Гарнизон

— А дальше Флот поблагодарил нас за самоотверженность… И стерилизовал планету. Вскипятил, как чашку рекафа, со всеми хаоситами, что оставались на островах, и всеми, кого мы не смогли забрать, всеми, кто ждал помощи. "Неоправданные потери, немотивированная операция" — вот как это называлось. Благодарность личному составу полка, медали командному составу, к медалям прилагается легкое взыскание за неуместную и ненужную инициативу. Всем спасибо, еще один мир Его спасен от скверны и Враждебных Сил.

Резкий, короткий звук разорвал тишину, как удар плети. В первое мгновение Уве показалось, что Тамас выстрелил, он машинально и резко обнял Туэрку, прижал к себе, чувствуя под мешковатым комбинезоном худенькое тело девушки. Но комиссар всего лишь щелкнул пальцами, в иллюстрацию своих слов.

— Мы много лет не видели дом, снабжались кое‑как, со сторонних планет. Подкреплений почти не было, поэтому мы набирали пополнение, где придется. Мы стали забывать родной язык… И многие со временем задавали себе один вопрос — ради чего мы мотаемся по миру и погибаем в сражениях? Ради чего стали бездомными бродягами? Но я говорил малодушным, что таков наш суровый долг. Я говорил, что если сегодня мы защищаем людей, которых никогда не знали ранее и забудем после, то случись беда — и завтра кто‑то встанет на защиту нашего дома. И это было правильно. Но в тот день мы увидели, как Империум обходится с теми, кто не окупает армейскую спасательную операцию. И тогда вера моих солдат дрогнула. Но хуже всего…

До ушей Уве донеслось характерное ритмичное шорканье металла о металл — комиссар откручивал крышку фляги.

— Приобщишься? — почти весело спросил Тамас. Священник предсказуемо не ответил, и Хаукон продолжил после паузы, соответствующей одному, а то и двум глоткам, под тихий звук закрываемой крышки.

— Хуже всего было то, что и моя вера… поизносилась. Я мог карать малодушных, разубеждать сомневающихся, укреплять дух слабых… До тех пор, пока моя вера оставалась тверда, словно адамантин. Но как я мог истреблять сомнения в чужих душах, когда они поселились в моей собственной?.. И все же я исполнял свой долг, как мог, со всем старанием и прилежанием. До тех пор, пока мы не попали на Сеферис Секундус. Новая кампания, новые потери… и вот мы на переформировании, в этом благословенном месте. Бьюсь об заклад, ты и не слышал о таком месте, не так ли?

И вновь Лино прошептал что неразборчивое и почти бессвязное.

— Я так и думал. Это планета, превращенная в один сплошной рудник. Кладовая редкоземельных элементов и руд. Сияющая драгоценность в ожерелье ценнейших миров Империума. А еще…

Голос комиссара дрогнул и возвысился, теперь Тамас говорил, с трудом сдерживая застарелую ярость и злобу. Время, наверное, приглушило воспоминания и чувства, но точно не стерло их напрочь.

— А еще это мир, где само понятие "человек" подвергается осквернению, поп! Это мир, где правит вопиющая мерзость! "Империя Человечества" — гордо говорим мы, "Империя Людей". И этих самых людей — именем и властью бога — императора — на Сеферис превратили в рабочий скот, лишенный даже права на жизнь! Во благо империума, именем бога — императора.

Комиссар сник и продолжил с горькой печалью:

— Мы видели многое… Мы освобождали пленных из орочьих лап. Мы спасали тех, кого намеревались обратить в свое служение Тау. Но никогда мы не видели ничего столь же отвратительного и гнусного, как обыденный уклад Сеферис Секундус. Разве что эльдары — налетчики могли бы сравниться, но они враги, что продались Хаосу… А на Сеферис люди властвовали над людьми.

— Мир огромен, Хаукон, — негромко, как‑то очень потерянно проговорил Фаций Лино, и Холанн вспомнил, как совсем недавно слышал эти слова от Туэрки. Насколько же разнился смысл одной и той же фразы…

— Мир огромен, — повторил священник. — А человек несовершенен, и даже Бог — Император не смог изменить нашу изначально ущербную природу. Поэтому он дал нам Империум, как меньшее зло. Как узду, что сдерживает наши инстинкты, нашу тягу с разрушению, наше несовершенство. Но мир слишком велик… и всегда найдется место, где живется хуже других. Жаль, что ты этого не понял! Не понял, и позволил ереси отравить твою душу…

— Самые жестокие и злобные ксеносы не опускались до такой низости, как верные подданные Империума, ведомые наживой и верой в золотой трон. Твоей верой, поп, — сказал Тамас, и слова его отдались в ушах слушателей, словно шипение воды на раскаленном металле. — Мы сражались и умирали ради Империума. Той самой империи людей, которая обращалась с людьми хуже орков и эльдар. И ты никак не сможешь этого изменить, потому что так было!

— Бог — Император поймет и простит тебя, несчастный, — прошептал Лино. — Может быть простит…

— Мне не нужно его прощение, — усмехнулся комиссар. — Я уже хлебнул полной мерой его милость и щедрость. Впрочем, повесть близится к финалу… Дальше все достаточно скучно и буднично. На Сеферис меня привезли при смерти, а пока сшивали заново, остатки полка без присмотра окончательно впали в ересь. Отступничество выразилось в том, что солдаты отказались помогать Королевским Плетям в подавлении голодного бунта рудокопов. Полк… точнее к тому времени от него остался уже неполный батальон, раскассировали — после децимации, конечно. А мне выписали путевку прямиком в штрафной легион.

С издевкой и едкой иронией Тамас процитировал нараспев:

— "Ибо комиссар есть кость Бога — Императора во плоти его полков. И ежели плоть оказалась слаба, сие есть признак слабой, негодной кости, кою следует отторгнуть, немедля."

— Но ты здесь… — вопросил Фаций.

— Да, поп, я здесь. У меня не нашлось заступничества в Комиссариате. Я всегда считал, что достойная служба будет моей защитой, поэтому не заботился о заведении правильных знакомств и связей. Но в последний момент, когда мне уже цепляли ошейник, случилось чудо. Кто‑то в Адептус Арбитрес замолвил за меня слово. Довольно слабое, но все же достаточное, чтобы заменить легион на вечную ссылку в ледяную жопу мира.

Топ, топ, шарк… Комиссар, судя по всему, подошел вплотную к священнику.

— К чему я предавался ностальгическим мемуариям? Чтобы ты, Фаций, затвердил очень простую вещь. Здесь не лучшее место для жизни, как ни поверни, но несколько лет я прожил в мире с самим собой. И не спешу умирать за какой‑то империум, святую веру и прочие возвышенные вещи. Я верен себе. Отчасти — гарнизону, потому что они мои солдаты, и без них я пропаду. И больше — никому и ничему. Нам нужно бежать с Ахерона. Для этого необходима боевая техника. И ты мне ее обеспечишь, иначе… Перспективу я тебе обрисовал, и теперь, думаю, ты в ней не сомневаешься.

— Я разоблачу тебя.

— Давай, — усмехнулся Тамас. — Пробуй. Командования, которому ты мог бы написать кляузу, уже нет. А личный состав молится на меня, как на святого. На спасителя и защитника, который единственный знает, что и как нужно делать. Поп, который не только обрекает всех на смерть, но и клевещет, можно сказать злоумышляет против мудрого и доброго командира — это очень хорошо, очень еретично! Так что — в добрый путь.

— Ты все предусмотрел, — недобро, зло протянул Фаций.

— Друг мой, мне больше ста лет, — опять усмехнулся Хаукон. — Я на четверть составлен из биопротезов и видел больше, чем ты можешь себе представить. Да, я все предусмотрел. Пожалуйста… — Тамас вновь сменил тон и вернулся к просьбе. — Прошу тебя, не усугубляй наши проблемы. Я не хочу идти на радикальные меры, и тебе они тоже не нужны. Выполни мою просьбу и окормляй дальше своих верных прихожан, как считаешь нужным.

— Лжец, лукавый лжец, — мрачно хмыкнул Лино. — Ты ведь знаешь, что…

Он оборвал себя на полуслове, видимо, не считая нужным продолжать.

— И все‑таки одного ты не предусмотрел…

— Чего именно? — с интересом спросил комиссар — еретик.

— Ты — не главный на базе.

— А, ты про Холанна, нашего коменданта… — протянул Тамас.

Уве стиснул зубы, ожидая пренебрежительного отзыва, мимолетного оскорбления. Очередного унижения.

— Понимаю, — с ноткой неподдельного уважения вымолвил Хаукон. — Думаю, понимаю, к чему клонишь…

— Он — комендант. А ты — нет. Ты даже не настоящий комиссар… Уже. И только комендант может мне приказать экзорцировать оскверненную технику. А ты сам приложил много сил, чтобы все видели в нем таинственного героя и очень значимого человека из Танбранда.

Фаций решился, и его голос вновь преисполнился уверенности — твердой, непреклонной.

— Если Холанн прикажет мне, я выполню этот приказ. Но он не прикажет. А ты можешь… — священник запнулся, но все же договорил задуманное. — А ты можешь идти в жопу со своими хотелками.

— Хитро, хитро придумано… — задумчиво согласился Хаукон, и Уве отметил про себя, что так же выразился накануне орк Готал. — Да, мне, пожалуй, будет опасно идти сразу против двоих — священника и коменданта. Но, думаю, это не проблема.

— Надейся. предатель, — скрежетнул Фаций, но Тамас пропустил выпад мимо ушей.

— Да, определенно не проблема, — решил вслух Хаукон.

— Он не сломается! Ты не сможешь запугать его!

— Я и не собирался его пугать. Да, я ему угрожал, но сейчас не тот случай, — неожиданно сказал еретик, и Уве почувствовал удивление, бездонное, как океан Ахерона. А комиссар тем временем размышлял вслух, или, быть может, читал лекцию священнику.

— Холанн мог бы много добиться. К сожалению, его слишком долго заколачивали в чуждую ему форму силами всей воспитательной машины Танбранда. Природная живость ума и прочие полезные качества искривились и застыли в новой матрице. В иных обстоятельствах из него мог бы получиться хороший сержант или унтер. Может быть даже офицер. Но теперь поздно меняться, ведь ему, кажется, уже за сорок… Так вот, к чему я это говорю. Холанн не глуп и по — своему смел. Он не побоялся даже выйти со мной к оркам, хотя чуть не упал в обморок пару раз. Ему можно грозить в малом, но если я поставлю на кон судьбу Волта, это его только укрепит. Поэтому я не стану его пугать. Я расскажу ему то же, что рассказал тебе — о наших перспективах и о том, что выхода нет. Уверен, он сделает правильный выбор.

— И о своем отступничестве тоже расскажешь?

— Если понадобится, — непреклонно подытожил Тамас. — Он не сумасшедший фанатик, а просто человек, который мало что видел в своей жизни. Фанатика я бы просто убил. С человеком — договорюсь.

Разговор — если это можно было назвать разговором — стремительно увял. Собеседникам было больше нечего сказать друг другу. Судя по быстрым шагам, еретик Тамас вышел первым, сочтя тему исчерпанной. Священник вышел следом, тяжело, шаркающей походкой. Дышал он столь тяжело, что не видя Фация Уве мог бы предположить, что за ящиком бредет одышливый старик.

Боль в мышцах от долгого неестественного положения разом свалилась на Холанна. Заставила зашипеть и скривиться при первом же движении. Гайка, похоже, только сейчас отдала себе отчет, что большую часть подслушанного разговора она провела в объятиях коменданта. Пусть почти платонических, но все же… она смутилась и отпрянула к стене, под стеклянный прямоугольник, одергивая ворот, поправляя длинные светлые волосы. Туэрка отвернулась от Холанна, ее вздернутый нос в профиль казался еще более курносым и… милым.

Уве с силой растер лоб, стянутый глубокими морщинами и выдохнул. Посмотрел на Туэрку, которая по — прежнему избегала его взгляда. На кусочек звездного неба, что виднелся сквозь стекло. На телескоп.

И отчетливо понял, что теперь ему предстоит принять первое настоящее решение в своей жизни. Полностью самостоятельное, от которого вполне вероятно зависела чужая жизнь… или смерть. Решение, от которого нельзя увильнуть или сбежать, хотя бы потому, что Гайка слышала все, а сейчас Уве скорее умер бы, чем дал ей повод считать себя слабым трусом.

Но самым страшным было то, что Холанн не мог сказать, на чьей стороне его предпочтение. Десятилетия прожитой жизни, вера в Бога — Императора — все вопияло о том, что Тамас мерзкий еретик, а речи его есть сладкий яд, что отравляет души маловерных. Уве повторял себе это снова и снова стиснув зубы, сжав кулаки до боли в тонких слабых пальцах уже немолодого счетовода.

Но не мог поверить до конца, всей душой, без сомнений и колебаний.

"Неужели так и начинается Отступничество? С малого сомнения?.." — спросил он себя. уже понимая, что некому дать ответ.

И тут завыли тревожные сирены.

Глава 26

День сорок четвертый

Танбранд обращался в склеп, дистрикт за дистриктом, уровень за уровнем. Однако внешне он не походил на темную могилу. Стационарные аккумуляторы все еще хранили энергию, теплоэлектростанции пережигали прометий на электричество, автоматика и сервиторы поддерживали работу отдельных систем и районов в меру своих скудных возможностей. Часть районов погрузилась во тьму, но другие по — прежнему сияли светом. Повинуясь таймерам загорались и гасли сигналы на высотных вышках. Каждый час звонили будильники, а пневматическая почта административных учреждений гоняла впустую тысячи капсул.

Хозяин покинул дом, а тот никак не хотел признавать это, пытаясь сохранить видимость жизни…

Смерть неспешно накрывала Танбранд темным, беспросветным крылом, в котором каждое перо было чьей‑нибудь трагедией, о которой, впрочем, уже никому не суждено узнать. И все же, были те, кто отказывался мириться с роковой предопределенностью.

— Холодно…

Первый дозорный яростно потер ладони, словно хотел добыть из них согревающий огонь. Лазерная винтовка моталась на широком ремне, методично ударяя хозяина по груди. Человек затопал ногами, с одной стороны энергично, разгоняя кровь по замерзшим членам. С другой — как‑то очень осторожно, словно кот, ступающий одновременно сильно и легко. Так, будто дозорный опасался шуметь.

Его напарник поднял голову и скептически обозрел пляску замерзающего. Поправил оружие — солидный, хороший дробовик с барабанным магазином и клеймом энфорсеров Арбитрес. За минувший месяц оружие пережило уже трех владельцев, и четвертый надеялся, что на нем печальная очередность и закончится.

— Холодно! — повторил первый трагическим шепотом.

— Под утро всегда так, — второй тоже решил поучаствовать в разговоре.

Раньше их сторожевой пост был обычной будкой маршрутного контроля. Здесь годами сидел даже не сервитор, а самый примитивный сервочереп с вынесенной системой оптического контроля за грузовыми геликоптерами. Теперь все изменилось. Череп забрал для своих нужд инженер — археолог, а освободившаяся кабинка стала самой высокой наблюдательной точкой северного анклава живых. Отопления здесь изначально не предусматривалось — череп не нуждался во внешнем подогреве, обходясь собственным термоэлементом. А устанавливать новый никто не решился — по некоторым сведениям поднявшиеся реагировали в первую очередь на тепло. Так что дозорным, попарно несущим двенадцатичасовые вахты, приходилось несладко, даже с термокомбинезонами.

— Все равно холодно! — возмутился первый, словно кто‑то с ним спорил.

Второй примиряюще поднял ладонь, показывая, что не собирается спорить. Он так же замерз и устал, но находил успокоение не в словах, а ожидании момента, когда можно будет спуститься вниз, туда где тепло и хотя бы относительно безопасно. Будка с мертвыми приборами, пустыми разъемами под кабели сервочерепа, со стеклами, покрытыми сажей и примерзшим пеплом, слишком напоминала малый переносной крематорий.

Небо чуть просветлело, однако солнце еще скрывалось за горизонтом, ему оставалось не менее часа пути до рассвета. Еще функционировавшая автоматика Танбранда выключала прожекторы и сигнальные вышки. Над темными, закопченными "крышами" с матовыми бляшками отравленного льда прокатывались раскаты заводских сирен, сзывавших мертвых рабочих на остановившиеся заводы.

— Скоро, — невпопад сказал второй дозорный, но первый его понял, понимающе кивнув

Да, скоро конец их сидения.

Впоследствии никто из них не мог в точности сказать, когда это произошло. Слишком тихо, незаметно, можно сказать мягко все случилось. Как будто солнце самую малость ускорило небесный ход, и алая корона раннего рассвета выкатилась из‑за горизонта быстрее обычного. Больше не было ничего — ни грома, ни порывов урагана, ни вспышек. Вообще ничего, только мягкий розоватый отсвет над тонкой линией, где черные изломанные плоскости верхних уровней Танбранда граничили с темным небом.

Первый дозорный был из военных пенсионеров губернатора Теркильсена. Он видел много такого, о чем не любил думать и вспоминать. Но теперь пришлось. Он всмотрелся в далекий рассвет, осенил себя крестом — запрещенным знаком подпольного культа, шепча не то молитву, не то проклятия. Второй отвернулся, чтобы не видеть столь возмутительно еретического действа, но промолчал. Он был достойным сыном Бога — Императора, но бывают времена, когда даже подвальный еретик становится ближе иного истинно верующего.

Первый снова перекрестился и чуть дрожащей рукой снял трубку полевого телефона.

* * *

Судьба находит человека хитрыми путями и приходит в разных обличьях. Холанн, как и любой человек, мечтал о том, что когда‑нибудь в его жизни случится что‑нибудь по — настоящему значимое. Некий подвиг, достойное деяние, которое возвысит его, покажет всем, что под личиной незаметного счетовода скрывается личность незаурядная. Может быть даже великая. И вот его мечта осуществилась, пожалуй, даже с лихвой. Но Уве был готов отдать многое, очень многое, чтобы этого никогда не случилось. Потому что мечта обещала величие, славу, наконец просто чувство собственного достоинства.

Но никак не кошмар настоящего выбора. Отвратительно реального. И безусловно неотвратимого.

Для Холанна все зло мира воплотилось в белом листе настоящей бумаги, что лежал на столе, рядом с заправленным зелеными чернилами пером.

— Пора решаться, — произнес Тамас. Комиссар — еретик стоял за левым плечом коменданта и казалось, что бесплотный голос сам собой возникает в холодном воздухе. — Время не ждет.

Время действительно не ждало… Холанн вновь вспомнил ужас минувшей ночи, когда на Волт напали. Точнее, это сложно было назвать "нападением". Из тьмы, простирающейся за границей электрического света, выступали темные фигуры. На первый взгляд человекоподобные, но странно, противоестественно искаженные. Асимметричные, скрюченные непотребным образом, передвигающиеся на первый взгляд неспешно, однако с ужасающей целеустремленностью.

В них стреляли, сначала из лазканонов, залпами, по команде — чтобы не убить, но испепелить, стереть даже тень существования подобных существ. После — уже из всего подряд, хаотично и торопливо, часто промахиваясь. Красные и зеленые сполохи рвали ночь яркими вспышками, впивались в уже мертвые тела, взрываясь раскаленным паром и обугленными частицами плоти. Пришельцы шатались и падали, поднимались, чтобы идти дальше, полностью игнорируя раны, убийственные даже для орков, не то, что живых людей. Но ожоги, сквозные раны и оторванные конечности ни на мгновение не замедляли их продвижение. Пожалуй, это и было страшнее всего… Не изуродованные подобия прежде живых, не белесые глаза, подернутые инеем и тонкой пленкой льда. А мертвая целеустремленность, полное безразличие ко всему, кроме маленькой крепости живых в безбрежном океане ночи.

Медик Александров вышел, чтобы обследовать поверженных пришельцев. По возвращении он сорвал скафандр биозащиты и немедленно сжег его, собственноручно. А затем поклялся именем Бога — Императора, Омниссии и всех имперских святых, что мертвая плоть окажется внутри стен Волта только после его — хирурга — гибели, и ни секундой раньше. Никаких исследований, никаких образцов.

Если кто и намеревался возразить, он оставил сомнения при себе.

— Уве, надо решаться, — прошелестел из‑за правого плеча голос священника. — Пора закончить это безумие… Пора остановить происки Врага!

— Фаций, это неспортивно, — оборвал его невидимый комиссар. — У тебя было достаточно времени, чтобы изложить свою точку зрения.

Уве зажмурился и с трудом переборол желание закрыть уши сухими, холодными ладонями. Но казалось, что вид бумаги и пера прожигает веки, впечатываясь в сетчатку.

— Останови это, — прошептал священник. — Есть вещи, которые нельзя творить, даже ради спасения людей. Плоть смертна, но дух находит посмертное упокоение, утопая в вечной любви Бога — Императора. Даже если экзорцизм удастся, пусть в малом, он лишь на какое‑то время спасет тела. И навсегда осквернит души причастных.

— У нас нет выбора, — негромко проговорил комиссар. — Если гарнизон не обретет боевую технику, мы все падем. Станем жертвами чудовищ, накрытых тенью Владыки Тлена. Если дерево поражено плесенью, лучше отсечь больную ветвь, но сохранить ствол. Если на кону жизнь многих, кому‑то придется рискнуть ради всех.

Холанн потер глаза, яростно, до боли и огненных кругов, будто пытался стереть со зрачков образ проклятого приказа. руки казались ледяными и чужими. Наверное, так осязает безрукий с протезами…

— Не заставляй меня прикасаться к Враждебным Силам, — горестно взывал Фаций из‑за правого плеча. — Если так суждено, я сделаю это ради спасения душ, которые хочет испачкать этот… еретик своими клеветническими наветами. Но прошу — не умножай скверну в нашем мире! Уве, я молю тебя…

— Грех — это не попытка спасти людей, — сумрачно вымолвил Хаукон. — Грех — это бездеятельность, когда еще можно что‑то решить.

— Бог — Император слышит всех и ведает обо всем. Молитва спасет нас, если на то будет Его воля!

— Я видел много убитых на поле боя и вне его. И ни один из них не спасся только молитвою. Бог — Император слышит лишь тех, кто кричит от ярости, а не страха!

Решайся, Уве… Ты хотел стать кем‑то большим, нежели простой счетовод. Ты был оскорблен, когда комиссар унижал тебя неверием и пренебрегал тобой. ты хотел ответственности и значения. Что ж, теперь ты обрел желаемое…

Кто сказал? Или то были лишь путанные, безумные мысли в голове Холанна?..

Кто знает.

Решайся, Уве Холанн, счетовод первого разряда в Службе Взысканий. Комендант Базы номер тринадцать…

Решайся…

* * *

— Это определенно ядерный взрыв. У меня нет доступа к информации сейсмодатчиков, но корона вспышки слишком характерна. И кроме того, как я говорил… в свое время, в Адальнорде хранились спецзаряды. Так что…

Инженер — археолог умолк, многозначительно разведя руками.