Помоги проекту - поделись книгой:
Она смотрит на меня и смеется, а я улыбаюсь в ответ.
– Итак, вы можете отправляться домой, – говорит врач. – Сегодня, если того пожелаете. – А затем добавляет с лукавым взглядом: – Ну, или вы можете остаться с нами еще на денек-другой, если хотите.
– Ну уж нет, – отвечает она, покачивая своей вязаной шапочкой. – Сегодня так сегодня. Я позвоню мужу и начну собираться.
По палате поползли смешки. Наклонившись вперед, врач показывает на нее пальцем.
– Люси с Терезой выведут вас отсюда, – говорит он, резко проведя правой ладонью по левой. – И глазом моргнуть не успеете.
– Ну уж нет, не так быстро. Сначала сюда должен приехать мой муж.
– Не переживайте, Дороти, – заверяю я ее, – в нашей больнице ничего быстро не происходит, если сначала нужно разобраться с бумагами.
– А, ну да. Что ж, я все равно, пожалуй, начну собираться, – говорит она. – Как только вы все выйдете.
Мы снова дружно смеемся, а затем покидаем ее палату. Вот так вот совершенно рядовой день озаряется лучезарной вспышкой заслуженного успеха – такие моменты по-настоящему бесценны. Мне предстоит немало бумажной работы, на которую потребуется больше времени, чем планировалось, однако я все равно довольна. За те полтора месяца, что Дороти провела у нас в отделении, нам удалось добиться поставленной цели, и теперь она наконец отправляется обратно домой.
Обход тем временем продолжается, и делегация направляется к следующему пациенту, в то время как я вижу похожего на сову интерна, плетущегося следом за своим старшим врачом, и всю остальную вереницу медработников, удаляющихся от меня по коридору. Черт! Пока я была с Дороти и ее врачами, я пропустила обход у мистера Хэмптона. Хотелось бы мне, чтобы медперсонал вызывал во время обхода и ухаживающих за пациентами в этот день медсестер, считался с нами, однако этого никогда не делается, а так как я не была в палате мистера Хэмптона во время обхода, то упустила свой шанс понять, почему лечащий врач считает, что польза от ритуксана стоит потенциальных рисков, связанных с его приемом. Интерн выглядит поглощенным своими мыслями: скорее всего, он уже думает про следующего пациента. Что ж, поговорить с ним у меня в ближайшее время явно не получится.
У моей рабочей станции показывается женщина из столовой со своей большой тележкой с подогревом, заставленной подносами с едой. Завтрак сегодня подают с опозданием, но для изжоги Дороти это, пожалуй, даже к лучшему. Женщина заносит один из подносов к мистеру Хэмптону – вряд ли он станет есть. Шейла, скорее всего, тоже не будет завтракать. Немного странно, как мало внимания я уделяю тому, что едят мои пациенты. Я замечаю, едят ли они или не едят – особенно когда отказ от пищи продолжается несколько дней подряд, – однако сама еда меня обычно мало интересует. Если подумать, то в принципе понятно, почему так происходит. Ответственность за еду несу не я, так что попросту целенаправленно стараюсь о ней не думать – у меня и без того немало забот. Замечаю же я, что пациентам, по их собственным словам, не по душе от того, что «еда пропадает», потому что из-за рака или химиотерапии у них нет аппетита. Забавно, как мы, сами об этом не задумываясь, используем аналогии с едой в повседневной жизни. Я говорю им, что они и без того сыты по горло проблемами из-за рака, так что им не следует переживать о том, что они не доели. Теперь-то я понимаю, что утешаю их, используя идиому, которая сама по себе связана с едой.
Немного странно, как мало внимания я уделяю тому, что едят мои пациенты.
Бригада врачей, совершающих обход, пациентом которых является и Шейла, подходит к моей рабочей станции – к сожалению, контроль всех пациентов происходит приблизительно в одно и то же время. Я не узнаю никого, за исключением клинического ординатора Юн Сана, – того самого врача, который с моей подачи назначил сегодня утром дилаудид. Он машет мне украдкой, в то время как интерн, очень высокая женщина с прямыми коричневыми волосами с пробором посередине, говорит: «Шейла Филдс», – и начинает рассказывать про пациентку на одном дыхании, как это делает большинство интернов, стараясь успеть все сказать прежде, чем перебьют.
Так и происходит обход палат. Тот, на кого возлагается ответственность за пациента в этот конкретный день – а это может быть интерн, резидент, фельдшер или помощник врача, – в устной форме излагает всю существенную информацию про клиническое состояние больного остальным участвующим в обходе медработникам. Это называется «представлением пациента», и смысл в том, что все остальные учатся чему-то новому, слушая его. Лечащий врач при этом засыпает «докладчика» бесконечными вопросами, пока тот уже не сможет найти, что ответить. В идеале, конечно, вопросы должны быть подобраны так, чтобы давать докладчику повод пораскинуть мозгами. Хороший старший врач объясняет всем присутствующим свой мыслительный процесс, а также принятые им клинические решения, делясь тем самым новыми практическими знаниями, однако все штатные врачи ведут себя по-разному, и отношение к своим младшим коллегам у них сильно разнится.
Если резиденты и интерны все время сменяют друг друга, то фельдшеры и помощники врача все время работают вместе. Клинический ординатор, старше которого в клинической иерархии идет только лечащий врач, может оказаться для всей медицинской бригады спасением или обузой. Большинство искренне старается помочь, однако отношения между медработниками складываются не всегда хорошо, манера общения может сильно отличаться, да даже ожидания оказываются далеко не всегда одними и теми же.
Резиденты меняют место своей работы каждый месяц, а лечащие врачи порой меняются еще чаще, так что состав совершающей обход медицинской бригады все время варьируется.
Я не очень хорошо знакома с лечащим врачом Шейлы. У него залысины, все признаки зарождающегося пуза, а карманы белого халата обвисли из-за чрезмерного количества набитых в них бумаг. Он слушает явно растерянно. Я читаю его имя на прикрепленном к белому халату бейдже: «Николас Мартин».
– Поступила к нам из другой больницы, – говорит тем временем интерн, – …нарушение свертываемости крови… боли в животе.
Обеспокоенная, я примыкаю к собравшемуся вокруг интерна кружку. Доктор Мартин морщится и говорит, ни к кому конкретно не обращаясь:
– Я онколог, а не гематолог.
Он сетует на то, что учился лечить больных раком, а не людей с необычными болезнями, из-за которых нарушается механизм свертывания крови. У Шейлы нет рака, однако ее заболевание встречается весьма редко, и у нас в больнице нет круглосуточно доступного врача, специализирующегося на ее проблеме. Лучшее, что мы можем сделать, – это выделить онколога, который также проходил подготовку и по гематологии, однако из-за наблюдаемой у Шейлы необъяснимой боли в животе доктору Мартину этот клинический случай становится уже не по зубам, и это его явно беспокоит, так как он не чувствует уверенности в себе. Возможно, он и вовсе думает, что его практического опыта и знаний может оказаться недостаточно, чтобы обеспечить Шейле надлежащее лечение.
Как бы то ни было, интерны и резидент выжидающе на него смотрят. Они, может, и понимают, что он хочет сказать – что он, пожалуй, является для Шейлы не самым идеальным лечащим врачом, – однако им приходится считаться и со своими собственными обязанностями. Они пришли, чтобы научиться быть хорошими врачами, и задача штатного врача им в этом помочь. Он ведь не станет им помогать выполнять их обязанности, взяв на себя часть их повседневной работы, которой у них полно, – вот и они точно так же воздерживаются от сочувствия по поводу затруднительной в клиническом плане ситуации, в котором он сам оказался. Так уж устроена больничная иерархия.
– Возможно, у нее ГИТ, – говорит он почти себе под нос. Он имеет в виду гепарин-индуцированную тромбоцитопению. Люди произносят ГИТ, словно это одно слово – «гит», однако мне всегда казалось, что следует говорить «Г-И-Т», потому что так это звучит гораздо серьезней. «Гид» – это тот, кто проводит экскурсии, а вот Г-И-Т – это уже болезнь.
Моя история связана с пациентом, у которого была ГИТ. Я встретилась с этим человеком, когда училась на медсестру. Он пришел в больницу для рядового обследования сердца, однако покинул нас с новым сердцем, ампутированной по колено правой ногой и отмирающими пальцами на левой. Срочная пересадка сердца спасла его после того, как рядовое обследование вышло из-под контроля, однако из-за гепарина, который ему дали с целью предотвращения свертывания крови после операции на открытом сердце, у него развилась ГИТ: редкая, однако очень серьезная аллергическая реакция на этот препарат. Гепарин должен увеличивать время свертывания крови, однако при ГИТ происходит обратное: тромбы образуются там, где их быть не должно.
Врачи любят рассказывать истории про редкие, но очень трагичные случаи в своей практике, которые они никогда не смогут забыть, однако у нас, медсестер, есть свои подобные истории.
У этого пациента тромбы образовались в обеих ногах, что привело к масштабному отмиранию тканей и ампутации – ему также грозила потеря и левой ступни. В какой-то момент он очнулся и сказал, что хочет умереть. Несколько дней спустя он полностью пришел в себя, и рядом с ним была жена с его сыновьями. Он передумал умирать и решил, что будет жить максимально полной, насколько это возможно, жизнью.
Это был первый раз, когда я увидела своими глазами, что наши попытки вылечить человека могут причинить ему вред. Все случившееся с ним попадает в категорию «крайне маловероятных, но вполне возможных» неблагоприятных последствий, и тому парню вообще повезло, что он остался жив. После нашего «лечения» его жизнь безвозвратно изменилась. Ему придется всегда принимать специальные препараты, чтобы организм не отторг новое сердце, а также он был вынужден заново учиться ходить с протезом вместо потерянной ноги. Когда я меняла повязку на его умирающих пальцах левой ноги, его лицо застилала пелена боли, как луна покрывает собой солнце во время затмения.
Мы все стоим у дверей в палату Шейлы, и интерн предлагает провести несколько анализов крови. Я надеюсь, что они опровергнут наличие у Шейлы ГИТ. Доктор Мартин кивает.
– Закажите также снимок живота, – говорит он.
Это стандартная процедура – как по мне, так идея хорошая. Только они собираются войти к ней в палату, как у другого интерна звонит телефон. С испуганным видом, но при этом спокойным голосом он читает сообщение: «Чардаш, тот пациент на пятом, в северном крыле, декомпенсировался». Какой-то пациент в нашей больнице – возможно, тоже онкологический, для которого у нас на этаже попросту не нашлось места – прямо сейчас умирает.
– Что ж, тогда нам следует отправиться прямиком туда, – говорит старший врач. – После мы вернемся. Начинайте делать то, что мы обсуждали, – говорит он, жестом руки дав понять высокому худому интерну, чтобы она заполнила предписание.
– Расскажите мне подробней про Чардаша, – говорит он остальным на ходу, в то время как они все идут по коридору в направлении пятого этажа.
Интерн в спешке направляется к сестринскому посту, чтобы заказать предложенные во время обхода анализы и ввести в компьютер другие предписания, а я, разочарованная, остаюсь одна, понимая, что мой живот урчит от голода. Хватаю два пресных крекера с небольшой кухни для пациентов и неторопливо их съедаю, задумчиво перечитывая на экране компьютера записи в медкарте Шейлы. Казалось, никто из врачей особо не заинтересован в том, чтобы разобраться, что именно с ней не так. Наверное, у них попросту нет на это времени – именно в такие моменты я скучаю по университету, где люди могли рассуждать о чем-то часами. Мне бы не помешал небольшой семинар по антифосфолипидному синдрому, более полное объяснение того, почему Шейлу пришлось поместить к нам в три часа ночи, однако вместо этого мне досталась тишина, как результат неотложного вызова.
– Можешь мне помочь переложить пациента в кровать? Он все еще не отошел от анестезии, и мне нужна помощь, чтобы сдвинуть его с места. – Это снова Сьюзи.
Я проглатываю последний кусочек крекера. Мистеру Хэмптону пора принимать таблетки, и я все еще так и не послушала живот Шейлы, однако Сьюзи нуждается в моей помощи. Санитаров, которые помогают переправлять пациентов из одного места в другое, проклинают, когда те не успевают вовремя. Пациентам не нравится лежать на твердых каталках в ожидании, так как их кровати куда удобнее. К тому же Сьюзи новенькая – она еще толком не знает, насколько у нас принято друг другу помогать.
– Пойдем, – говорю я ей.
– Уверена?
– У меня только три пациента.
– Три? Я со своими четырьмя целый день скачу как угорелая. – Мы идем по коридору обратно к ее рабочей станции.
– На этаже сейчас много работы, – говорю я.
В палате нас дожидается Рэнди, тоже не так давно пришедший к нам работать медбратом. Парней часто зовут, когда нужно кого-то перевезти, а Рэнди работал раньше фельдшером «Скорой», значит, у него большой опыт в переноске людей.
– Я встану с другой стороны кровати вместе с тобой, Сьюзи, – говорит он. – Тереза, хватай его ноги.
Мы занимаем свои позиции. Пациент не выглядит таким уж тяжелым, однако человеческое тело бывает обманчивым на вид.
– Не могла бы ты захватить трубку капельницы и убрать ее с дороги? – говорю я санитарке, готовой приподнять пациента со своей стороны каталки. Она поднимает пластиковые трубки и кладет пациенту на грудь.
– Он еще совсем «в отключке», так что помочь нам не сможет, – говорит Сьюзи. – Итак, раз, два, три!
Мы беремся за пациента каждый со своей стороны, передвигаем его вправо и аккуратно перекладываем в кровать. Все прошло довольно гладко. Он ненадолго открывает глаза, которые тут же закрываются.
– Отлично! – говорит Рэнди. Он смотрит на больного, который продолжает сладко спать. – Господи, что они ему там дали?
Сьюзи задумчиво щурит глаза, после чего вспоминает: «Обезболивающее с сохранением сознания, однако вчера ночью он толком не спал – ему вводили тромбоциты, и инфузионный насос всю ночь пищал. Он был очень уставшим». Рэнди отрывисто кивает. Это все объясняет.
– Справитесь без меня? – Я смотрю на Сьюзи и санитарку и протискиваюсь между каталкой и кроватью, чтобы поднять перила. Меньше всего нам нужно, чтобы он свалился на пол.
– Ага. Спасибо! – благодарит меня Сьюзи.
– Уберу-ка я отсюда каталку, – сообщает Рэнди и толкает ее в коридор, где снимает с нее грязное белье.
Я изучаю карту пациента в его палате.
– Отнесу это на сестринский пост, – бросаю я Сьюзи перед уходом.
Когда иду по коридору, то мысленно успокаиваю себя по поводу Шейлы. Ей дадут лекарство, чтобы замедлить свертывание крови, после чего мы сделаем необходимые анализы крови и снимок живота. Это довольно стандартные методы диагностики – никакой дедуктивной работы в духе Шерлока Холмса, однако, с другой стороны, современный медицинский уход по большей части и состоит из подобных рутинных процедур. Умные, трудолюбивые люди собирают необходимые данные, размышляют, насколько им это позволяет время, после чего приступают к действию. Времени у нас обычно в обрез.
Кстати, насчет времени. Я смотрю на свои часы. Как так вышло, что уже полдесятого? И я снова не позвонила домой.
Раньше я всегда старалась звонить домой утром, пока дети не ушли в школу. Мне нравилось слышать их тоненькие нежные голоса, представлять, как в суматохе им собирается обед, как загружаются учебниками с тетрадками и закрываются на молнию рюкзаки. Им обычно нечего мне сказать, но мне хотелось дать им знать, что я о них думаю. Мне это казалось важным.
Как ни странно, как только я набралась опыта, я перестала звонить домой по утрам. Поразмыслив над этим, я была вынуждена признать, что мне гораздо проще без этих звонков. Когда я звоню домой, то меня переполняют мысли о доме, о семье, а подобным эмоциям на моей работе не место. Это пациентам, а не персоналу, позволяется быть эмоциональными и непредсказуемыми – во всяком случае, так должно быть в идеале. На работе я должна все держать под контролем, так что я без особой на то необходимости теперь звонков домой не делаю. Итак, я ставлю медкарту пациента Сьюзи в специальную круговую стойку на сестринском посту, но один из наших соцработников тут же вынимает ее обратно.
– Этот твой пациент? – с надеждой в голосе спрашивает она.
– Нет – Сьюзи, дальше по коридору, – показываю я рукой. Многие берут на себя выполнение всяких мелких обязанностей, и это хорошо, потому что наши тяжелобольные нуждаются в том, чтобы за ними присматривало много людей.
Отвечающая за Шейлу интерн разговаривает по телефону, и мне ее хорошо слышно. «С Чардашем было все в порядке? Ох, слава богу. Просто проблема с кислородом?» С состоянием Шейлы мы так все еще и не разобрались окончательно, однако я испытываю облегчение от того, что Чардаша, пациента, про которого я никогда не слышала и ровным счетом ничего не знала, спасли от надвигавшейся беды, в чем бы она ни заключалась.
4
Переживания
– Команда быстрого реагирования, – раздается по системе громкого оповещения, и я, затаив дыхание, жду, чтобы узнать, куда их вызывают. «В медицинскую онкологию».
Черт! На наш этаж? В какую палату?
– Это сюда! Это мистер Кинг! – слышу я крик Норы. Она сидит за компьютером рядом со мной.
Быстрым шагом я подхожу к ней и вижу так же быстро идущую к нам Сьюзи, а за ней Рэнди. Нора уже зашла с каталкой в палату, и я мельком вижу мистера Кинга – пациента, которого большинство из нас знает вот уже больше двух лет, – лежащего в своей кровати без движения. Сейчас изо рта у него вниз по подбородку стекает прямо на грудь тонкой струйкой кровь.
Я перевожу свой взгляд на то, что прямо передо мной: портативный дефибриллятор, лежащий на кровати рядом с мистером Кингом. Хватаю небольшой пластиковый инструмент, которым мы измеряем степень насыщения крови кислородом, и вставляю в него палец мистера Кинга.
– Что у него с пульсом и кислородом? – спрашиваю Нору.
– Ждем. – Высчитывая уровень насыщения кислорода, аппарат регистрирует горизонтальную линию. «Семьдесят пять процентов».
– Я достаю кислородную маску с клапаном, – доносится голос Рэнди.
Накладывая манжету манометра на его руку, чтобы измерить давление, я слышу, как Сьюзи спрашивает:
– Что с ним случилось?
– Понятия не имею, – отвечает Нора. – Я обнаружила его в таком состоянии, когда зашла в палату. Держи, можешь заполнять. – Она подсовывает Сьюзи планшет с бланками:
– Записывай сюда все, что с ним происходит.
У Сьюзи округляются глаза, однако она послушно берет планшет и открывает свою ручку.
Внезапно палата наполняется людьми: тут и врач с медсестрами из интенсивной терапии, и специалист по респираторной терапии, а также анестезиолог. Бригада быстрого реагирования на месте.
С этим врачом из интенсивной терапии – его зовут Мэтт – мы друзья. Мы с ним ровесники, однако он выглядит как утративший вкус к жизни, но при этом чертовски умен, а за его суровым видом скрывается неиссякаемый колодец эмпатии. Он стоит по другую сторону кровати, и наши взгляды ненадолго встречаются. Затем, стараясь перекричать шумиху, он громким голосом спрашивает:
– Что с этим пациентом? Кто его медсестра?
Нора хорошо понимает, какая информация нужна в таких случаях врачам. Она выдает сведения так проворно, словно заранее все вызубрила:
– Больше ста дней после СНР пересадки, у пациента РТПХ легких, а также грибковая пневмония с увеличенной потребностью в кислороде. В сознании и хорошо соображает с редкими эпизодами дезориентации, привязан к кровати из-за слабости. Зашла в палату сегодня утром и увидела его… В таком состоянии, никак не реагирующим. Насыщение О2 семьдесят пять процентов, так что мы надели на него кислородную маску с клапаном, – она показывает рукой на дыхательный аппарат, покрывающий рот и нос мистера Кинга.
– Каков уровень насыщения теперь?
– Восемьдесят восемь процентов при двенадцати литрах. Двенадцать литров в минуту – максимальный поток кислорода, который может обеспечить прибор, однако восемьдесят восемь процентов – гораздо ниже нормы, которая составляет от девяноста пяти до ста.
– Пульс?
– Пятьдесят, – отзывается кто-то, в то время как Мэтт пролистывает медкарту мистера Кинга.
– Давление?
– Сто на восемьдесят, – говорю я.
– Давайте проверим газы крови, – говорит он специалисту по респираторной терапии.
– Какое у него давление? И какой уровень тромбоцитов?
– Сто на восемьдесят, – повторяю я, на этот раз громче, однако не уверена, что Мэтт меня услышал за криком медсестры интенсивной терапии:
– У нас есть место! Его можно положить в А222.
Одновременно с ней кричит и Нора:
– Тромбоциты – десять, и без изменений. ЧЛА у нас нет.
Когда уровень тромбоцитов падает до десяти, возможны спонтанные кровотечения, и, хотя мы и переливаем ему кровь регулярно, количество тромбоцитов каждый раз почти не увеличивается (под ЧЛА она подразумевает тромбоциты, совместимые с кровью мистера Кинга, однако у нас в наличии таковых нет. Достать их бывает весьма сложно).
– Так я услышу когда-нибудь его давление или нет? – требует Мэтт.
Я как можно громче говорю, глядя прямо на него:
– Сто на восемьдесят.
Он кивает.
– Хорошо, мы берем это место. Соберите его и доставьте в отделение. Состояние достаточно стабильное для транспортировки – при необходимости внизу проведем интубацию.
– Можно мы заберем его вниз прямо в кровати? – спрашивает Нору медсестра из интенсивной терапии. – У нас есть время – мы можем сделать это за вас.
– Вы же вернете наш дефибриллятор? И саму кровать?
– Эээ… нет. Но вам все равно нужно будет принести вниз его лекарства и составить отчет. Заодно все и заберете.
Поделиться книгой: