– Не подходить! – заорал Доктор и выдернул из кармана кургузой курточки яблоко.

Это было обыкновенное зеленое яблоко, размером с антоновку. Охранники испуганно попятились назад. Сеня целился в них фруктом и нервно рвал из другого кармана "уоки-токи".

– Ко мне! В ружье! – закричал он в микрофон.

Большим пальцем руки, в которой гоблин держал яблоко, он нажимал на то углубление, где обычно растет черенок, но ничего не происходило.

– А-а! Опять не то яблоко взял! – в отчаянии взвыл Семен, швырнул фрукт в джунгли, а сам сиганул в противоположную сторону.

Там, куда улетело яблоко, что-то бабахнуло, и посыпались стекла витражей.

– Взять его! – гаркнул Скелет.

Охранники опомнились и устремились за Доктором, который скакал Тарзаном через лианы и папоротники. В это время в глубине тропических зарослей затопали бегемоты и раскатились крики:

– Уррра!!! В атаку!!!

Бурелом в джунглях сопровождался короткими автоматными очередями и крутым матом. Колька сдернул меня с кресла и придавил к кафельным плиткам. Я ужом заползла под плетеную мебель и встретилась там с Любашей, которая валялась на полу со все еще скованными руками, и тихонько выла в предчувствии скорой смерти. Я прижала ее голову к своей груди и зажмурилась от дикого страха.

Что было дальше, точно сказать не могу. До меня долетал крепкий народный фольклор, крики, автоматные очереди, одиночные выстрелы из табельного оружия, звон разбивающегося стекла и чей-то хрип. Мадам Ренар визжала на высокой ноте. Кто-то бегал рядом с нашим укрытием, крушил стеклянные столики и кресла. По полу тянуло морозным холодом из разбитых окон. Где-то рядом истошно орал Колька:

– Виктор Иваныч, отходи к гаражам! Я прикрою!

Сколько времени это все продолжалось, определить не берусь. Но только в какой-то момент я обнаружила, что стало тихо. Стрельба прекратилась, крики замолкли. Кто-то сдвинул мебель, под которой лежали мы с Любашей в объятиях сиамских близнецов.

– Живы? – спросил Илья и поставил нас на ноги.

Мы с Любашей так и стояли, прилепившись друг к другу и не решаясь сдвинуться с места. Колени дрожали, точка опоры отсутствовала. Илья где-то раздобыл ключи и возился с наручниками моей подруги по несчастью. Вид у него был, как после драки: всклокоченный, с рассеченной бровью, костяшки рук сбиты в кровь. Оранжерея мадам Ренар напоминала вьетнамский дождевой лес после обработки его напалмом американским спецназом. Поверженные пальмы валялись непроходимой баррикадой, европейская садовая мебель превратилась в щепки.

Из остатков зеленых зарослей к нам вышел Скелет, волоча за собой автомат с укороченным стволом. Его слегка покачивало, и дышал он с трудом.

– Витенька! – ухватилась за его шею Любаша, избавившись от наручников.

Скелет прижал ее к себе свободной рукой, и они застыли натурщиками к картине "Возвращение солдата с фронта".

Лишившись Любашиной подпорки, я была вынуждена привалиться к Илье. Он потерся щекой об мои волосы и хрипло выдохнул:

– Боже, как я счастлив…

Я подняла на него глаза и задала вопрос, который мучил меня всю жизнь:

– Так это не ты меня фотографировал через окно?

Он отрицательно помотал головой, чуть наклонился, и мы превратились в скульптурную группу «Поцелуй», не такую фривольную, как у Родена, но тоже очень выразительную.

– Пошли отсюда, – сказал над ухом Скелет и нарушил состояние эйфории, в которое я впала в объятиях Ильи.

– Ой, смотрите! – показала Любаша рукой в сторону поломанных веток с алыми цветами.

Под кустом среди сочной зелени виднелось терракотовое платье Дамы с медовыми волосами. Мы двинулись в ее сторону.

Мадам Ренар полусидела на земле, запрокинув голову в листья кустарника.

Прекрасные черты лица исказило выражение непередаваемого ужаса. На ее плече зеленым изумрудом примостилась маленькая лягушка с красными глазками. Увидев нас, она скакнула в листья уцелевшего растения. Илья опустился на колено, потрогал пульс на шее Дамы и тяжело вздохнул. Я оглянулась по сторонам и шагнула к поверженной пальме с недозревшими кокосами. За стволом дерева лежал Колька, пристально разглядывая остатки оранжерейного неба.

– Колька, вставай, – потянула я его за руку. – Чего разлегся. Зима на дворе, простудишься.

Колька мои увещевания проигнорировал, и все также пялился на зияющие черными ранами витражные стекла.

– Оставь его. Он уже не простудится, – Илья наклонился над Колькой и прикрыл тому глаза.

Только тут я заметила, что земля под его головой пропиталась чем-то красным. Ледяной ветер смерти покрыл мою душу инеем, тело затряслось в ознобе, и я провалилась в снежный сугроб беспамятства.

Глава 21

"До наступления темноты оставалось совсем мало времени. Если бы наступил вечер, то по еврейским обычаям похороны пришлось бы отложить. Тело Усопшего в спешном порядке было снято с креста и погребено в склепе. Вход в могилу завалили круглой каменной плитой. Все, кто принимали участие в похоронах – Иосиф Аримафейский, Никодим, Мария Магдалина и Мария Иаковлева – разошлись по домам для совершения седера.

На рассвете девятого апреля, после окончания субботнего покоя к склепу первой прибежала Мария Магдалина. Та, которую Он любил… Я не знаю, почему ураган любви подхватил их накануне роковой Пасхи, не знаю, почему не случилось этого раньше, так как Мария из Магдалы сопровождала Иисуса и Его учеников еще в Галилее вместе с другими женщинами. Я не знаю, как она выглядела, и сколько ей было лет. Однако я уверен в одном, Мария Магдалина была необыкновенной женщиной, если Назарянин ее возлюбил больше Себя Самого.

Итак, первой к месту погребения прибежала Его возлюбленная. Следом подоспели Саломея и Мария Клеопова, Петр и Симон. То, что они увидели, повергло их в шок. Каменная плита была сдвинута, тело отсутствовало. На каменном полу лежали саван и покров для лица. Кто-то, нарушив Закон, оскорбил место вечного успокоения. В печальном недоумении все побрели обратно в город.

У могилы осталась одна Мария Магдалина. И тут…".

Кривые строчки закрутились спиралью и ухнули куда-то в темноту. Потом поплыли белесые полосы тумана, и стало немного светлее.

– Фортуна – довольно капризная дамочка, – сказал кто-то рядом, и я открыла глаза.

Черный нос Лаврентия Палыча деловито обнюхивал мое ухо. Седые усы топорщились в разные стороны и щекотали щеку.

– Что могут знать коты о фортуне? – скептически откликнулась я.

– Ну, не скажите, уважаемая Мария Сергеевна, – усмехнулся Палыч. – У котов в запасе есть девять жизней, то есть мы можем испытывать судьбу девять раз. А опыт – это главное. Так вот, опыт мне подсказывает, что госпожа Фортуна – взбалмошная и коварная особа. Верить ей нельзя ни в коем случае.

Допустим, она приглашает Вас на костюмированный бал. Вы носитесь в поисках карнавального костюма. Наконец, с большим трудом, Вам удается приобрести наряд, отвечающий нормам этикета. Вы появляетесь в изысканном обществе в перьях фазана, с картонным клювом на носу и в красных ботинках клоунского размера на ногах, и с ужасом обнаруживаете, что остальная публика одета в строгие платья и смокинги. Госпожа Фортуна прикрывает ротик веером, но в глазах ее плещется издевательское веселье. На Ваш немой укор она равнодушно пожимает плечами: "Я передумала…". Все взоры обращены на Вас, гости перешептываются и прячут улыбки в фужерах с шампанским. Вы ощущаете себя круглым болваном и понимаете, что жизнь не удалась.

– Что же делать? – расстроилась я, живо представив себе нарисованную котом безрадостную картину вселенского позора.

– Я с удовольствием дам Вам совет, дорогая Маша. Набитая ударами судьбы шишка – это орган мудрости, как нос, глаз или ухо являются органами чувств.

Шишка мудрости вырабатывает особую субстанцию, которая называется интуицией.

Так вот, интуиция подсказывает мне, что не стоит идти на поводу у госпожи Фортуны. Она с удовольствием подложит Вам большую розовую свинью.

Рассчитывайте только на себя.

– Товарищ Берия, Вы совершенно не учитываете того обстоятельства, что у людей нет в запасе девяти жизней. Наша шишка мудрости выглядит жалким прыщиком в теменной области головы. Интуиция для нас – это элемент ненаучной фантастики.

– Ах, Мария Сергеевна, не напрашивайтесь на комплимент, – погрозил он мне когтем. – Женщины обладают поистине неисчерпаемым запасом интуитивного ингредиента. Главное – воспользоваться им по назначению…

Лаврентий Палыч чихнул, прикрыв рот лапой, и я открыла глаза.

Кот сидел на подоконнике и азартно наблюдал за голубями, которые вальсировали на соседнем балконе. Стрелки будильника показывали два часа восемнадцать минут. За окном серело московское дневное небо. "Ну, вот, опять галлюцинации", – расстроилась я, почесала макушку и вспомнила вчерашнюю ночь.

Ночь выдалась на редкость бурная: очередное похищение, заточение в подвале куприяновского особняка, театр одного актера в оранжерее, военные маневры там же, а также возвращение домой. Я живо перелистнула страницы воспоминаний и остановилась на той, где говорилось о победе «наших» над превосходящими силами "не наших" в тропическом лесу под стеклянным небом. Я вспомнила, как пришла в себя уже в машине. Моя голова покоилась на Любашиных коленях. Дубленка прикрывала остальное тело. За рулем «Вольво» – пикапа сидел Илья, рядом с ним подремывал Виктор. Ориентировка на местности показала, что мы уже въезжаем в арку нашего дома.

На улице все еще было темно. Возможно, что-то случилось с земной осью, и мы очутились в полярной зоне, где ночь продолжается полгода. Как иначе объяснить то обстоятельство, что мы пережили такое нагромождение событий, а время суток так и не изменилось?!

Илья приткнул пикап возле трансформаторной будки и помог мне выбраться из машины. Любаша сестрой милосердия подставила свое плечо Вите, и тот, тяжело опираясь на нее, вылез из «Вольво». Усталость притупила все наши чувства, мы еле волочили ноги по ступенькам лестницы. Лифт опять не работал.

На третьем этаже мы распрощались. Любаша с Виктором ушли к себе, а мы с Ильей потащились выше, ввалились в квартиру, доползли до моей кровати и завалились спать не раздеваясь. Было почти пять часов утра.

Пожалуй, от такой насыщенной жизни не только галлюцинации появятся, но может быть и что-нибудь похуже. Например, раздвоение личности, параноидальная шизофрения или пограничное состояние (что это такое, сказать точно не могу, но звучит красиво).

Я повернула голову на подушке и обнаружила рядом Илью. Он сладко спал, уткнувшись носом в мои волосы. Я осторожно погладила его рассеченную бровь, легонько чмокнула в заросший щетиной подбородок и выбралась из-под его руки.

Из кухни тянуло упоительным запахом поджаренных гренков. Баба Вера сидела за столом над остывшей чашкой чая и усердно читала вчерашний номер "Московского комсомольца". Вряд ли ей удалось вникнуть в суть статьи о сибирской язве, гуляющей по просторам загадочной Америки, так как газету она держала вверх ногами.

При моем появлении она аккуратно сложила газету и укоризненно посмотрела в мою сторону покрасневшими глазами. Еще никогда в жизни мне не было так стыдно.

– Могла бы предупредить, что вернешься только утром, – обиженно поджала она губы. – Я всю ночь не спала.

Покаянно пошмыгав носом, я обняла ее худенькие плечики в неизменном байковом халатике и мысленно поклялась никогда-никогда не поступать таким свинским образом. Баба Вера немного отмякла и поставила на стол гренки, масло, мед и варенье. Чтобы окончательно сгладить неловкость и задобрить тетушку, я с воодушевлением похвалила букетик красных гвоздик, который стоял в стеклянной вазочке на столе.

– Да это Георгий Германович вчера поздно вечером заходил, с праздником поздравил, – почему-то залилась румянцем баба Вера. – Уж сколько лет прошло, а он не забывает. Святой человек! Он был начальником лаборатории у Петра Силантьевича. Большое участие принимал в его судьбе. И на похоронах такое хорошее прощальное слово сказал…

Тетушка от растрепанности чувств залпом выпила остывший чай.

– Доброе утро, – в дверях кухни возник Илья. – Нет ли у вас в доме клейкой ленты, чтобы заклеить брюки. Они немного порвались.

Илья легким движением ноги продемонстрировал изъян в своем наряде.

Баба Вера приложила руку к сердцу и с изумлением рассматривала лицо нашего гостя. Да, вид у Ильи был "так себе", не слишком представительный.

Заплывший глаз, ссадина на лбу, рассеченная бровь и суточная щетина характеризовали его не с лучшей стороны.

– Что с Вами случилось, Илья? – еле вымолвила баба Вера.

– Упал! – развел руками раненый. – Ночью подморозило. Мы с Машей гуляли по улицам, я поскользнулся, и упал. И главное, так неудачно, лицом прямо на водосточную трубу…

Тетушка недоверчиво прищурила глаз, но зазвонил телефон и отвлек ее от подозрений. Звонила Любаша.

– Маша, – виновато дышала она в трубку. – У тебя полбатона хлеба не найдется? И колбасы какой-нибудь. Витя проснулся. Голодный. А у меня в холодильнике все та же бутылка кефира, но уже скисшего. Выручай! А?

Баба Вера проинспектировала содержимое холодильника и дала «добро». Я пригласила соседей с третьего этажа на домашние пельмени. Любаша повеселела.

Пока Илья плескался под душем, тетушка виртуозно заштопала его брюки и пришила рукав к куртке, пострадавшей во время темпераментного разговора с охраной. Из ванны он вышел уже выбритым, с мокрыми волосами и в махровом полосатом халате, некогда принадлежавшем покойному мужу бабы Веры. Халат был немного маловат, с трудом прикрывал коленки и широкую грудь моего фотографа.

Я с удовольствием проявила свои лучшие качества и не пожалела перекиси водорода на его героические раны. Тетушка тактично покинула кухню во время лечебной процедуры, которая закончилась долгим поцелуем и горелым запахом от убежавшего бульона из-под пельменей.

Гости с третьего этажа были пунктуальны и появились как раз вовремя.

Илья успел переодеться в свой истерзанный наряд, я помыла плиту, а баба Вера накрыла стол для продолжения праздничных посиделок по-соседски.

Скользящей походкой манекенщицы Любаша продемонстрировала нам облегающий силуэт платья тигровой расцветки. Ее вытянутые к вискам накрашенные глаза по-кошачьи щурились, а злополучное ухо приняло человеческую форму и размер. Синяк под правым глазом напоминал о себе лишь легкой желтизной кожи.

А вот Скелет выглядел плохо. Баба Вера осела на табуретку при виде его одутловатой физиономии, синяков, ссадин и запекшихся губ. На некогда белой нарядной рубашке были заметны застиранные на скорую руку кровавые разводы.

– Виктор, что с Вами? – пролепетала тетушка, растерянно моргая глазами за стеклами очков.

– Мы вчера вечером с Любовью вышли погулять, – прошамкал он щербатым ртом. – Я поскользнулся и упал. Да так неудачно: мордой прямо об фонарный столб…

– Так, – побледнела баба Вера. – Еще один труп?! Маша, признавайся, как на духу: ты опять влезла в неприятности?

– Нет, нет, – запротестовали все хором. – Маша здесь ни при чем!

Тетушка немного успокоилась. Мы расселись вокруг стола и приступили к дегустации первой партии пельменей. Любаша изо всех сил нахваливала сочность мясной начинки и ювелирное качество лепки. Мужчины веско поддерживали ее, усердно посыпая пельмени молотым перцем, поливая их уксусом и сдабривая сметаной. Я ковыряла свой десяток вилкой и наблюдала за хозяйкой. Она с удовольствием принимала комплименты, но по глазам я видела, что отвлечь ее внимание не удалось, и придется рассказывать о ночных приключениях подробно.

Такой момент наступил после второй закладки пельменей, когда все уже насытились, и утомились описывать свои вкусовые ощущения.

– Ну, молодые люди, – по-прокурорски посмотрела на нас тетушка. – Рассказывайте, что случилось ночью.

Первой сломалась Любаша и нарушила минуту растерянного молчания, в которую нас повергла баба Вера своей репликой.

– Мы с Витей вчера вечером поехали к нему на работу в особняк Куприяна.

Только мы оставили машину в гараже и вошли в дом, как на нас набросились охранники. Витю потащили в одну сторону, а меня заперли в подвале. Я сидела там одна очень долго, пока не принесли Машу.

– Вот блин! – стукнул кулаком по столу Скелет, отчего подпрыгнули тарелки и вилки. – Заманили в ловушку, как щенка!

Он попытался дернуть щекой, но опухшее лицо лишь перекосилось в гримасе боли.

– Ладно, хоть мужики с понятием били. Ребра целы, и на том «спасибо», – проворчал он и присвистнул щелью между зубами.

Потом наступила очередь моего покаяния.

– Я… э-э… распрощалась с Ильей и вошла в подъезд. Кто-то схватил меня и прикрыл нос и рот чем-то пахучим. Я потеряла сознание и пришла в себя только в подвале, рядом с Любашей. Потом нас охранники привели в оранжерею, где сидела Дама из «Мерседеса». Она спросила нас о Граале. Ответить мы не успели, так как прибежал Доктор. Он хотел знать, которая из нас является пассией Вити. Дальше привели избитого Виктора, но допрос не состоялся, потому что в компанию влился Илья.

– Маша убежала домой, – подхватил он мой рассказ. – А я вернулся к машине. Совсем уже собрался уезжать, но дверь подъезда открылась, и из нее вышел здоровенный детина с Машей на плече. Он загрузил ее в «Джип» и вырулил со двора. Я поехал за ним и оказался в Нахабино, бросил машину возле гольфклуба и попытался перелезть через забор особняка, но сработала сигнализация. На меня наскочили две собаки и охрана. Вот так я и оказался в теплой компании единомышленников по поискам Грааля.

Я во все глаза смотрела на Илью. В носу щипало и приходилось часто моргать ресницами, чтобы восстановить четкость изображения. Я, можно сказать, наговорила ему вчера столько гадостей, дала пощечину, а он, ни минуты не колеблясь, бросился меня спасать! От избытка чувств я уткнулась ему в плечо и позорно разревелась. Все деликатно молчали, пока Илья утешал меня, вытирал слезы и сморкал нос.

– Интересно, – постучала Любаша вилкой по тарелке и привлекла наше внимание. – Это правда, что говорил Доктор о Граале? Ну, что это вовсе не чаша, а некий аппарат.

Баба Вера попросила ввести ее в курс дела, и Илья пересказал ей основные тезисы доклада Семена о внеземном происхождении Священного сосуда.

Тетушка долго молчала, крутя в артритных пальцах рук замотанные изолентой дужки очков. Мы тихонько сидели за столом, чтобы не мешать ей думать. Любаша притулила голову на плечо своему милому и мечтательно улыбалась кухонным шкафчикам. Скелет нежно обнимал ее плечи, смущенно натирая перстень об ткань брюк на колене. Мы с Ильей по-пионерски держались за руки и наслаждались взаимопониманием, переговариваясь одними глазами.

– Странно, – сказала баба Вера и вернула нас на Землю. – Если вспомнить обстоятельства казни и похорон Иисуса Христа, то Священная чаша не могла содержать Его кровь. Даже, если она выглядела как сосуд, ее присутствие на Голгофе во время снятия Иисуса с креста выглядит неестественно. Вспомним, перед казнью, по традиции, солдаты поделили между собой Его одежду. Ничего другого при Нем не было… Интересная деталь: нижний хитон Назарянина был без швов, сотканный одним куском ткани. Две тысячи лет назад это было настолько удивительно, что даже мужчины-стражники заметили необычность покроя Его одежды, и не стали разрывать хитон, а бросили жребий, кому он достанется. Доподлинно известно, что технология изготовления трикотажного полотна без швов была изобретена в начале XVI века в Западной Европе… Идем дальше. Допустим, Грааль захватил с собой с Тайной вечери один из учеников… Пасхальная трапеза происходила в обстановке строгой секретности.