Среди еврейских десяти заповедей, начертанных на Скрижалях Завета, первые три относятся к почитанию Всевышнего, четвертая гласит о почитании субботы, пятая — о почитании родителей. Далее следуют: «не убий» (нарушена обещаниями покончить жизнь самоубийством), «не прелюбодействуй» (признание в тайной беременности), «не укради»(описание похищения пельменей), «не произноси ложного свидетельства на ближнего своего» (В письмах заключались кляузы и доносы), «Не желай дома ближнего твоего…»
(Все желают именно дома ближнего своего).
Но, поскольку среди испорченных квартирным вопросом москвичей не все евреи, то применим Ноев Завет, состоящий из семи заповедей:
1) Запрет идолопоклонства («не сотвори себе кумира») — в письмах содержатся мольбы, обращенные не к богу, а к Босому.
2) Запрет богохульства — то же.
3) Запрет убийства — обещания покончить жизнь самоубийством
4) Запрет прелюбодеяния — признание в тайной беременности
5) Запрет воровства — описание похищения пельменей
6) Запрет есть от живой плоти — слава Всевышнему, хоть до этого москвичи не докатились.
7) Обязанность создать справедливую судебную систему — нарушение налицо, ибо тут суд вершит один Босой, совершенно несправедливый.
Нарушения тех же заповедей и запретов происходят и на представлении в театре Варьете, но здесь неочевидно, что испортил москвичей именно квартирный вопрос.
Убийство –
— Голову ему оторвать! — сказал кто–то сурово на галерке.
— Как вы говорите? Ась? — тотчас отозвался на это безобразное
предложение Фагот, — голову оторвать? Это идея! Бегемот! — закричал он
коту, — делай! Эйн, цвей, дрей!
И произошла невиданная вещь. Шерсть на черном коте встала дыбом, и он
раздирающе мяукнул. Затем сжался в комок и, как пантера, махнул прямо на
грудь Бенгальскому, а оттуда перескочил на голову. Урча, пухлыми лапами кот
вцепился в жидкую шевелюру конферансье и, дико взвыв, в два поворота сорвал
эту голову с полной шеи.
Ложь –
— Разве я выразил восхищение? — спросил маг у Фагота.
— Никак нет, мессир, вы никакого восхищения не выражали, — ответил
тот.
— Так что же говорит этот человек?
— А он попросту соврал! — звучно, на весь театр сообщил клетчатый
помощник и, обратясь к Бенгальскому, прибавил: — Поздравляю вас, гражданин, соврамши!
Алчность –
Поднимались сотни рук, зрители сквозь бумажки глядели на освещенную
сцену и видели самые верные и праведные водяные знаки. Запах тоже не
оставлял никаких сомнений: это был ни с чем по прелести не сравнимый запах только что отпечатанных денег. Сперва веселье, а потом изумленье охватило весь театр. Всюду гудело слово «червонцы, червонцы», слышались восклицанья «ах, ах!» и веселый смех. Кое–кто уже ползал в проходе, шаря под креслами. Многие стояли на сиденьях, ловя вертлявые, капризные бумажки.
Гордыня –
Через минуту из–за занавески вышла брюнетка в таком платье, что по
всему партеру прокатился вздох. Храбрая женщина, до удивительности
похорошевшая, остановилась у зеркала, повела обнаженными плечами, потрогала волосы на затылке и изогнулась, стараясь заглянуть себе за спину.
— Фирма просит вас принять это на память, — сказал Фагот и подал
брюнетке открытый футляр с флаконом.
— Мерси, — надменно ответила брюнетка и пошла по трапу в партер. Пока
она шла, зрители вскакивали, прикасались к футляру.
Зависть –
И вот тут прорвало начисто, и со всех сторон на сцену пошли женщины.
Прелюбодеяние –
— Уй, мадам! — подтвердил Фагот, — натурально, вы не понимаете.
Насчет же заседания вы в полном заблуждении. Выехав на упомянутое заседание, каковое, к слову говоря, и назначено–то вчера не было, Аркадий Аполлонович отпустил своего шофера у здания акустической комиссии на Чистых прудах (весь театр затих), а сам на автобусе поехал на Елоховскую улицу в гости к артистке разъездного районного театра Милице Андреевне Покобатько и провел у нее в гостях около четырех часов.
Три эпизода московских глав показались мне взаимосвязанными:
— Очень, очень приятно, — писклявым голосом отозвался котообразный
толстяк и вдруг, развернувшись, ударил Варенуху по уху так, что кепка
слетела с головы администратора и бесследно исчезла в отверстии сидения.
…Сбежав вниз, Римский увидел дежурного, заснувшего на стуле у кассы в
вестибюле. Римский пробрался мимо него на цыпочках и выскользнул в главную дверь. На улице ему стало несколько легче. Он настолько пришел в себя, что, хватаясь за голову, сумел сообразить, что шляпа его осталась в кабинете. Само собой разумеется, что за нею он не вернулся…
…Буфетчик медленно поднялся, поднял руку, чтобы поправить шляпу, и
убедился, что ее на голове нету. Ужасно ему не хотелось возвращаться, но шляпы было жалко. Немного поколебавшись, он все–таки вернулся и позвонил.
— Что вам еще? — спросила его проклятая Гелла.
— Я шляпочку забыл, — шепнул буфетчик, тыча себя в лысину. Гелла
повернулась, буфетчик мысленно плюнул и закрыл глаза. Когда он их открыл, Гелла подавала ему шляпу и шпагу с темной рукоятью.
— Не мое, — шепнул буфетчик, отпихивая шпагу и быстро надевая шляпу.
Работники Варьете, столкнувшись лицом к лицу с нечистой силой, теряют головные уборы. Умный Римский не возвращается за шляпой, глупый Соков возвращается и получает берет с петушиным пером, превратившийся в котенка, а кепка Варенухи и вовсе бесследно исчезает в отверстии общественной уборной. Может быть, это случайность. Просто в то время было принято носить головной убор. Я бы согласился с этим, если бы не один эпизод из ершалаимских глав.
Когда истек четвертый час казни, мучения Левия достигли наивысшей
степени, и он впал в ярость. Поднявшись с камня, он швырнул на землю
бесполезно, как он теперь думал, украденный нож, раздавил флягу ногою, лишив себя воды, сбросил с головы кефи, вцепился в свои жидкие волосы и стал проклинать себя.
…
Открыв глаза, он убедился в том, что на холме все без изменений, за
исключением того, что пылавшие на груди кентуриона пятна потухли. Солнце посылало лучи в спины казнимых, обращенных лицами к Ершалаиму. Тогда Левий закричал:
— Проклинаю тебя, бог!
Перед тем, как проклясть бога, Левий Матфей срывает с себя кефи. Для религозного еврея по сей день неприемлемо ходить с непокрытой головой. В православной традиции, напротив, нельзя войти в церковь, не сняв шапки. Варенуха, Римский и Соков, столкнувшись с нечистой силой, как бы обращаются к церкви. (А Бездомный, кстати, и вообще теряет всю одежду после ритуального омовения — крещения в Москве–реке!) Три московских эпизода и один ершалаимский являются негативным отображением друг друга.
А вот продолжения эпизодов с Варенухой и с Левием Матфеем:
От удара толстяка вся уборная осветилась на мгновение трепетным светом, и в небе отозвался громовой удар. Потом еще раз сверкнуло, и перед администратором возник второй — маленький, но с атлетическими плечами, рыжий, как огонь, один глаз с бельмом, рот с клыком. Этот второй, будучи, очевидно, левшой съездил администратору по другому уху. В ответ опять–таки грохнуло в небе, и на деревянную крышу уборной обрушился ливень.
…Тут что–то дунуло в лицо бывшему сборщику и что–то зашелестело у него под ногами. Дунуло еще раз, и тогда, открыв глаза, Левий увидел, что все в мире, под влиянием ли его проклятий или в силу каких–либо других причин, изменилось. Солнце исчезло, не дойдя до моря, в котором тонуло ежевечерне. Поглотив его, по небу с запада поднималась грозно и неуклонно грозовая туча. Края ее уже вскипали белой пеной, черное дымное брюхо отсвечивало желтым. Туча ворчала, и из нее время от времени вываливались огненные нити.
Продолжением обоих эпизодов является гроза, как божественный ответ.
Да, и еще. Часть персонажей, наказанных Воландом, теряет не только шапку, но и голову. Это Берлиоз, Бенгальский, Прохор Петрович. Другая часть наказанных персонажей теряет не только шапку, но и всю одежду. Это Бездомный, у которого крадут одежду у Москвы–реки, и Лиходеев, которого, в чем был, переносят в Ялту. Думаю, потеря шапок была вплетена Булгаковым в эти два ряда наказаний.
Мой собеседник слушал меня очень внимательно. Когда я закончил, он произнес:
— Что ж, молодой человек, я готов с вами работать. Вы — литературовед? Желаете специализироваться на Булгакове?
— Нет, я компьютерщик. Мультипликатор. Я хочу сделать фильм по роману «Мастер и Маргарита».
— О, нет! Только не это! На этом романе — дьявольское заклятие! Все попытки экранизировать его заканчвались неудачей. На режиссеров и актеров обрушивались страшные несчастья!
