого не заметив. В случае с мистером Хэмптоном все в порядке – кровь без каких-либо усилий с моей стороны набирается в шприцы. Мне нужно будет провести эту «проверку на кровь» в капельнице непосредственно перед тем, как вводить ритуксан, так что имеет смысл уже сейчас убедиться, что капельница работает как надо.
Кровь «кружится» в физрастворе, словно развевающийся на ветру тончайший шелк – это зрелище не может не завораживать. Красная. Прекрасная.
Я никогда особо не задумывалась о человеческой крови, пока не начала работать медсестрой, однако теперь я ее боготворю. Кровь – это сок жизни. Эритроциты дают нам кислород, тромбоциты позволяют крови сворачиваться, а лейкоциты защищают от инфекций. Человеку не выжить без здоровой крови. Я понимаю, что это звучит очевидно, однако благодаря работе с онкологическими пациентами я стала относиться к этой жизненной силе с непередаваемым трепетом.
Я быстро достаю таблетки мистера Хэмптона из упаковок и оставляю их в пластиковом стаканчике рядом с кроватью. Я не должна так делать, однако он снова уснул, и я не уверена, что смогу его разбудить, чтобы он их принял. Медсестры часто делают что-то на свое усмотрение, как это было с моим решением повременить с осмотром живота Шейлы. В данный момент ни то ни другое не кажется критически важным. Конечно, позже может выясниться, что я ошибалась.
У меня еще есть время, так что я решаю сразу записать все данные по мистеру Хэмптону. Раньше медсестры вели медицинские записи «методом исключения». Мы записывали все происходящее с пациентом, что отклонялось от нормы, подразумевая, что все остальное с ним было в порядке. Теперь же, опасаясь судебных исков, а также из-за появления электронной системы учета со своими хитроумными правилами, мы стараемся указывать как можно более полную информацию и пишем также обо всех тех показателях, которые являются совершенно нормальными. В легких нет шумов? Это нормально – нужно это записать. У пациента нет проблем с мочеиспусканием? Нормально – нужно записать. У пациента есть стул? Непременно записываем, а также не забываем указать его консистенцию, цвет и частоту. Пульс ровный и регулярный? Это тоже нормально, и уж потрудитесь это записать. Испытывает ли пациент боль? Про боль мы пишем, независимо от того, есть она или нет, хотя ее отсутствие также является нормой.
Меня же беспокоит то, что постепенно ведение подробных медицинских записей становится заменой хорошему медицинскому уходу. Вот простой пример: больницы весьма обеспокоены тем, чтобы пациенты не падали, потому что падения могут привести к увеличению расходов на медицинское обслуживание, которые могут быть в итоге не компенсированы, к судебным тяжбам, а также, что самое главное, к причинению пациентам серьезного вреда. Руководство решило эту проблему, потребовав от нас как можно больше писать о том, может ли пациент упасть. Каждую смену я даю комплексную оценку вероятности падения для каждого из своих пациентов: я указываю возраст, отмечаю, принимает ли пациент какие-либо наркотические препараты, нет ли у него недержания, насколько твердо он стоит на ногах и не падал ли он в последнее время. После этого наша электронная система учета оценивает, какова вероятность, что пациент упадет в ближайшее время: низкая, средняя или высокая. Для каждой степени риска существуют свои обязательные меры предосторожности, и я должна отмечать, какие именно были соблюдены мной. Будь у меня такая возможность, я бы соблюдала все.
Рекомендации просто чудесные: убедиться, что тревожная кнопка у пациента под рукой, регулярно проверять состояние больных, подверженных повышенному риску, напоминать им, чтобы просили о помощи, прежде чем попытаться встать с кровати. Такие врачи, как Атул Гаванде и Питер Проновост, убедительно заявляют о том, что контрольные списки в больнице спасают жизни. Их работа сосредоточена на процедурах и протоколах, а не на оценках, однако я согласна с тем, что тщательный анализ риска падения пациентов – скорее всего, хорошая идея. Только вот происходить он должен быстрее, потому что сейчас я слишком много времени трачу на документацию риска падения пациента, вместо того чтобы пойти в палату и обсудить с подопечным, что мы можем сделать, чтобы помочь ему тверже стоять на ногах. Складывается впечатление, что разработчики электронной системы учета не понимают, что сами по себе контрольные списки не являются инновацией, потому что неспособны заменить собой качественный и эффективный медицинский уход. Настоящей инновацией было бы сделать так, чтобы персонал использовал эти списки для создания постоянных наиболее безопасных и продуктивных клинических условий для своих пациентов.
Сейчас я слишком много времени трачу на документацию риска падения пациента, вместо того чтобы пойти в палату и обсудить с подопечным, что мы можем сделать, чтобы помочь ему тверже стоять на ногах.
Мистер Хэмптон по-настоящему рискует упасть. Он пожилой, подключен к кислороду и, судя по всему, дезориентирован в пространстве. Пока с момента начала моей смены он все время спал, однако в любой момент может проснуться из-за желания сходить в туалет, не сообразить, где сейчас находится, запутаться в своих простынях или кислородных трубках и упасть, просто пытаясь подняться с кровати.
Мысли об этом вызывают у меня тревогу, и я сразу же иду к палате мистера Хэмптона, тихо стучусь в дверь. Снова застаю его спящим. Подхожу к кровати и трогаю его за плечо.
Он открывает глаза, а я беру судно с полки, что рядом с его кроватью.
– Мистер Хэмптон, – тихо говорю я, показывая ему судно. – Вам нужно в туалет?
Он кивает, и я помогаю ему присесть на кровати, заведя за спину свою руку. Затем высвобождаю его ноги от одеяла и простыней, чтобы он мог свесить их с кровати, – в конечном счете они оказываются на полу. Он очень высокий.
– Вам нужна моя помощь?
Он отрицательно трясет головой и тянется к судну. Другую руку он запускает под свою больничную сорочку и готовится к мочеиспусканию. Я поворачиваюсь к нему спиной, при этом продолжая придерживать его за плечо, чтобы успеть поймать, если он вдруг начнет заваливаться вперед.
Я слышу звук струящейся мочи, который через какое-то время затихает. Жду несколько секунд, потом спрашиваю, закончил ли он.
– Угу.
Это был первый звук, который я услышала из его уст! Я поворачиваюсь к нему лицом, радуясь тому, что он все-таки пошел со мной на словесный контакт, и свободной рукой, тоже в перчатке, убираю судно в сторонку. Из лежащей в его палате упаковки я достаю влажную гигиеническую салфетку и протягиваю ее ему. Он берет салфетку и медленно и тщательно вытирает ей обе руки, после чего протягивает использованную салфетку обратно мне.
Я заглядываю в судно. Ему и правда хотелось по-маленькому. Я наклоняюсь, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.
– Полегчало?
– Полегчало, – бормочет он себе под нос, словно говорит сам с собой, однако голос у него уверенный, без какой-либо старческой дрожи. Я смотрю на него и морщу лоб, поправляя носовой катетер, через который подается кислород. Он уже пытается вернуться под одеяло, и я помогаю ему вытянуть ноги и лечь на кровать.
Его глаза начинают закрываться. С помощью пульсоксиметра я проверяю его пульс и уровень насыщения крови кислородом. Все в норме. «Наверное, он просто устал», – думаю я, хмуря брови. Довольно необычно, что он так много спит, но он все-таки болеет лимфомой.
Зайдя в его туалет, я опорожняю судно, измерив количество мочи, чтобы позже записать это в медкарте. Любые жидкости, поступающие в организм и выходящие из него, также подлежат подробной записи.
Мне удалось помочь обеспечить безопасность мистера Хэмптона, однако самое страшное то, что пациенты падают, как бы мы в больнице ни старались их защитить. Они падают, пытаясь поймать выпущенный из рук сотовый телефон. Или «вслед за своим артериальным давлением», когда резко встают. Или же потому, что рак затуманивает их рассудок, нарушая работу мозжечка. Или, в конце концов, когда просто не хотят просить о помощи, если им нужно в туалет.
Люди ходят на двух ногах, поэтому и запросто падают. Нам с мужем обоим доводилось падать, когда мы выгуливали нашу собаку в дождливую погоду.
Я бы предпочла, чтобы от меня ожидали непосредственного наблюдения за моими пациентами, а не просто записей о том, что я их наблюдала.
Сегодня хотя бы я не только написала, что уберегла мистера Хэмптона от падения, но и нашла время действительно это сделать.
Внезапно я вспоминаю, что мне нужно «послушать» кишечник Шейлы и что я не хочу об этом забыть. Может ли эта мелочь, которой запросто можно было пренебречь, сыграть для женщины решающую роль, подобно многочисленным мелким, но при этом столь важным этапам каскада свертывания крови? Наблюдая за тем, как мистер Хэмптон, положив голову на подушку, снова погружается в сон, пытаюсь понять, почему я чуть не забыла о Шейле. Ах да, я не хотела причинять ей ненужную боль. С клинической точки зрения было бы правильно послушать ее прямо тогда, однако, с точки зрения Шейлы, в целом это был бы не самый удачный момент. К счастью, пока еще не поздно все исправить.
Я принимаю решение быстренько добраться до ее палаты, проверить ее живот, а также узнать, подействовал ли дилаудид, после чего дать ей таблетки. Только вот над дверью в палату Дороти тут же загорается световой сигнал вызова, сопровождающийся характерным звоном. Как всегда, между двух огней. Пойду посмотрю, что нужно Дороти, – в конце концов, я уже собрала все ее утренние лекарства. Быстренько разберусь с ней, после чего зайду к Шейле, и уже потом вернусь к Дороти подробно все обсудить.
Посещение Дороти я оставила напоследок, потому что она всегда не прочь поболтать, а ее больничная палата максимально уютна. Чего стоит ее знаменитая ваза с конфетами, которая стоит на прикроватном столике, на одну из стен она повесила семейные фотографии, а на карточном столике в углу для гостей всегда наготове наполовину собранный пазл. На кровати – толстое стеганое фиолетовое одеяло, а сама она выглядит очень по-домашнему: носит свободные серые спортивные штаны, толстовки пастельных цветов, а также всевозможные шапочки, скрывающие ее лысину.
Я захожу к Дороти, здороваюсь, тянусь за кровать, чтобы выключить сигнал вызова. Она выглядит озабоченной, и я предполагаю, что ей не терпится узнать свой уровень нейтрофилов, – то есть понять, сможет ли она отправиться домой. Но она меня удивила.
– Ты принесла мой прилосек? – спрашивает она взволнованным, дрожащим голосом.
– Конечно, все у меня, – говорю я, разрывая бумажную упаковку и бросая таблетки в пластиковый стаканчик, который тоже принесла с собой.
– Мне нужен мой прилосек! – говорит она со слезами на глазах. – Скоро принесут завтрак, а у меня ужасное несварение.
Она трясет своей лысой головой, и ее розово-белая вязаная шапочка трясется вместе с ней.
– Каждый день я прошу, чтобы мне приносили мой прилосек пораньше, однако никогда не получаю его вовремя.
Прежде я никогда не видела ее в таком состоянии. Эгоистичная мысль о том, что случилось с моей милой, по-матерински заботливой пациенткой, рождается у меня в голове. Затем, так как я хочу быть доброй и чувствовать себя полезной, я даю ей обещание, которое практически наверняка исполнить не смогу.
– Я все улажу, Дороти.
Есть ряд препаратов, которые следует давать в строго определенное время – инсулин, используемые при химиотерапии медикаменты, опиоиды от боли, – однако прилосек, который всего лишь борется с изжогой, к таковым не относится. У меня никогда не было пациента, которому он был бы нужен так сильно.
– Я просыпаюсь в шесть утра, и могу принять прилосек в любое время после этого. Сейчас же уже восемь с лишним.
На этих словах ее голос обрывается – она явно расстроена из-за того, что вовремя не получила прилосек.
– Я все улажу, – говорю я снова, и мне больно слышать ее жалобный, натянутый голос. Мне правда хочется ей помочь, но, если честно, я не могу гарантировать, что в следующий раз Дороти получит свой прилосек раньше, чем ей дали его сегодня. Его прием назначен на половину восьмого, и таблетки редко выдаются раньше установленного времени, так как большинство пациентов спят, а потребности в спешке, как правило, нет. В конце концов, мы тут занимаемся лечением рака; никто не переживает по поводу прилосека… за исключением Дороти, конечно.
Из индивидуальных упаковок я достаю ее остальные таблетки, по очереди их называя: вориконазол, ацикловир, ципрофлоксацин. Я бросаю их в пластиковый стаканчик, и голубые, желтые и белые таблетки перемешиваются вместе, словно пасхальные яйца в корзине.
Я провожу стандартный осмотр, который ей явно не по душе, так как она сильно раздражена. Я спрашиваю у нее:
– Помимо изжоги нет каких-то других проблем с употреблением пищи? Тошнота, рвота, понос, запоры?
Она мотает головой. Я достаю спиртовые салфетки и открываю несколько шприцев с физраствором. Я проверяю каждый из просветов ее центрального катетера, в то время как она любезно спускает верхний правый край футболки, чтобы показать мне повязку прямо под правой ключицей, под которую уходят трубки капельницы.
«Капельница работает как надо», – бормочу я, довольная появившейся в каждой из трех трубок кровью.
Я наклоняюсь над ней и смотрю ей прямо в глаза. Ее круглое лицо сильно хмурится, и она меряет меня пристальным взглядом. Я не могла знать про прилосек, однако у меня такое чувство, что мне следовало об этом знать.
– Я постараюсь позаботиться о том, чтобы вы получали свой прилосек пораньше, Дороти, – говорю я, слегка встряхивая, словно погремушкой, стаканчиком с ее таблетками, напоминая, чтобы она их выпила, хотя она и так прекрасно знакома с порядком после почти полуторамесячного пребывания в больнице.
Она кивает, все еще раздраженная, и тянется за стаканчиком с таблетками, чтобы потом запить их из стоящей рядом с кроватью бутылочки с водой.
– Я еще вернусь. – На прощание я посмотрела на нее, слегка нахмурившись, в надежде выразить свое сочувствие по поводу ее недовольства. Она уже была слишком увлечена проглатыванием своих таблеток и ничего не замечала, однако плечи ее расслабились.
По дороге к двери я хватаю из вазы пару конфет, которые съедаю прямо на ходу в коридоре, даже не обращая внимания на их вкус. Вот и позавтракала.
У Дороти ОМЛ – острый миелоидный лейкоз – наиболее опасная и тяжелая форма лейкемии у взрослых. Первоначальное лечение требует продолжительной госпитализации, которая для нее уже подходит к концу. Первую неделю пациент каждый день проходит интенсивную химиотерапию, после чего следующие пять недель уходят на преодоление неприятных побочных эффектов, среди которых язвы полости рта, понос, рвота и панцитопения – резкое снижение количества лейкоцитов, эритроцитов и тромбоцитов в крови.
Мы каждый день берем у нее на анализ кровь, чтобы отслеживать изменения в концентрации различных клеток, при необходимости вводим ей донорские эритроциты для борьбы с анемией, а также тромбоциты с целью уменьшения риска спонтанного кровотечения. Лейкоциты, к сожалению, нельзя вводить, подобно эритроцитам и тромбоцитам, напрямую, и мы мало что можем сделать, чтобы ускорить их рост, из-за чего пациент запросто заражается различными инфекциями, когда количество лейкоцитов, а особенно нейтрофилов, падает чуть ли не до нуля. Быстро распространяющаяся по организму, практически лишенному защиты иммунной системы, инфекция представляет серьезнейшую опасность, и пациенты с ОМЛ, вроде Дороти, во многом по этой причине так надолго остаются в больнице. Мы, медсестры, за ними внимательно присматриваем – каждые четыре часа проверяем температуру, пульс, артериальное давление, а также уровень насыщения крови кислородом, – чтобы в случае возникновения какой-либо проблемы незамедлительно должным образом отреагировать.
По правде говоря, тот факт, что ее больше всего беспокоит изжога, является для Дороти весьма желанным изменением, хотя я ей бы это сказать в лицо не осмелилась.
Шейла. Мне следует пойти проверить Шейлу, однако первым делом я направляюсь к своему компьютеру, чтобы перенести прием прилосека для Дороти на половину седьмого утра. Я пишу комментарий о том, как важно давать Дороти этот препарат вовремя. Может быть, хотя бы в последние пару дней перед выпиской она сможет принять его пораньше.
Итак, Шейла.
– Привет, демократ, – слышу я и, слегка улыбнувшись, поворачиваюсь, качая головой. Это к Дороти с обходом пришли врачи, а ее лечащий врач любит надо мной подтрунивать.
– Ты что, и правда решила немного поработать? – Он довольно молод для онколога, однако дразнит меня, словно я его младшая сестра. Только вот отношения у нас совсем не как у брата с сестрой. Он любит со мной фамильярничать, и я фамильярничаю в ответ.
– Ты же не бездельничаешь, подобно большинству демократов?
Мы постоянно шутим, будто я ленивый демократ, а он – нелепый республиканец, и наше политическое противостояние носит сугубо шуточный характер. На самом деле я не имею ни малейшего понятия о его истинных политических взглядах. Он подходит ко мне и кладет свою руку мне на плечи. Он одного со мной роста, с коротко подстриженными светлыми волосами и очками с толстой оправой, словно у продвинутого ботана. От него попахивает дорогим одеколоном, а над его накрахмаленным белым воротничком я вижу полоску раздраженной после бритья кожи.
– Привет, Тереза, – говорит он. – Ты бы сделала мне чашечку кофе, если бы я тебя попросил?
Хмммм. Это что-то новенькое. Когда обмениваешься шутками со штатным врачом, всегда существует риск перегнуть палку, нарушив тонкую грань между подтруниваем и дерзостью, однако этот врач постоянно балансирует между поддразниванием и оскорблениями. Я не могу спустить ему с рук попытку обращаться со мной как со слугой, ну или, раз уж на то пошло, медсестрой, какими они были лет эдак сорок назад. Кроме того, с этим врачом, который не относится к своей собственной персоне слишком уж серьезно, я чувствую себя довольно уверенно.
– Разумеется, – отвечаю я, – но только при условии, что я собственноручно вылью этот кофе вам на голову.
Да, мы фамильярничаем друг с другом, однако тут есть место и некоторой старой доброй необъяснимой агрессии в отношениях между врачом и медсестрой.
– Что ж, лишь бы вы мне его принесли, – говорит он с мальчишеским очарованием. – Это самое главное.
После этого он убирает руку с моих плеч и переключается обратно в рабочий режим.
– Ладно, – говорит он, – Дороти Вебб, – и показывает на Люси, фельдшера, вокруг которой мы все в коридоре собираемся. Люси невысокого роста, и сегодня ее густые черные волосы убраны под ярко-красный обруч. Она рассказывает всем, кто проводит обход – лечащему врачу, больничному фармацевту, еще одному фельдшеру и ассистенту врача, – историю болезни Дороти, а также обновленную информацию о ее состоянии.
Слушая Люси, я украдкой записываю свои утренние данные по Дороти в электронную медкарту на своем рабочем компьютере и теперь кликаю на вкладку с результатами анализов, чтобы посмотреть, не разместила ли лаборатория данные по ее АЧН – абсолютному числу нейтрофилов. АЧН гарантированно выше 500 свидетельствовало бы о том, что ее иммунная система достаточно окрепла, чтобы мы могли отпустить ее домой, и очень важно узнать этот показатель прямо сейчас. Что ж, Шейле придется подождать еще чуть-чуть.
– АЧН еще не прислали… – говорит Люси, однако, увидев, что лаборатория только что разместила результаты, я ее прерываю.
– Уже есть! – говорю я. – АЧН… Ух ты! 850!
– 850? – переспрашивает лечащий врач. – Что ж, давайте ее обрадуем! – Он начинает размахивать рукой, в которой держит бумаги, словно заметая нас к ней в палату. Мы охотно повинуемся – именно такие моменты мы ценим в нашей работе превыше всего.
– Твое АЧН 850! – объявляет лечащий врач, и лежащая в своей кровати Дороти от неожиданности всплескивает руками. Если утром ее и беспокоила изжога, то сейчас, судя по всему, все в порядке. Либо же она настолько обрадовалась своему скорому возвращению домой, что на какую-то изжогу ей было уже попросту наплевать.
– А это означает, – говорит врач, – что кому-то придется исполнить нейтрофильный танец.
Он смотрит на меня: «Тереза, давай-ка, исполни нам нейтрофильный танец».
Вздрогнув от неожиданности, я обвожу палату взглядом. Мне доводилось слышать раньше про нейтрофильный танец, однако я думала, что это какая-то шутка, больничная байка, и мне в голову не могло прийти, что кто-то на самом деле что-то такое исполняет. Не пытается ли этот врач поставить меня в нелепое положение?
Все смотрят на меня, Дороти в том числе, и я понимаю, что опозориться ради нее – не самое страшное в жизни. Далеко не самое страшное. Вспомнив танцевальные движения, которым меня учили многие годы назад в балетной школе, я более-менее плавно поднимаю руки, взмахиваю ими у себя над головой и начинаю вращать бедрами, чувствуя себя при этом довольно нелепо, однако все в палате меня подбадривают, а Дороти вновь всплескивает, словно ребенок, руками. Вот к такой Дороти я привыкла – приятной и снисходительной. Я рада, что такая новость пришла в нужный момент: оказавшись дома, Дороти сможет принимать прилосек, когда ей заблагорассудится.
Поделиться книгой: