Помоги проекту - поделись книгой:
– Брат…
– Что?! Что, говори!?
– Брат… я правда увижу Аллаха…
– Да, брат… Ты скоро предстанешь перед Аллахом… получишь заслуженное…
Лицо раненого исказилось от боли.
– Не задерживайтесь… присоединяйтесь ко мне… в раю…
– Да, брат… сейчас будет полегче…
Снайпер глянул в зеркало заднего вида, большое, вынесенное вбок на кронштейне – и увидел, как за ними, прорываясь через транспортный поток вынырнула серебристо-белая машина с поврежденным бампером.
Точно такую же – он видел несколько минут назад.
– Нас преследуют! – крикнул он, обернувшись – бери автомат! Стреляй в них! Белая машина, спортивная! Шевелись!
Скорость была небольшая – Крючок открыл дверь и выбросился из машины, прежде чем град пуль ударил по ней. Сильно ударился об асфальт, прокатился, металлические части автоматов больно, до синяков впивались в тело. Но и это было ему не впервой… группа Омега годами отрабатывала так называемое штурмовое десантирование – прыжок с вертолета, идущего на нескольких метрах над землей на скорости двадцать – двадцать пять километров в час – и надо было не получить повреждений и быть готовым немедленно вступить в бой. Он прокатился по асфальту, закатившись за припаркованную под углом машину, поднялся. Его автомат трижды выстрелил на вспышки – и автомат в фургоне заткнулся…
Второй стрелок, до сих пор остававшийся невредимым, стал шахидом почти сразу – все три пули попали в него, одна из них в горло, повредив и позвоночник. Он упал, закашлялся кровью – и в несколько секунд отправился к Аллаху…
Барабанными палочками, автоматные пули пробарабанили по кузову фургона – и третий террорист закричал что-то по-русски.
Снайпер толкнул дверь и выпал из фургона – не выскочил, а именно выпал, чтобы многочисленные автомобили дали ему защиту от пуль. По тротуару – не понимая, что происходит, с криком бежали испуганные, старающиеся найти укрытие люди – но снайпер не стал в них стрелять, ему было просто не до того. Лежа на боку, он отстегнул ремень своей длинной, смертоносной винтовки, чтобы было удобно целиться. Прицел нашел русиста… он совершил ошибку, забыл о том, что прячась за машинами – надо постоянно помнить, что между асфальтом и днищем машины есть пространство, и этим пространством может воспользоваться враг. Он выстрелил – но второй раз уже не успел, даже раненый русист – справил свою ошибку и больше он его не видел, не мог стрелять. Наверное, русист перебрался на тротуар, поразительно быстро для раненого – и теперь он вне зоны поражения…
Снайпер подполз к открытой двери фургона поманил водителя.
– Иди сюда. Быстро!
– Я ранен! О, Аллах, я ранен!
– Давай руку! Давай руку, сказал!
Пацан протянул руку – и он буквально выдернул его из машины…
Со стороны поворота – вспышки и вой сирен, внезапно оборвавшийся – встали. Ну что за идиоты – еще бы объявление дали…
А этот плох. Ранение всего одно, но очень плохое – черная кровь, едва сочится. Скоро и этот – получит свою шахаду.
– Держи!
Снайпер – хорошо, что он потратил несколько секунд на то, чтобы еще у вокзала – взять три автомата убитых ментов и забросить в машину – вручил один из них молодому террористу. Посмотрел прямо ему в глаза.
– Стреляй в любого. Ты встал на джихад, иди по этому пути до конца. Не бойся. Ведь шахада – ждет каждого из нас.
– Аллах… с нами – прошептал раненый.
– Да, брат… Аллах с нами…
Снайпер – взял второй автомат себе. Пригибаясь, побежал по узенькой улочке. Когда менты – начали палить в него – упал за машины, нашел позицию между двумя из них. Выстрел, еще один – и на бурый бетон стены как банкой краски брызнули.
Красной…
Полковник, сопровождаемый троими – точнее «сопровождаемый» слишком сильно сказано – они просто пытались от него не отстать – выскочил из проулка на звук выстрелов, и тут же почувствовал нехорошее дуновение ветра, вызванное полетом быстро, очень быстро движущегося предмета через атмосферу. В следующую долю секунда раздался влажный шлепок, такой, с каким основательно смоченная в ведре тряпка плюхается на пол.
– Ложись!
Полковник упал правильно – просто упал и все, про такое говорят – упал как подкошенный. Упал, как будто потерял сознание, не жалея локтей, коленей, одежды. Но нормальные люди так не падают – с детства, с первых разбитых коленок, со взбучек матери за изгвазданную и порванную одежду в человеке воспитывается страх перед падением. И потому один из тех, кто бежал за ним просто упал, а второй – упал с тем же влажным шлепком и пулей в голове.
– Лежи, головы не поднимай…
– С…а, с…а, с…а.
Полковник дал последнему, кто оставался в живых пощечину.
– Слушай, на! Делай точно – будешь жить! Нет – сдохнешь. Понял?!
Луськ оплеухи.
– Понял, нет?! Так точно, боец!
– Так… точно.
– Ладушки. Сидишь здесь, головы не поднимаешь, на! Головы не поднимаешь, понял?!
– Да!
Впереди – застрочил автомат.
– Все!
Пластаясь на пузе как последний первогодок – полковник пополз вперед, по асфальту. Снайпер если его и видел, то вряд ли мог бы стрелять, не тот угол. Он был где-то впереди, там улица делала резкий поворот, и он наверняка засел в одном из домов. Интересно, почему он не уходит? Бросить винтовку, переодеться – у боевиков в рюкзаках практически всегда можно найти второй, гражданский комплект одежды. И все – в многомиллионном городе можно раствориться, сделав лишь несколько шагов. Потом – конечно, установят и найдут… но все это будет потом, может быть – через годы…
Так почему же он не уходит?
Впереди – он увидел, как лопнуло стекло витрины и на улицу, в стеклянных каплях брызг – выпал мертвый уже человек.
– Тащ полковник…
Он перевернулся на бок, готовый стрелять. Ствол его оружия – почти уперся в сидящего между двумя припаркованными машинами Крючка. Он был белый как мел – но себя еще контролировал…
– Сильно? – полковник все понял с первого взгляда.
– Кой хрен… сильно. Дальше… нельзя… навылет гад… лупит.
– Давай, сюда. У меня есть…
– Я сам… еще один… гад. Белый фургон… я сделал одного… тварь.
Словно отвечая – на противоположной стороне улицы сухо– сухо короткой очередью кашлянул Калашников.
Полковник осмотрелся… взгляд упал на старую – престарую Волгу, припаркованную в череде иномарок.
– Продержишься?
Крючок кивнул.
– Держись, десант…
Он отполз немного назад. Лезвием ножа вскрыл Волгу, взвыла сигналка… плевать. Не поднимаясь залез в салон, начал искать нужные провода.
Крах!
Под ударом пули – осыпалось боковое стекло, пуля прошла совсем близко.
Крах!
Еще одна. Не можешь, гад! Не можешь…
Закашлялся движок…
Он понимал, что он уже не уйдет – но ему было плевать на это. На самом деле плевать. У него не было ни жены ни детей и не было никакого шанса их заиметь, он не продолжил свой род. И в какой-то момент – он вдруг начал понимать, что с него – уже достаточно. Что он – скоро, очень скоро промахнется – просто потому, что он постарел, и физически, и морально. И тогда – кто-то просто убьет его. Убьет случайно – пулей, миной, ракетой. Убьет, не имея никакого на то права…
Это игра. И не просто игра – игра на высшем уровне. Квинтэссенция охоты – охота человека на другого человека. На точно такое же хитрое и подлое, вооруженное точно таким же оружием человеческое существо. И тот, кто имел право его пристрелить – должен быть не менее опытен и хитер, чем он сам.
В две тысячи пятом – он действовал в Ираке. Осада Рамади, снайперская война. О нем – сам того не подозревая, упомянул Крис Кайл, один из самых опасных кяффиров из ныне живущих, убивший 265 братьев[49]. Он упомянул про него в главе про осаду Рамади, сказав, что против американцев работал какой-то иракец, член олимпийской сборной Ирака по стрельбе. На самом деле – у иракцев почти не было снайперов, все снайперы были наемниками, в Ираке почти нет дичи на которую можно охотиться с винтовкой, а Саддам сильно не любил снайперов, даже если они (пока) были на его стороне. Крис Кайл упомянул о том, что этого иракца убрали и американские снайперы ходили на него смотреть – но это, конечно же было не так. Убрали одного из бойцов прикрытия – а он положил рядом с ним винтовку Аль-Кадиссия и решил, что на сегодня достаточно. Смешался с беженцами – американцы совсем не умели фильтровать, не смотрели ни плечо, ни палец[50] – и ушел из города…
Если бы его убил кто-то из американцев – а город брала морская пехота, потому снайперов было очень много – он бы счел это справедливым. Но тогда его не убили… а сейчас ему было почти что под сорок и он не хотел в один прекрасный день, уже ослабевшим попасться и закончить свои дни в Гуантанамо или в Абу-Грейбе или в Черном Дельфине. Он знал, что так и будет, стоит ему только принять предложение стать амиром и возглавить джамаат. Лучше умереть как воину, с оружием в руках.
Как умер его прадед – в Сталинграде…
Когда он вышиб дверь – и вдруг увидел целый класс детей – как оказалось, это была какая-то группа, где детей учили иностранным языкам – он и не подумал стрелять по ним. Это его прикрытие, но стрелять по ним… нет смысла.
Несколько пацанов, несколько девчонок, белая как мел баба – репетитор…
– Иди туда… – сказал он, вспоминая нужные слова русского языка – быстро, быстро…
Закинув винтовку на ремень, он моментально обезопасил тыл. Дети учились за партами, парты были совсем не такие, как в их школе, массивные, из толстой доски – а какие-то современные, на одного. Он опрокинул шкаф, чтобы блокировать дверь, поверх этого – быстро взгромоздил одну за другой три парты. Подумал – и еще две парты поставил преградой между собой и подростками…
Осмотрелся. Рамы новомодные, они не открываются – а только чуть отодвигаются. Плюс еще и стекла из прочного стеклопластика. Жалюзи… отлично, очень коварная штука, намного хуже чем занавеси. Но самое главное – с его позиции простреливается вся улица, метров на семьсот – до на повороте, на углу. А вот его подловить не так то просто – с крыши любого из домов метров за пятьсот не подловишь, просто не видно.
Поиграем…
К тем, кто его преследовал – он относился со своеобразным уважением, хотя шариат запрещает питать к кяффирам что-либо кроме ненависти. Они были такими же, как он – волками среди людей, пусть они и стояли на куфре, в то время как он стоял на истине. И сейчас – все было в руках Аллаха, впрочем, как всегда…
Он отслеживать перекрестьем прицела движение того крупного, коренастого кяффира… он выстрелил не два раза, а три, как всегда – сначала в последнего, потом в первого. Но кяффира был так ловок и проворен, что пуля ушла в пустоту, и он промахнулся. Он должен был исправить эту ошибку – пока это было возможно…
Он ждал, пока этот кяффир высунется, чтобы оценить обстановку. Но вместо этого – вдруг он заметил какое-то движение у старой Волги… открылась дверь.
Он выстрелил – раз, потом еще раз, чтобы испугать этого неверного и заставить его совершить ошибку… не получалось. И снайпер понял, что Ахмеду – конец… он шахид, если уже не стал шахидом. А потом – шахаду примет и он сам…
Лопнули от удара пули покрышки – сначала одна, затем вторая – но его было не остановить, машина уже стояла так, что прикрываясь ей можно было пересечь улицу. Что он и сделал – и выстрелил в голову сидящего у фургона урода, который из последних сил целился в его сторону из автомата. Тот выронил Калашников и повалился на бок…
Полковник и сам – сел на асфальт у фургона. Выли сирены, он видел, как по тротуару – перебегают от укрытия к укрытию мужики в тяжелых бронежилетах с надписью ОМОН. Сил больше не было – ни на что…
Два выкрашенных в глухой, черный цвет вертолета Ми-34, переделанных под мощные двигатели Еврокоптер – легко скользили над Москвой ниже уровня высоток, держась друг за другом. На боковых сидениях каждого из вертолетов – было пристегнуто по шесть одетых в черный камуфляж бойцов подразделения А, относящихся к ЦСО ФСБ – центру специальных операций. Так сейчас назвался оперативный центр, в который были сведены разрозненные группы специального назначения московского региона, в том числе бывшие Альфа и Вымпел. Вертолеты шли с базы спецназа в Теплом Стане.
Координатор операции, сидевший справа от пилота – выслушал очередное сообщение по рации, хлопнул по плечу сидевшего на открытом воздухе спецназовца.
– Две минуты! Сброс на высоту!
Тот показал большой палец…
Вертолеты сделали широкий вираж, пошли над улицей. Те двое из спецназовцев, сидевших впереди, могли видеть то, что происходило впереди – остановленный фургон, зарево полицейских мигалок… информации, как и всегда, было очень мало…
– Тридцать секунд, готовность к сбросу!
Мимо – плыла бурая стена сталинской высотки, так близко, что казалось, будто ее можно коснуться рукой…
Поделиться книгой: