Операция "Фауст"

 — Так вот, дорогой мой Саша, могу вам дать справку обо всех жильцах этого дома.

  — Я ищу своего одноклассника... Васильева Юрия, — наврал я с ходу, — он жил в восьмой квартире.

  — Васильевы... в восьмой квартире... Нет, Саша, Васильевых в нашем доме с 1938 года не проживало... Пятнадцать лет здесь жил академик Темкин, а потом, когда он умер, а семья его переехала в Черемушки, здесь проживала удивительнейшая особа... Троян Нина Тарасовна...

  —Это не та Троян — героиня? Известная снай-перша времен Отечественной?

  — Нет, она—снайперша, только особого свойства... Не гадайте, мой друг, все равно никогда не отгадаете! Сейчас я вам расскажу удивительную историю про женщину, замечательную и неповторимую... Простите, у вас есть время? У меня-то времени — много и мало одновременно. А вы, вероятно, торопитесь? Молодежь вся в бегах...

  Полонский был из тех, кто любит почесать язык, вспомнить былое — сейчас это уже не опасно... Потребность человека в исповеди не погаснет никогда. Комплекс исповедальности—хроническая болезнь наших пенсионеров. Особенно персональных: местного, республиканского и союзного значения. Им есть что вспомнить и порассказать внукам. Жаль только, мы, молодежь, не очень-то падки на воспоминания наших дедов... но в моем лице Семен Яковлевич Полонский нашел благодарного слушателя, — хотя я даже не предполагал еще, как его воспоминания о семье Троян нужны для «моего следствия»...

— Семен Яковлевич, я не спешу, рассказывайте...

  — Что такое любовь мужчины? Короткие перебежки от одной мягкой постели в другую, еще более мягкую? А любовь женщины? Покорить, заманить, соблазнить! Превратить джигита в оседлого и покорного осла! Вы следите, Саша, за ходом моей мысли? То есть и у женщин и у мужчин все базируется на примитивном инстинкте: хапай, покоряй, подчиняй! Обратите внимание, не отдавать себя на алтарь любви, как это было с нами, старым поколением, воспитанным в сентиментальном духе, а брать! Не жертвовать собой, а приносить в жертву других! Эту ужасную суть современного человека — я имею в виду человека новой формации —поняла зеленая девчушка из прекрасного города на Украине —г Днепропетровска. Кстати, я там родился. Это было красивейшее создание. Признаться, я ею немножко увлекался. Даже пытался очаровать ее миром московского театра. Но ей, разумеется, было не до меня. Ей надо было хвататься за жизнь. Нина Троян приехала из Днепропетровска, чтобы покорить Москву. Эта натуральная блондинка с изумительными синими колодезными глазами работала стюардессой воздушного лайнера, который взмывал ввысь с драгоценными телами наших руководителей... Ее соблазнил, она говорила мне, пилот правительственного самолета. Он же представил ее Никите Сергеевичу... Я вижу, Саша, у вас вертится на языке вопрос: какой Никита Сергеевич? Неужели тот? Отвечу: тот самый! Никита-кукурузник, Никита-царь, первый секретарь, премьер и прочее. Он так очаровался юной прекрасной стюардессой, что ради молодой Нины гостов был бросить старую — свою Нину Петровну... Долго ли, коротко, но царь Никита сошелся с Ниной Троян, она получила комнату напротив меня, в восьмой квартире, и... родила ему «царевича», прекрасного мальчугана, которого назвали Эдуард, — почему Никите Сергеевичу понравилось это имя, не знаю.

  Слушая столь диковинный рассказ, я не сразу мог решить про себя — говорит ли этот драматург самодеятельного театра правду? Или это его фантазия, рожденная профессией сказочника?

Полонский приподнял с носа очки.

  —Вижу на вашем лице недоверие? Думаете, наверно, сочиняет старичок, а?

—Честно говоря, странная история.

  Я поискал сигареты в карманах, вспомнил, что выкурил последнюю.

  — Я смотрю, вам курить нечего. Вот у меня «Прима» имеется, если не возражаете. — И Полонский вытащил из кармана неоткрытую пачку сигарет.

  — Я-то, конечно, не курю, но на всякий случай имею при себе сигареты и спички.

  — Спасибо, Семен Яковлевич. А что, у этой Ни.-ны Троян был от Никиты только один ребенок?

  -г— Только один — Эдуард Никитович Троян. Он носит фамилию матери. Сейчас он военный. После смерти отца кто-то на самом верху настоял, чтобы Эдик пошел по военной линии. А еще у Нины Тарасовны есть дочь— Светлана. Был у Никиты Сергеевича помощник такой Аралов, непримечательный тип, серая личность. Так Никита Сергеевич настоял, чтобы он оформил брак с Ниной Троян. Вначале это было сделано фиктивно. А потом, как часто бывает, фикция переродилась в реальность... Они стали мужем и женой. Аралова назначили республиканским министром, и они переехали от нас в дом Совмина.

  — И вы встречаетесь с Ниной Троян? — спросил я.

  — Бывает, но не часто. В основном — когда у нее неприятности. Тогда Нина звонит мне, открывает душу, жалуется на судьбу. Вот, как недавно, когда сняли ее мужа с министерского поста. Впрочем, не его одного. Новая метла по-новому метет... С вами, кстати, товарищ юриспрудент, интересно беседовать, не оставите телефончик? Может, еще побеседуем...

  —Конечно, Семен Яковлевич, о чем речь. С удовольствием.

  —Замечательно! —обрадовался Полонский, записал мой домашний телефон и, попрощавшись, засеменил по аллейке, ведущей в проходной двор.

  Итак, Светлана — сестра Трояна. Троян — побочный сын опального главы правительства, Светлана — дочь опального министра, брошенная мужем ради дочери нового генсека. Мой приятель из института Международных отношений сказал: «Она хотела убить Белова, но вместо этого вышла замуж за маршала Агаркина». Нет, не вместо, а для того, чтобы расправиться с предавшим ее мужем, а заодно и с его новой семьей, вышла она замуж за маршала. Альянс реванша и жажды власти. Командует всем сам Агаркин. «Сталин» —это он, несомненно. Троян—исполнитель, Светлана — вдохновитель и помощник. Но несмотря на эти открывшиеся мне коллизии человеческих судеб, меня нисколько это не тронуло. Пусть жрут друг друга, пусть дерутся за власть, за овладение ускользнувшим от них троном — я не злорадствовал от знания гибельной тайны Троян-Беловой-Агаркиной. Что мне, Александру Турецкому, до того кто будет на самом верху. Для меня ничего не изменится. Так же, как и для моей матери. Для Меркулова. Для Ирины. Но по долгу службы я обязан раскрывать преступления, совершенные во имя уязвленного самолюбия, тупого тщеславия, всесильной власти, — поэтому я буду страховать Женю Жукова при встрече с Трояном в манеже сегодня вечером, а пока что мне надо поставить последнюю точку в «моем следствии». И с этой целью я иду к Пушкинской площади на переговорный пункт и отыскиваю в телефонной книге номер телефона неоднократной чемпионки и рекордсменки мира и Европы...

  Квартира Анны Чудновой вся уставлена призами и увешана вымпелами и медалями. Сама Анна готовит кофе на кухне и жалуется басом:

  — Кофемолке лет сто пятьдесят. Выбросить пора, а жалко. Видишь, какая у нее ручка — старина! На-ка, покрути, я пока воду вскипячу.

   Я беру допотопную кофемолку и снова сажусь в кресло — рядом с Анной чувствую себя неполноценным, она выше меня сантиметров на пятнадцать.

  Мы знакомы с ней десять минут, но уже добрые приятели. Она, что называется, свой парень.

  — Ты с сахаром?.. Хорошо. С молоком? Без...

Это тоже хорошо, а то у меня молока-то и нет... Я вообще, знаешь, готовить не умею. Для кого? Вот ребеночка хочу взять из детдома, буду ему шапочки вязать, это я умею, и кашу варить. Чего-то я о ерунде такой говорю, ты ведь по делу.

  Лицо у Чудновой некрасивое, с крупными рябинами, без косметики. А глаза добрые и грустные. Звездная болезнь ее не одолела, видно.

  — Да, так вот о Светке Араповой. Красавица,

конечно, фигура — высший класс. Мужики на пляже слюни распускали. Но холодная. Даже неживая, я бы сказала. И завистливая. Она меня ненавидела, я знаю. Вперит свои зеленые глаза, голос тихий, слова как будто роняет. Одна моя подружка говорила:

«Анька, она тебя отравит, ей-Богу». А я-то что? Что у меня, кроме спорта, может быть в жизни? Кто меня замуж возьмет, такую оглоблю... Ну, это я опять ерунду... Так вот после Олимпийских игр в Москве в 80-м году, когда она проиграла не только мне, а вообще ни одной медали не заработала, у нее случился стресс и болезнь какая-то нервная. Несколько месяцев в больнице пролежала, мы к ней ходили, но она не очень-то радовалась нашим визитам. У нее по всему телу, а особенно на голове, такой псориаз пошел, но потом ее вылечили, все-таки в кремлевке лежала, отец тогда еще министром был. Ей прописали постоянный кварц, она круглый год загорелая ходила. Потом она замуж вышла, и больше я о ней ничего не слышала.

—А в какой больнице она лежала?

  — Ух... Сейчас вспомню... Ну да, в Боткинской, в кремлевском корпусе.

  Заведующая отделением долго рассматривала мое удостоверение. Она имеет полное право отказать в моей просьбе, поскольку у меня нет официального запроса прокуратуры. Затем она так же долго изучает мое лицо, пишет что-то на листочке бумажки и вызывает секретаршу.

  — Вы можете ознакомиться с историей болезни

Араповой, но справку о диагнозе — выписку из истории болезни — я могу выдать только по письменному запросу следственных органов.

  Секретарь принесла историю болезни. Я пролистал ее от начала до конца — она изобиловала латынью.

  — Вы мне можете сказать своими словами, чем, — я ищу подходящее слово, — чем страдала гражданка Арапова?

  — Очень тяжелая форма стригущего лишая, — говорит врач. — Практически наступило, полное облысение... Я помню ее, она очень переживала и не хотела, чтобы ее навещали. Только с братом она оживлялась, а так все молчала... Характер у нее был очень тяжелый, даже злой. Да, неприятная болезнь для такой молодой, такой красивой девушки. Трагедия, я бы сказала. Я сама заказывала для нее парик у знакомого парикмахера... перед выпиской.

  Троллейбус тащился как катафалк, каждую минуту замирал перед светофором. И в троллейбусе было так душно, что с меня градом катил пот. И снова я почувствовал сильную боль в затылке, и к горлу подкатила тошнота. Я старался не думать о разговоре с врачами, но думалось само собой, и это вызывало еще большую тошноту.

  18

  Романова оторвалась от телефона, спросила Грязнова:

— Ты уверен, что вас не надо страховать?

  — Уверен, а то все дело завалим. Женька идет пустой, микрофоны я у него из задницы все повыкидывал. Он поедет на троллейбусе, мы с Турецким на машине.

  — Пистолет тоже забрал? Может, лучше было оставить, хлопцы... —Романова волнуется. Поэтому говорит несвойственным ей спокойным тоном. — Ну и что — пусть обыщут. В крайнем случае, отберут...

  —Александра Ивановна, у него не должно быть ни одного подозрительного предмета, а ты хочешь пистолет ему всучить.

— Беспокоюсь потому что... Шофером с вами Вася поедет, новый паренек. Я с Погореловым буду на радио сидеть здесь до победного...

  Мы застряли на перекрестке у гостиницы «Москва», на часах уже без одной минуты семь, а нам еще надо пересечь Манежную площадь. Но вот путь открыт, мы прижались к тротуару около улицы Герцена, и я сразу увидел одинокую фигуру Жукова под круглыми городскими часами. Две минуты восьмого. Жуков посмотрел на часы над головой и двинулся к вестибюлю.

  — Ты, Саша, оставайся с Васей и слушай воки-токи.

  Грязнов выскользнул из «Волги», и скоро его рыжая голова замаячила у очереди, змейкой обогнувшей угол Манежа. Было уже пять минут восьмого. И тут, в нарушение всех правил движения, к самому входу подрулила шикарная «Ауди», и из нее вышел высокий военный. И мы услышали голос Грязнова: «Внимание». Вася выжал сцепление, и снова раздался грязновский тенорок: «Отставить. Они за собой пустили хвост». Я внимательно следил за Тройном. Он поднялся по ступенькам Манежа, и спортивный парень в желтой тенниске, стоявший возле дежурного милиционера, указал ему головой на дверь. Через пару минут оба—Жуков и Троян вышли из вестибюля. Я был уверен, что Женя видит Грязнова, хотя он ни разу не посмотрел в его сторону. Троян открыл перед Жуковым дверцу, сел рядом, и «Ауди» тронулась с места, повернула налево, и пошла вдоль Александровского сада. «Внимание! Следите за вишневым «Жигулем» на улице Герцена! Сразу за ним!» Я потерял Грязнова, я видел только рванувшиеся с улицы Герцена «Жигули». Вася под прикрытием троллейбуса развернулся на Манеже, и в машину почти на ходу ворвался Грязнов.

  — Не отставай от «Жигуля»! — крикнул он Васе, и уже спокойно сказал мне: — Они поехали жрать.

Куда — Женьке известно.

   Мы сделали круг по площади Революции и снова вернулись на Манежную площадь, следуя за вишневыми «Жигулями» на приличном расстоянии. «Ауди» шла далеко впереди.

  —Молодец, Вася. Он к нам из ГАИ пришел, Сашок, так что Шура не зря дала его нам сегодня. Он технику преследования будь здоров знает. Правду говорю, Василий?

И Василий с достоинством ответил:

— Ну!

  «Жигули» привели нас к зданию СЭВа. Там уже стояла пустая «Ауди». Мы подождали, пока «Жигули», покрутившись на пятачке, укатили в неизвестном направлении, приткнули «Волгу» в незаметном месте и стали ждать. Вася сбегал в магазин, принес две бутылки молока и батон хлеба.

  — А Женька там заливную севрюгу лопает, — задумчиво произнес Грязнов, жуя хлеб с молоком...

  Через два часа из ресторана «Мир» вышли четверо: Троян, Жуков и двое неизвестных. Женя подозрительно покачивался и излишне размахивал руками. Я с тревогой посмотрел на Грязнова.

  — Не боись. Играет... — И вдруг заорал: — Дуй, Вася, вперед них на Кутузовский, 36!

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

  — А сигнализация на что? Он мне сделал знак «Едем к Трояну домой».

  И снова мы ждали, теперь уже на Кутузовском, и только в половине двенадцатого из подъезда вышли трое—у меня оборвалось сердце. Жукова волокли двое попутчиков Трояна.

  —Порядок, Саша. Спектакль продолжается... — тихо сказал Грязнов. — Отчаливай, Вася, на Кржижановского... дом десять...

  Мы остановились на нечетной стороне улицы и стали наблюдать, как те двое вытащили Жукова из машины и усадили на лавочку. Жуков, судя по движениям, пел оперную арию. Двое сели в машину, отъехали метров сто и остановились. Жуков свалился с лавочки и пытался подняться. Я не мог поверить, что он трезв, как ни старался.

  — Так. Вася сидит в машине, а мы с тобой идем к Женьке... Да не к нему, к его квартире.

  Мы еще добрых полчаса торчали на лестничной клетке, когда, наконец, из лифта явился Жуков.

  —Еле от Трояновских «бычков» отвалил. По-быстрому собираемся и едем обратно на Кутузовский.

  Мы зашли в холостяцкую квартиру Жукова, и он стал переодеваться в черный спортивный костюм.

  — Дела такие. Слава, принеси из холодильника нарзан. Накачался я страшно, особенно притворяться не пришлось. Завтра всю автоколонну отдаю Трояну. Готовится что-то грандиозное. Семь грузовиков будут перевозить взрывчатку. Я этого Эдуарда напоил, он мне демонстрировал автомат новой конструкции, разбирал и собирал его в девять секунд — это рекорд! Ну да фиг с ним... Он этот автомат достал из скрытого сейфа. Надо открыть. Там наверняка все секреты хранятся.

  Жуков достал из встроенного шкафа альпинистское снаряжение, проверил крепления.

  —Что ты хочешь делать? — спросили мы в один голос с Грязновым.

  —Вы меня на крыше подстрахуете, я спущусь в окно, попробую открыть сейф — как? Это легавых не касается. Давай фотоаппарат.

  —Ты офигел, Женя? Сейчас гроза начнется, целый день собирается!

  — Как говорят в таких случаях болгары — ничего нет лучше плохой погоды! А Эдуард Никитич еще пару часов будет спать и не очухнется. Я ему Шуриного снотворного граммульку сыпанул. Они меня обшмонали, как на нашей таможне не шмонают. Но вот сигаретки не проверили...

  Вася остался в машине — просматривал Кутузовский проспект, а мы с Грязновым под проливным дождем стояли во дворе дома 36 и следили, как Жуков спускался по веревке из слухового окна под крышей. Мы еле различали его на темной от дождя стене. Один этаж вниз, второй, третий... Вот он остановился, сильно оттолкнулся ногами от стены, перебросил гибкое тело к открытому узкому окошку с матовым стеклом и исчез в темном проеме. Через несколько секунд мы снова увидели его в окне: он размахнулся и бросил небольшой сверток — веревку с креплениями — точно в середину детской песочницы.

—Теперь быстро наверх,— шепнул Грязнов.

  Я вынул из кобуры свой «Макаров» и прижал ухо к двери. Грязнов отошел и пригнулся, готовый в любую секунду по моему сигналу снести дверь с петель. Кругом была полная тишина. Я считал про себя секунды... Раз, два, три... Сумеет ли Женя открыть сейф?.. Сорок пять, сорок шесть... А если Троян все-таки проснется, захочет в туалет, например? Двести двадцать, двести двадцать один... Я никогда не принимал снотворного, я знаю его действие только по учебникам и литературе... Восемьсот пятьдесят, восемьсот пятьдесят один... «Пусть погибнем мы, братья в братстве...» «Пусть погибнем мы, братья в братстве...». Один, два, три,- я начал считать вторую тысячу... «И главный изверг дал этой чаше свое имя...» Все-таки этот Гудинас вкладывал какой-то смысл в свои бредовые записи... Сто тридцать четыре... Я напрягся и поднял руку с пистолетом — я ничего не услышал, я увидел, как медленно поворачивается головка английского замка. И как ни в чем не бывало из квартиры Трояна вышел Женя Жуков.

  — Паша! Приготовь нам свои проявители-закрепители и валяй кемарь дальше! Нам со следователем одну пленку проявить надо, — сказал Грязнов насморочным голосом дежурному криминалисту.

  И мы пошли с Грязновым в фотолабораторию НТО проявлять, закреплять и печатать фотоматериал, отснятый этой ночью Жуковым. Проводив нас сонным взглядом, эксперт Паша отвернулся к стене и продолжил «дежурить».

  Через час мы закончили свое фототворчество и зашагали гулким муровским коридором в кабинет Грязнова, где сном невинного младенца спал Жуков.

  Я отодвинул папки с оперативными делами на угол длинного стола, разложил перед собой снимки. На первой странице еще не совсем просохшей фотобумаги — рукописный текст, сделанный крупным четким почерком, и заглавие: «Записи для памяти: совещания у маршала Сталина». Сомнений в авторстве не было — после каждой записи подпись: «Э. Т.», то есть Эдуард Троян.

  «Сегодня, 1 мая, маршал Сталин принял решение произвести правительственный переворот в ближайшее время —ликвидировать генсека и возглавить новый состав Политбюро. На днях Сталин объявит точную дату. Маршал Сталин, председатель Совета обороны, помимо поста генсека партии, примет на себя обязанности председателя Президиума Верховного Совета и Совета Министров. Позорный период безвластия и мягкотелого либерализма, начавшийся в 1953 году, окончен.

  Мне поручено подготовить пустующие лагеря для заполнения. Намечено направить в них не менее 10 миллионов человек. Таким, по предположению Сталина, будет число противников политики нового Политбюро.

  Сталин одобрил мои предложения — опустить «железный занавес»: прекратить иностранный туризм, обмены учеными и студентами, закрыть на 100 процентов эмиграцию. Э. Т.

  Сегодня, 9 мая, маршал Сталин объявил о времени переворота. Дата известна мне, ген. Серому и его помощнику Гудинасу, которому поручено организовать транспорт для доставки взрывчатки. Благоприятствующие факторы: а) командующий Матросов ложится в больницу на операцию — легко нейтрализовать Погранвойска КГБ, б) министр обороны Соколов и его заместитель отбывает на маневры в ГДР, в) члены Политбюро Алиев, Воротников, Шеварднадзе и Зайков поддержат власть нового генсека на местах, где они будут находиться с визитами.

  Министр внутренних дел Федорчук, в награду за возвращение поста председателя КГБ, обязался ввести в Москву танки дивизии Дзержинского к намеченному сроку.

  Повод для захвата власти — катастрофа небывалой мощи и гибель 100 тысяч человек. В организации катастрофы и покушении на жизнь генсека будут обвинены оставшиеся в живых члены Политбюро, не присоединившиеся к маршалу Сталину. Э. Т.

10 мая. Разработана программа-минимум:

  — организация судебных процессов (по типу троцкистско - бухаринских) над руководителями министерств и ведомств за стремление реставрировать капитализм экономическими реформами;

  — ужесточить уголовное законодательство в отношении научно-технической и творческой интеллигенции, военнослужащих, верующих, молодежи, рабочих и колхозников, поддерживавших порочный курс прежнего Политбюро;

  —ввести льготы для спецназа (повышенная зарплата, продуктовые распределители, жилье), расставить кадры спецназа на ключевые посты...

   11 мая. Произошел конфликт Серого с Гудинасом. Принято решение ликвидировать Гудинаса. Э. Т.

   14 мая. Гудинас арестован, признан невменяемым, связи с нашей группой не установлены. Надо продумать вопрос о транспорте для доставки взрывчатки. Э. Т.

  27 мая. Маршал Сталин объявил нам свою программу-максимум.

  Смысл ее сводится к новому курсу в международной политике (полная советизация Афганистана, введение курса «Железного занавеса»...) и внутренней (запретить браки с иностранцами, искоренить социально-экономические, религиозные и национальные движения, закрепить всех трудящихся за рабочими местами минимум на пять лет — направлять непослушных на стройки народного хозяйства). Ввести жесткий курс идеологического воздействия на творческую интеллигенцию —нейтрализация, подкуп, уничтожение; выявление лиц, слушающих зарубежные «голоса», ввести уголовную ответственность за подобные действия и направлять нарушителей в лагеря... Э. Т.

  Это был более членораздельный вариант дневника Гудинаса. Маршал Агаркин собирался создать хаос в стране, для ликвидации которого выдвигал свою же фигуру, умело используя представленную ему законом власть. Но о какой катастрофе шла речь в обращении к народу? Где и когда собирались ее осуществить подручные Агаркин — «укушенные» спецназовцы?