Помоги проекту - поделись книгой:
Тут он принялся кривляться, изображая Поляковского: «Идеи Чезаре Ломброзо я всегда осуждал! Израильская политика меня не интересует!» Изображал он его голос, что называется, «в ноль», и я утвердился в своей решимости.
— Бумчик, — говорю, — Пошли в контору. Фотографии мне распечатаешь. И текст наговоришь.
Когда Бумчик распечатал фотографии, я с помощью сканера приступил к оцифровке графической информации. Потом, кадр за кадром, начал расписывать свой «мультик», следя за тем, чтобы сказанный Бумчиком текст ложился на шевеление губ, чтобы мой компьютерный Поляковский не забывал дышать, моргать, подрагивать, жестикулировать. Чтобы ветер немного развевал занавеску за его спиной.
Для трехминутного ролика мне нужен месяц. Месяца у меня не было, выгадать бы хоть неделю. С утра я позвонил Ломброзо и сказал, что артист будет сниматься через пять дней. Еще двое суток мне нужно на редактирование и монтаж. Якопо, как ни странно, согласился. И пообещал прислать звукооператора. Пришлось заверить его, что мы с Бумчиком вдвоем справимся. Не хватало мне еще, чтобы о фальсификации узнала вся контора.
В подлинности результата не усомнился никто, кроме бедолаги Поляковского.
Сентябрь 1992 года
Я живу у Бабаривы и Дедамони. Они уехали за границу — мама с папой подарили им тур по Италии. А меня оставили с Бонни. Мне, конечно, было бы легче взять его к себе, но в нашей квартире по договору запрещено держать домашних животных.
Так что живу в Реховоте, на работу добираюсь автобусом. Утром и вечером гуляю с Бонни в скверике — я, в отличие от моих предков, не в восторге от близлежащего пустыря, тем более в выжженном солнцем сентябре.
А в скверике благодать. Мы выходим около шести утра, когда поливальные установки уже утихомирились, но трава еще влажная. Дубы и оливы дают тень. Шумные израильские дети еще не вышли копаться в песочнице и кататься с горки.
Бонни поднимает ножку, методично обходя кусты.
В сквере установлен телефон–автомат. Каждое утро, после шести, он звонит. Трубку неизменно берет седой человек в футболке, шортах и резиновых шлепанцах. Он долго с кем–то разговаривает. Я отвожу Бонни домой, завтракаю, выхожу из дома, чтобы ехать на работу, а он все стоит, рассказывает что–то в трубку. В первые дни моей собачьей вахты я гулял в другом конце парка, и не мог разобрать слов. А позавчера я услышал, как он размеренно диктовал, проговаривая знаки препинания и абзацы, примерно следующее:
Вчера я занял выжидательную позицию у автомата задолго до звонка. Бонни пришлось задирать ножку в радиусе слышимости. Седой человек, которого я про себя прозвал Булгаковедом, явился вовремя, к звонку. После короткого приветствия он принялся диктовать:
Вот кто поможет мне написать сценарий.
Сегодня я готов был подойти к нему и завязать знакомство, но ни звонка, ни абонента в сквере не было.
● Илья Корман. Москва — Ершалаим
Катя + Боря
Катерина вернулась в Младосибирск после года миланской жизни, не намереваясь задерживаться надолго. Собиралась продлить визу, устроить быт родителей и вернуться в Милан. Работы там было много, ей с трудом удалось вырваться. Копия Фурдак топтала подиумы многих модных домов. Сама Фурдак на подиумах уже не появлялась, она снималась в рекламах международных корпораций. Но дружбы со своим отражением не забросила, они регулярно встречались в Милане. Катерина пользовалась миланской квартирой Фелишии, а та время от времени наезжала за покупками. Катерина быстро научилась болтать по–итальянски, посещала клубы и вечеринки, выкинула из головы советские глупости насчет умереть, но не давать. Поцелуев было много, и все без любви. В ее постели побывали коллеги–манекенщики, студенты, и даже принц скромной европейской монархии. Их с принцем фотографии попали в светскую хронику. Причем, самый захудалый журнальчик из череды опубликовавших снимки таблоидов не удержался и подписал–таки ее фотографию именем Фелишии. Когда ошибка раскрылась, напечатали про нее статью под названием «Катя — Клон».
Однажды довелось ей вспомнить и обиды своего детства. Некий модельеришко второй обоймы высказывал в ее адрес пустые придирки, насмешки над русским акцентом, над парой советских туфель, даром что купленных в «Березке», и даже над советской зубной щеткой, которую он назвал крокодильей. (Модельеришко заставлял всех чистить зубы перед каждым показом). Катерина уже отвыкла от плохого к себе обращения. Мужчины всех возрастов, социальных групп и национальностей хотели ей понравиться, или, на худой конец, произвести хорошее впечатление. Утешало то, что с другими девочками модельеришко обращался не лучше. А вот с мальчиками — всегда хорошо. Катерина долго не понимала, кто он такой, пока не вспомнила режиссера конкурса красоты в пластмассовых бусах, который гонял их с девчонками по сцене и называл кобылами.
Когда модельеришко в очередной раз вызверился, Катерина подошла к нему вплотную, и выпалила в лицо заранее отрепетированную перед зеркалом фразу «Nel mio paese tu sarebbe seduto in carcere!» (В моей стране ты сидел бы в тюрьме!). Тот тихо осел, а Катю впервые в жизни охватила гордость за советский уголовный кодекс.
Она не переставала изумляться тому, какие же в СССР живут непуганые идиоты. Да она и сама такая. Интеллигентское сопливое воспитание. Ее учили жить для других. На Западе, даже в занюханной, почти социалистической Италии, никто не живет для других, кроме католических монахинь. Для себя, все для себя. Других только используют.
Разочаровалась она и в театре. Как–то пошли с Фелишией и ее друзьями в Ла — Скала. Фасад, как у курятника, Младосибирский Оперный гораздо помпезнее. Давали «Риголетто». Катерина приготовилась страдать. Опера оказалась черной комедией про мафию. Герцог — крестный отец. Наемный убийца Спарафучиле — строго одетый деловой человек, все время записывающий что–то в блокнот. Джильда одета от Гуччи. В конечной сцене ее, умирающую, выносят в черном полиэтиленовом мешке, какими пользуется полиция. Все ложь, все какое–то стыдное кривляние.
Ни в Ла Скала, ни в Пикколо Театро она больше не ходила. Предпочитала рестораны, ночные клубы, показы мод. Деньги и секс — это настоящее, к этому сводится любое искусство и любое чувство.
Домой возвращаться не хотелось, но пришлось. Кончилась виза. Думала, все сделает за недельку–две. Но оказалось, что нужно оформить выездные документы нового образца, а с этим младосибирский ОВИР тянул и тянул, потому что девка–мисс набила за границей кошелек миллионами, а поделиться не соображает.
За год ее отсутствия привычная жизнь рухнула, осыпалась и погребла под собой многих, в том числе и родителей. Мамин исследовательский институт посокращали–посокращали, да и закрыли вовсе. Папа пробавлялся свадьбами — цирк закрылся, филармония задерживала зарплату. Да и свадеб почти не было — все откладывали женитьбу и рождение детей до лучших времен. Родители постарели, растерялись. Прекратились дружеские посиделки и задушевные разговоры. Забылись радость гласности, торжество подавления путча, триумф честного Ельцина. Все, за что рвали глотки на кухнях и митингах, обратилось кошмаром.
Катя поняла, что теперь она должна принимать решения, и приступила к действиям. Для начала поехала в институт, забрала документы и взяла академическую справку — пригодится для продолжения образования. Но это она отложила на неопределенный срок. Сейчас Эйнштейном быть невыгодно. Барби зарабатывает гораздо больше. Когда–нибудь потом, когда поседеют власы и обвиснут ланиты, она, возможно, еще доучится на Эйнштейна. А пока она — Барби. Настоящая Барби. Настоящая!
В Милане, гуляя по торговому центру La Rinascente, она как–то зашла в игрушечный магазин и купила эту куклу.
Квартира Фелишии, в которой жила Катерина, располагалась на улице Марио Пики, на задворках Новой Академии Искусств. Ближайший к дому салон тату находился улицы через две, на Виа Евангелиста Торричелли.
Мастер художественной татуировки Дино Паолино, томный итальянский юноша, словно сошедший с полотен Караваджо, как увидел Катерину, потерял дар речи. Хотя, казалось бы, в этом городе–улье манекенного искусства мог бы уже и насмотреться. Немалых трудов Катерине стоило объяснить мастеру наколок, что от него требуется перенести клеймо с кукольной шейки на ее, Катеринину. Он развернул перед ней целый каталог бабочек, стрекозок, ангелочков и прочей летучей живности. Но Катерина упорно стучала ногтем в невыразительный торговый знак «чего–то–там–ентертеймент», коим была проштампована шея куколки.
— Если вы, синьорина, решили себя изуродовать — пожалуйста. Я только хочу предложить, чтобы это уродство было видно только в ультрафиолетовом свете. Есть такие краски.
Катерина подумала, что это даже забавно. И ретушерам с ее фотографиями будет меньше возни. Дино принялся за работу, а когда закончил, проводил ее до дома. Они продолжили вечер в постели, несмотря на то, что шея у Катерины горела.
Здесь, в Младосибирске, ни у кого не было ультрафиолетовой лампы. И не было Дино, который так влюбился, что носил ей продукты из лавки, готовил неаполитанские пиццы и натирал паркет.
Когда до нее дошло, чего ждут в ОВИРе, она обозлилась и нашла гениальное решение проблемы. Семейство Левитиных собиралось подавать документы на выезд в Израиль, а у Израиля с Италией безвизовый режим. К тому же, в Израиле Мишка, первая, незабытая любовь.
Свадебное платье от Валентино ей привез Дино. Костюм жениха прибыл из Москвы, но тоже был от кутюр. Вместе с Дино явились несколько журналистов миланской желтой прессы. Еще бы! Катя — Клон выходит замуж! В местных журналистах тоже дефицита не было. «Сибирская принцесса выбала школьного друга». «Как жениться на двойнике Фурдак». «После успеха на подиумах Милана королева красоты возвращается к любимому».
На тщательно спланированном банкете гости рассаживались строго в соответствии с именными табличками. Родители невесты сидели рядом с дирижером популярного джазового оркестра, которого для безработного саксофониста Порохова притащил из Москвы Степан Орлов. К старшим Левитиным подсадили инспектора таможни. Среди всего этого великолепия зияли пустотой два места. Таблички у пустых тарелок гласили: «Таисия Фрид» и «Роман Лазарский». Но после второго тоста вышколенные официанты унесли стулья и приборы, убрали таблички, пустота заполнилась и больше не бросалась в глаза.
Тая, конечно, хотела пойти на свадьбу. Но Роман отрезал: «Не наш уровень».
Дело было не в уровне, а в том, что Роман не хотел встречаться с Орловым. Не мог он забыть, как гипюровый продюсер попер его, Лазарского, из собственного кабинета. Обида не шла у него с души. Впрочем, она забылась, когда Лазарский вернулся в Москву, бросив почти готовую постановку «Мастера и Маргариты».
На первой же тусовке Роман со Степаном пришли к согласию, и нашли точки соприкосновения. Могущественный отец Лазарского все еще руководил творческим обьединением на Мосфильме. Когда чудом открылась вакансия в Госкино, папа сделал невозможное — уткнул сына в теплое место.
Октябрь 1992 года
Наступил Йом Кипур. День, когда евреи постятся, не носят кожаной обуви, не нюхают благовоний и проводят время в молитве. В этот день не ездят машины, не работают радио и телевидение, и невозможно получить наличные в банковском автомате. Луна уже приобрела выпуклые формы, она уже беременна праздником Суккот, который наступит в полнолуние, как и полагается большому еврейскому празднику. А именно — четырнадцатого дня месяца тишрея. Воздух чист без автомобильных выхлопов, место машин на улицах занимают велосипедисты. Мы с Бонни выходим на прогулку. Поститься мы не постимся, но я вышагиваю в резиновых сабо, а Бонни — босиком. Нюхаем мы друг друга, что не назовешь благовонием даже с натяжкой. Навстречу нам идет Булгаковед. Он тоже в резиновых шлепанцах, в белых штанах и рубахе и белой же ермолке. Чистый ангел!
Я решаюсь с ним заговорить. Мол, простите, подслушал вашу статью, или что вы там диктовали. Интересуюсь данным вопросом. Он называет мне адрес и приглашает в гости завтра вечером, на исходе Судного Дня.
Мы с Бонни идем на пустырь, туда, где высится шестерка вашингтонских пальм. Здесь я, наконец, понимаю Дедамоню и Бабариву. Здесь небо выше, а звезды ближе. Здесь даже ночью чувствуешь ушедшее солнце. Здесь щебечут птицы и стрекочут цикады. Здесь Бонни носится, радостный, сорвавшись с поводка.
Здесь я понимаю, как буду рисовать псевдофильм «Мастер и Маргарита».
Октябрь 1992 года
На исходе Судного Дня я отправился к Булгаковеду в гости, как договаривались накануне. Они с женой разговлялись после суточного поста, на столе был куриный бульон с клецками, курица и картофельная запеканка. Талила меня, конечно, разбаловала своей готовкой, но жена Булгаковеда тоже молодец. Отужинали, и хозяин пригласил меня на балкон, увитый виноградом. Я принялся бормотать, что перечитывал роман много раз, и всякий раз смысл ускользал от меня. Нет, конечно, я понял противопоставление власти Воланда и Советской власти. Смеялся над проделками Бегемота с Коровьевым и почти плакал над ершалаимскими главами. Восхищался Маргаритой и ее любовью. Короче, как все. Но каждый раз закрывал книгу с ощущением того, что мне не открылось что–то главное. Булгаковед выслушал мой лепет, и спрашивает:
— Миша, а какие произведения Булгакова вы читали?
— Читал… «Морфий». «Дни Турбиных». «Жизнь господина де Мольера».
— Чудесно. Прочтите еще обязательно «Собачье Сердце», «Ивана Васильевича», «Дьяволиаду», «Театральный роман». Это для начала. Кроме того, «Новый Завет». Потом еще — «Фауст» Гете. Когда прочитаете все это — не раньше! — придете. А булгаковедов вы читали? Чудакову? Дневники Елены Булгаковой?
— Нет, не читал пока.
— А сами пытались письменно проанализировать текст?
— О, да! Я сейчас прочитаю, если хотите.
Я открыл свой блокнот, куда записывал мысли о романе. Мне казалось, что провалюсь сквозь землю от стыда. Тем не менее, я принялся читать вслух:
Поделиться книгой: