Операция "Фауст"

Наступило молчание.

  — Конкретно про это разговора не было. Сказал — разберется. И еще! Миша сказал, что сообщение наше о заговоре — чрезвычайное. И при мне он назначил заседание Политбюро на два часа дня. И еще он сказал, что все вопросы, с которыми я пришел, будут обсуждены на этом заседании. Не волнуйтесь, Константин Дмитриевич!

Я знаю Мишу. Он примет правильное решение. Геворкяна и его ребят завтра же освободят из Лефортова...

  Я сидел в своем кабинете, ничего не делая. Просто сидел за столом и думал... ни о чем... Несколько раз я снимал трубку с телефона и снова опускал ее на рычаг. Наконец я набрал номер Гречанника в Лефортовской тюрьме, где работала в этот день Лана...

—...Почему ты выбрал это кафе! — усмехнулась Лана одними глазами. — Плебейство какое-то.

  Мы сидели с ней в открытом кафе сада «Эрмитаж», там, где сидели двое преступников на следующий день после убийства Ким. У меня очень мало времени для разговора — мне надо успеть до конца рабочего дня вернуться в горпрокурату-ру. Но я никак не могу начать последний акт своего расследования. Официантка принесла нам кофе с ликером, и я выказал большую озабоченность разворачиванием кусочков сахара.

  — Если ты собираешься сделать мне предложение, то торопись, а то будет поздно, — откровенно смеется Лана, я все молчу и тщательно

размешиваю ложечкой в кофе ликер. В голове уменя все еще вертятся несуразные стихи Гудинаса и не дают сосредоточиться. «Где горы мусора, плевелы рабства, там мы зажжем свой факел смерти...»

  Она должна нести ответ перед законом за соучастие в убийстве Ким, Вани Бунина и молоденького курсанта Морозова. Но я хочу увидеть испуг в ее зеленых глазах, я хочу сам сказать ей все, что я о ней знаю, и ощутить триумф победителя.

  Порыв ветра сдул со столика обертки от сахара. Лана прижала ладонями волосы к вискам, и лицо у нее сделалось напряженным. Ветер был ее врагом. Он мог сорвать и разметать ее красивые пышные волосы. Я вспомнил, как она повязала косынку, когда мы ехали в машине и ветер врывался в открытые окна. Это было еще в той жизни, где были живы Ким и Ваня Бунин.

  —Я знаю, кому открыла дверь Ким, Лана. Двое парней в черных куртках поднялись на этаж, где была квартира Лагиных. Они не сразу позвонили, потому что одному из них нужно было время. Для чего ему были нужны эти десять — пятнадцать секунд, Лана?

  Она смотрит на меня с интересом, как будто я пересказываю ей содержание детективного кинофильма, и молчит.

— Так для чего, Лана?

  — Ты, оказывается, ждешь ответа. Прости, я не поняла,—роняет она слова в своей обычной манере, — я не знаю — для чего.

  —Чтобы надеть вот этот роскошный парик, заказанный доктором Боткинской больницы.

  И я протянул руку к ее голове, как будто собирался пригладить растрепавшиеся волосы. И снова, как тогда в машине, она ударила меня по руке, а глаза сияли как два изумруда. Лицо ее было спокойное и равнодушное, как будто она отмахнулась от назойливой мухи.

  — Не бойся, — сказал я, — я не буду срывать с

тебя это украшение, а то еще тебя здесь узнают, ведь ты была именно в этом кафе с Ивониным после убийства Ким. Ты перевела стрелки часов на

два часа вперед. Ведь как хорошо— сам следователь подтвердит, что в то время, когда убивали Ким, ты была в его постели. А зеленая косынка и темные очки сделают тебя неузнаваемой при поездке в Рязань. Но когда главная догадка правильна, то все маленькие мистерии становятся на свое место. Но столько крови, столько жизней — ради чего, Лана? Чтобы отомстить неверному мужу?

  При этих словах что-то дернулось в ее лице, глаза померкли и больше не излучали света. Она смотрела на меня с нескрываемой ненавистью.

  — Ты сейчас жалеешь, что меня не оказалось в машине вместе с Буниным? Ведь ты так все ловко устроила —трепло Турецкий, у него сведения, которые он хочет передать Меркулову, так вот отличный план — взорвать его вместе с этими сведениями в его же машине.

  Она поднялась со своего места, открыла сумочку, достала три рубля и подсунула их под чашку. Спокойно повернулась да высоких каблуках и пошла к выходу.

Я не чувствовал никакого триумфа...

  И я снова, ничего не делая, сидел в своем кабинете. Болел затылок, и в ушах стоял звон. Он, словно треснувший колокол, предвещал беду. Не хотелось ни с кем разговаривать. Не хотелось видеть людей, эти маски, старые и новые, по которым не разберешь чего они хотят, кого изображают... Я жаждал одного — встать, уйти и никогда больше сюда не возвращаться.

  В пять заглянул Меркулов. Мрачно сказал, что ему, Моисееву и мне скоро придется ехать на Петровку. Мне было все безразлично, и я даже не спросил, кто и зачем нас вызывает.

— Подожди, Костя, не уходи.

  Меркулов закрыл за собой дверь и сел на стул для посетителей.

  — Костя, мне придется подать заявление об увольнении.

  — Я тебя понимаю, Саша. Ты устал. Нездоров. Разочарован. Но все пройдет. Прости за громкие слова, но следствие — это твое призвание.

  — Это совсем другая история, Костя. Вот, посмотри.

  Я вытащил из портфеля фоторобот одного из убийц Ким с неумело пририсованной желтым фломастером женской прической с зеленым бантиком на затылке.

  Меркулов долго, очень долго смотрел на фоторобот окаменевшим взглядом.

  — Что-то в этом роде я подозревал, но чтобы такое...

  — Это еще не все. Светлана Николаевна Белова — жена маршала Агаркина. И сестра Эдуарда Трояна — по матери. Троян — сын Никиты Сергеевича, побочный, конечно...

  У Меркулова что-то произошло с горлом. Наверно, рана, полученная им три года назад, еще давала себя знать. Он стал так сильно кашлять, я думал что у него разорвется гортань. Я бросился к графину с водой, а Меркулов замахал рукой в сторону своего пиджака. Я достал из внутреннего кармана целую кучу

лекарств. Меркулов схватил пузырек с лиловыми таблетками и запихнул штук пять в рот.

  Когда он успокоился, я выложил ему все — от поездки с Ланой в Матвеевское до последней точки в «своем следствии». И, выслушав меня, Меркулов тихо, но твердо выговорил.

  —Я согласен с доводами.—Я бы на твоем месте тоже подал заявление об уходе.

  Я взял лист бумаги, написал рапорт на имя прокурора Москвы Скаредова, протянул его Меркулову и еле слышно сказал;-

—Завизируй, пожалуйста.

  — Я сделаю это, Саша. Только... Уважь мою просьбу. Ты ведь не использовал свой отпуск за прошлый год. Уезжай куда-нибудь на два месяца. Тебе в любом случае надо отдохнуть. Если ты все-таки решишь уйти сейчас, то в понедельник я поставлю свою визу на этой бумажке и отдам ее Скаредову.

Я посмотрел в Костино пасмурное лицо.

— Ты предлагаешь мне подумать эти два месяца?

  — Нет. Я ничего не предлагаю. Я просто прошу. Остальное — твое дело. Любое твое решение — да или нет— будет правильным... через два месяца... Кстати, у Лелиной тетки на Рижском взморье дом пустует. В Яундубултах...

Он посмотрел на часы:

— Нам пора.

  В кабинете Романовой уже собралась вся наша группа. Даже Жуков и Вася были здесь. В Шурином кресле сидел крупный мужчина с хищным носом и редкими рыжеватыми волосами. Выпуклые зеленые глаза за толстыми стеклами очков смотрели на нас сосредоточенно и напряженно. Это был шеф Комитета госбезопасности Чебриков.

  — Вы Меркулов? Вы Моисеев? А вы Турецкий? —пересчитал он нас, сухо поздоровавшись кивком головы.

  Когда мы уселись, он поднял глаза на Романову, спросил:

— Теперь все в сборе?

Шура чуть отделила зад от стула:

— Все, Виктор Михайлович...

  —Тогда начнем оперативку, — резко сказал Чебриков, —по пунктам. Первое. Политбюро проверило ваше заявление и приняло его к сведению. Мы решили — ликвидировать «Афганское братство» в двадцать четыре часа... И верхушку спецназа — этих заговорщиков тоже...

  Я в упор смотрел на Чебрикова. Но ничего не мог прочесть на его непроницаемом лице.

  —Второе. Политбюро приняло также решение — провести эту акцию так, чтобы ни один человек ничего не узнал о существовании правительственного заговора. Ни у нас в стране. Ни там, за рубежом...

  И Чебриков погрозил толстым пальцем кому-то в сторону сада «Эрмитаж».

Потом он вздохнул, окинул нас взглядом:

  — ...Поэтому я здесь. Михаил Сергеевич лично просил меня собрать вас, посвященных, и сказать следующее... Политбюро поручило мне возглавить акцию по ликвидации заговорщиков. Вся информация о заговоре, готовившимся перевороте и взрыве на стадионе имени Владимира Ильича Ленина должна остаться тайной. Вы дадите подписку о неразглашении. В противном случае... я не пугаю, а лишь предостерегаю — вас ждет смертная казнь... Но не расходитесь сейчас по домам. Во-первых, мы беспокоимся о вашей безопасности. Во-вторых, прошу давать моим сотрудникам квалифицированные консультации — вы знаете по этому делу больше, чем кто-либо. После завершения акции вы должны навсегда забыть обо всем, что было. Поймите нас правильно. В напряженный момент нашей истории, когда страна наша на крутом переломе, мы не можем... не имеем права допустить, чтобы кто-либо и где-либо узнал о заговоре маршала... бывшего маршала Агаркина. Он грязный изменник! Все! Если есть вопросы, я отвечу...

— У меня вопрос! — поднял руку Костя.

— Пожалуйста.

  —Какое решение принято в отношении группы Геворкяна? Я проверил дело. Они не совершали диверсии в метро, не убивали людей.

  —У вас все? — спросил Чебриков и поджал тонкие губы.

— По этому вопросу — да.

  —Отвечаю, товарищ Меркулов. Политбюро приняло решение — рассмотреть дело Геворкяна и других в двухнедельный срок. Какое решение примет

  Верховный суд нашей страны, мы не знаем. Мы не имеем влияния на судебную власть. Но думаю, что советские судьи этих террористов по голове все-таки не погладят.

  — Позвольте, позвольте! — возмутился Моисеев. — Несколько часов назад Михаил Сергеевич

лично мне говорил о том, что он разберется с этим делом! Михаил Сергеевич — юрист. Он разбирается в праве! Я знаю! Мы же вместе учились на юридическом.

Чебриков побагровел.

  — Перестаньте молоть чушь! Учились вместе — хорошо. А теперь нечего об этом болтать! Вы что думаете — на вас управу, что ли, нельзя найти?! Вновь разъясняю, решать будет Верховный суд! Все?

  — Нет, не все! — сказал я. — А разве не будет следствия, а потом суда над заговорщиками из спецназа и террористами из «Афганского братства»?

  Чебриков снял очки, положил их перед собой. Глаза его сузились, стали мышиными:

  — Вы подумали, прежде чем спросить? Вы" что, товарищ Турецкий, русского языка не понимаете?!

Может, вас снова в школу отправить, в первый класс?

Я уже говорил, чтобы вы раз и навсегда забыли об этом деле! А что мы будем делать и как делать, не ваша забота!

  Я напрягся, будто меня ударили в солнечное сплетение.

  — Остальные вопросы снимаю! — сказал Чебриков и надел очки. — На этот раз действительно все.

Он неуклюже поднялся из-за стола, засунул в карман бумажки с нашими подписями, изобразил на своем хищном лице улыбку и удалился.

 20

Первым пришел в себя Грязнов.

  — Вот гусь! Даже спасибочки не сказал! Сашка чуть на тот свет не отправился, да и Женька рисковал будь здоров! Высшее начальство называется.

Сволочи!

  —Увы,—произнес Меркулов, встал с места, прошелся по кабинету. Задержался за моей спиной и легонько потрепал меня по плечу.

  — Да-а, заморочка — задумчиво протянул Жуков и неожиданно оживился. — Александра Ивановна! С этой минуты я и гроша ломаного не дам за нашу жизнь! Так уж если погибать, — то с музыкой! Давайте я мотнусь в «Эрмитаж»! Может, нам осталось выпить по последней на этом свете!

  — Не знаю, хлопцы! — сказала Романова. Сейчас она выглядела куда старше своих лет.—Я ведь на связи с помощником Чебрикова... А вы давайте, чего сидеть всю ночь... как в тюрьме.

  Нас скоро сморило, видно, сказалась предыдущая нервотрепка.

  ...Когда я разомкнул веки, то увидел полковника Романову со стаканом водки в руке. Она отхлебнула, сморщилась, села на стул и... заплакала. Грязнов тихо спросил:

— Ты что, Александра Ивановна?

  — Да ну что же это, хлопцы? — жалобно произнесла Шура,—разве ради этого вы старались? Разве ж это законность? Варфоломеевскую ночь устроили комитетчики... Из Лефортова мне сообщили —конфиденциально, конечно—арестовали около двухсот человек и тут же на месте расстреляли сорок четыре... Да при задержании убито около пятидесяти... А вот вам и первое официальное сообщение: «В 23 часа 05 минут на 23-м километре Симферопольского шоссе произошел несчастный случай: правительственный ЗИЛ на большой скорости врезался в оставленный на дороге асфальтовый каток. В результате катастрофы погибли маршал Николай Архипович Агаркин с супругой».

  Я слушал, что говорила Шура, и не чувствовал ничего—ни жалости, ни угрызения совести, ни торжества возмездия, — ничего, кроме холодной пустоты в груди. В понедельник Меркулов завизировал мое заявление, я отработаю положенные по закону две недели—никаких отпусков, пойду искать работу юрисконсульта, может быть, удастся влезть в коллегию адвокатов. Надо будет подготовить к передаче дела...

  «Консультации», о которых говорил Чебриков, вылились в многочасовой допрос, проводимый в кабинете начальника МУРа следственной комиссией — Двумя генералами и тремя полковниками из центрального аппарата КГБ... Меня вызвали первым.

—Скажите, Турецкий, вы верите в единство партии и народа? — спрашивает меня генерал, положив руку мне на плечо.

— Верю, но какое это имеет отношение к делу?

Комитетчики никак не реагируют на мой выпад.

  —А вы согласны с мнением, что в нашей стране существуют внутренние разногласия?

  —Я с такого рода мнениями не знаком, товарищ генерал.

  Теперь чекисты обмениваются мимолетным взглядом, и следующий вопрос, вернее, вопрос-утверждение:

  — Когда тебе много лет подряд вдалбливают одно и то же, приучают говорить не то, что ты думаешь, а то, что хотят от тебя услышать, то трудно переделать себя за один вечер, не правда ли?

  Слабенькая провокация, на которую я реагирую молчанием. Мне действительно не хочется отвечать, но вопросы начинают сыпаться один за другим, н уже по существу: