Страх

Всякий раз, когда Левонский придумывал план, это заканчивалось одинаково плохо и для сотрудников, и для издательства, и для него самого. На сей раз он подписал контракт с никому не ведомым русским автором, рассказы которого принесли ему чуть ли не с улицы, но о котором вдруг хором отозвались в самых лучших тонах корифеи. Парочка их (корифеев) еще пила чай в смежной с редакцией комнате, и я поспешил откланяться — Левонский меня не держал. Он уже подписал договор с этим новым русским и готовился выдать ему аванс. Мне он задолжал, к слову сказать, за два месяца. Впрочем, как я понял, По издавать он уже не хотел. Я вернулся домой, раздумывая над тем, чем же теперь заткнуть брешь в своем времени и бюджете. Был обеденный час, что-то около трех. Я прогулялся в ближний китайский ресторанчик, где давно знакомый официант (похожий на хорька, как, должно быть, и чета Хонгов) все никак не мог привыкнуть к тому, что я умею есть куай-дзы (палочками), затем неторопливо вернулся домой, сел в кресло, открыл том… Зазвонил телефон. Я подскочил, схватил трубку. Ошибка. Однако нервы и впрямь из рук вон, неужто лечиться? Вот глупость! Ладно. Вынужденный отпуск мне подойдет как раз. На уик-энд напрошусь в гости к Джею, а там… Опять телефон. Теперь из прачечной, чепуха какая-то. Да все равно мне, когда они привезут заказ, лишь бы не утром! Позвонить самому? Я поискал и поставил на вид карточку Тони. Ну вот, теперь я хоть знаю фамилию ее мужа. Код Нью-Йорка. Я тоже мог бы встретить ее на улице, и тогда… Когда телефон зазвонил вновь, был вечер, снежный холодный декабрьский час.

Карточка давно завалилась куда-то. Остаток осени прошел кое-как. Раза два мы съездили с Джеем на озеро в Мальборо и один раз на Брайтон. Там я купил с лотка русскую книжку о Махно. Что ж, теперь его воспевают, он едва не герой (хотя всем известно, что главные раны ему нанесла Венера, а не Марс). Верно, мой троюродный дед тоже грешил. Верно, и он станет, чего доброго, героем. Но теперь-то мне это все равно. Хотя, конечно, не было ничего геройского в том «открытии простолюдина» (цитата: Алданов), что на пиру богов можно безнаказанно насиловать. Впрочем, так уж ли безнаказанно? Свирепствовал тиф. Она заразила его. «Красные» лишь довершили дело. Что касается семьи деда, то у нас принято было считать, что он был не по летам одарен и, к сожалению, отличался юношеским пылом. Главная же его беда была вовсе не в том, что он кого-то обидел: главное было как раз в том, кого. Ибо отец его, муж дочери пресловутой Глафиры (святой, если не врут), побратался, согласно легенде, с мужем ее сестры, моим прадедом, и, таким образом, надоевшая мне мара была Орлику названой сестрой — как, впрочем, и бабка Глашка, и мать розовощекой писательницы… Словом, тут было от чего загрустить. Я отложил брошюрку и, вздохнув, попробовал читать «Эликсиры Сатаны»: изящный томик с комментариями К.-Г. Маасена (Mahsen): еще один подарок, который припас мне Люк. Но читал я недолго. Звонок был короткий, мы говорили минут пять. Потом я сразу поехал к Джею.

— Не знаю, — сказал он удивленно. — Я ей твоего номера не давал.

XXXVill

Я так никогда и не спросил ее, где она его раздобыла. Впрочем, пухлый, объемистый желтый том — телефонная книга Нью-Джерси — публиковал его уже второй год подряд. Джей, ввиду каких-то особых расчетов, платил специальную сумму за то, чтобы его номер не помещался в справочнике. Я, понятно, ничего не платил и занимал почетное место между Кооперфильдом и Корски. С любопытством нашел там парочку Шепредсонов и одного Грэнджерфорда. Но это в сторону. Что касается ее самой, то она жила в Вашингтоне — она сказала «опять в Вашингтоне», из чего я заключил, что муж ее все еще цел (я как-то плохо всегда верил в его живучесть). Таким образом, карточка с нью-йоркским кодом зря пылилась на моей каминной полке между классическим канделябром и смешной стеклянной картинкой, в которой песок, если ее наклонить, пересыпался сам собой, образуя всякий раз новую дюну.

Теперь у меня, как у Левонского, был свой план. Джей, выслушав его, одобрил и тотчас с обычной своей энергией взялся осуществить. Тут я выяснил, что у духов — я имею в виду духов моей судьбы — порой бывают помощники и даже секретари. Неведомая мне Аллочка была отряжена выяснять, который из отелей в Майами мне лучше всего подойдет (причем Джей настаивал на ocean view — окно на море, — а также на том, чтобы был свой пляж и бассейн). Кто-то знакомый (ему, не мне) компостировал билет в JFK так, чтобы вышла скидка, а в это время сам Джей, захлопнув книги, приволок целый короб золота и серебра («Ерунда, купил по случаю, оптом. Выбери ей подарок, упаковка от ювелира у меня тоже есть»), заметив наконец со вздохом, когда я взял цепочку и кольцо, что уж автомобиль в рент пусть закажет сама: «Ты все равно водить не умеешь». И в очередной раз на моих глазах то, что еще миг назад выглядело пустой грёзой, вдруг обрело весомую плоть.

Впрочем, все шло не так гладко. Странно: Тоня капризничала. Собственно говоря, это была ее мысль съездить вдвоем на уик-энд к океану. Теперь, однако, ее не устраивал срок. В Рождество она занята, в Новый год тоже. Как насчет первой декады января? О’кей. Номер на двоих? Ладно. Только с раздельными койками. Автомобиль она берет на себя. Но спать со мной не будет — «надеюсь, ты понимаешь?» — «Что за чушь! — возмутился Джей, услыхав про это. — Насколько я знаю, вы всю жизнь с ней только этим и занимались». Что ж, он знал верно. Я двинул бровью и пожал плечом. «Может быть, дать ей денег? — предположил он. — Если она всерьез». — «Думаешь, что поможет?» — «Думаю, что нет. Наличку (cash) ты все ж таки возьми. Да, и твой кошелек — он никуда не годится». — «Это почему?» — «Он русский. Вот, это тебе — подарок от жены». Его жену я почти не знал, видел лишь раз или два, но кошелек в самом деле был дивный. Я расстегнул его, и он распался длинной кожаной лентой с карманцами для кредитных карт. «В нем, кстати, Visa, — сообщил Джей. — Я открыл для тебя. А то с твоим „American Express“ даже на стриптиз не пустят». — «Ты думаешь, мы пойдем на стриптиз?» — «А почему нет? Я думаю, твоей Тоне это будет полезно… Впрочем, алмазное колье можешь ей все-таки не покупать. И вообще будь аккуратней». — «В каком смысле?» — «Ну, курорт есть курорт. И там опять не так давно ухлопали иностранца». — «Да что ты?» — «Да. — Он поморщился. — Впрочем, это, конечно, вздор, это я так… Послушай, не забирай в голову всякой дури. Поверь мне, ей там просто нечего будет делать, как только подставлять тебе свою..» — «Дай-то Бог». Мы расстались.

Его шофер — бывший комический артист и, как всякий Пьеро, печальный (в США он уехал, конечно, из-за Мальвины, которая тут же нашла богача) — поюлил меж сугробов по окраинам двух городков, промчал меня мимо целой рощи дерев, усыпанных электрическими светлячками, я смутно разглядел ту же «Норвежскую Мебель», где некогда читал Тика, и, по стяжению чувств, попросил его остановить — и оставить меня — у книжной кофейни. Люк был на месте, хотя время близилось к десяти и посетителей уже не ожидалось. Мне он обрадовался, как всегда, и тотчас включил кофеварку.

— Скажите, Люк, — спросил я его. — Вы ведь холостяк?

— Да, — сказал он степенно. — Мы с братом любили одну женщину. Она предпочла его.

— Вот на! — изумился я. — И вы не нашли другой?

— Нашел, — кивнул он, не меняя тона. — Но у меня есть еще один брат, так вот он (дословно) оказался с нею успешней.

— Чорт возьми! Надеюсь, у вас только два брата?

Он широко улыбнулся.

— Теперь один. Старший умер, я живу с его бывшей женой.

— Это какая-то библейская история! Вторую вы в случае чего тоже хотите забрать себе?

— Не знаю, право, — развел он руками. — Это вряд ли произойдет. И потом, она католичка. Ваш кофе, сэр.

Я сел в тень, за чистый и пустой стол, а он остался за конторкой у лампы. В лице его была задумчивость. Он покивал мне.

— Женщинам нужно детей, — изрек он затем. — Это то, что я в конце концов понял. Первая была бесплодна. Но теперь у них обеих есть дети. У второй их целых три. А потому я или мой брат — это в конце концов мало важно. Мы должны себе подыскать иной предмет для забот.

— Это строгая философия, Люк, — сказал я, пригубляя кофе. По своему обыкновению он сварил очень крепкий. Но почему-то сегодня я не боялся бессонницы, тем паче что за стеклянной дверью поднялась пурга. Не знаю уж, можно ли это считать национальной чертой, но в снегопад я всегда сплю лучше.

— Мы должны быть строги к себе, — ответил меж тем он. — В нас слишком много того, что требует контроля.

— Вы говорите о мужчинах?

— Вообще о людях. Вы знаете, ваш соплеменник (compatriot) писал, что это долг пред всевышним. Иначе бы все было можно.

— Вы тоже так считаете?

— Трудно сказать. Но меня пугает слово всё.

Он тоже пригубил кофе.

— Вот что, Люк, дружище, давайте-ка начистоту, — сказал я. — Каждому из нас отпущено столько-то лет. Столько-то женщин. Столько-то книг. Изменить это мы не в силах. Так чего ради стесняться?

— А чего ради стесняетесь вы? — откликнулся он.

— По привычке. Но вот Моэм — вы его знаете? — писал, что был в детстве застенчив, а потом понял, что это совсем ни к чему. Мы же создали бога хуже, чем Он — нас. Это никакое не богословие, но со мной тут вряд ли кто-нибудь будет спорить. Может быть, нужно раскрыть себе глаза? И развязать руки? Что, если это и есть настоящий благочестивый шаг?

— А вы попробуйте, — сказал Люк. Он даже как-то одушевился. — В самом деле, это можно представить. И вовсе не нужно нарушать закон — вам ведь не этого хочется. И совсем другое дело — махнуть рукой на условности, гулять там, где нравится, заговаривать с первой встречной, получится — хорошо, нет — тоже, может быть, хорошо, ночевать на дворе, смотреть на звезды… Ну и дождаться, конечно, когда все надоест, раскаяться и вновь взять себя в руки. Это называется — отпуск (vacations). Иногда его, точно, не хватает…

Он снова широко улыбнулся.

— Я люблю вас, Люк, — сказал я, вставая. — Вы совершенно правы. Как это я не догадался сам? Видите ли: я еду в отпуск. Я очень давно не ездил в отпуск — с самого детства — и теперь струхнул. Гадкая штука — страх. Вы поддержали меня.

— Всегда рад, — кивнул он. — Может быть, по такому случаю вы хотите чего-нибудь покрепче? Нет? Тогда желаю хорошо отдохнуть. Удачи.

— Удачи.

Я вышел за дверь. Сугроб, как некий мавзолей, уже был изваян пургой — как раз у порога, и я набрал в туфли снега. Городок выглядел веселым и живым, хотя на деле он спал. Но всюду светились витрины, даже праздничная иллюминация («Happy Christmas — Happy Hanukah» поочередно) была лишь слегка пригашена вдоль улиц. Снег валил мелкой крупой, как всегда здесь, затягивая коркой асфальт и крыши автомобилей. Было довольно холодно. Все же я шел, распахнув плащ и вовсе не торопясь, до самого дома. Я даже задержался у еврейской лавки религиозных принадлежностей, давно запертой, но, как и все, хорошо освещенной. Изящная миниатюрная мезуза за сумасшедшую цену привлекла мой взгляд. Я подумал, что, будь я еврей, тут я бы не поскупился. И — как знать? Прошлое имеет власть над прошлым. Может быть, в мою спальню перестали бы шастать мертвые ведьмы. Потом я решил все же купить ее и подарить Люку — на ту же Хануку. Ему-то она вполне сгодится при его пейсах и ветхозаветной семье. Я даже толкнул запертую дверь и лишь тогда вспомнил, что уже поздно. Я ощутил досаду на миг. Впрочем, уже четвертое поколение русских не может привыкнуть к вечерней спячке вольнопоселенческих мест. Я пошел дальше. Гибридный куст у моего дома был тоже весь в снегу. Снежный мавзолей намело и к моему порогу. Я разрушил его, махнув пару раз ногой, и взошел к себе. Была полночь. Рождество уже настало. Я быстро разделся и лег. Я не ошибся: в эту ночь я уснул тотчас. И спал, сколько помню, крепко, без снов.

For you shall bend and tell me that you love me And I shall sleep in peace until you come to me.

Оставим это без перевода. К тому же я никогда не знал, чьи это стихи.

XXXIX

Дымчатые стекла аэровокзала «Дельта» превратили день в сумерки, и мне показалось, что я опоздаю на самолет. Чепуха, никуда я не мог опоздать. У меня хватило бы времени зайти в кафетерий и съесть хот-дог; или выбрать книжку на время полета в обшитой дорогим деревом книжной лавке; или не торопясь покурить. Я мог бы также занять место в одном из «телекресел» и, развернув к себе маленький неуклюжий ящик с экраном, сунуть ему в щель полтинник, дабы целых двадцать минут наслаждаться местными новостями и юмористическими программами, от которых тошнит даже вечером возле камина. Сроду не видел, чтобы кто-нибудь использовал телекресла; тем не менее они есть в любом солидном аэропорту — словно нарочно для того, чтобы вызывать священный трепет у русских туристов, привыкших к своим тусклым «Изумрудам» с шваброй на выключателе, висящим под потолком душного зала ожиданий, в котором к тому же никогда нет мест… Впрочем, конечно, там всё теперь не так. Мне говорили, что Борисполь похож на крошечный JFK. Странно, я вряд ли это увижу — как и ночные клубы Киева (говорят, их несметное множество, в мои времена их не было совсем), как и Крещатик в огнях американской рекламы, как и супермаркеты в бывших гастрономах, в том числе на Подоле, недалеко от входа в фуникулёр. Но мир, в котором ты гость, легко обходится без тебя, это старая истина. Недаром ее уж двести лет пишут на камнях могил. Тем лучше. Ностальгия — мне непонятное слово; но, может быть, я узнал бы его смысл, попади вдруг сейчас туда. В общем, я не стал есть хот-дог и курить. Я прошел к своему гейту, предъявил билет и сел в самолет.

Пурга кончилась. С самого Рождества снег валил каждый день, и для Нью-Джерси это было настоящим бедствием. Снег в Америке — особенно близ океана — всегда плох. Полоса влажного ледяного воздуха проходит над побережьем, в миле над землей, но проникает и вглубь континента. В итоге американцам вместо снежинок-пушинок достается мелкая, как соль, снежная крупа, которая тотчас слипается в ледяной панцирь. Он-то и наносит главный ущерб. Первая моя зима в Штатах была сухой: лишь изредка ночной дождь превращался в утренний лед. Зато я хорошо запомнил тихий и не слишком холодный декабрьский вечер 1992 года, когда впервые услыхал в сводке погоды, что близится «снежный шторм». Нужно сказать, американские синоптики не лгут. Начало снегопада, дождя, иногда и ветра указывается с точностью до получаса — равно как и его продолжительность. В Америке отучаешься (я очень скоро бросил) сверять погоду с предсказанием, кажется, что там ее попросту объявляют, будто актрису перед выходом. И она не заставляет себя ждать. Потому, услыхав слово «шторм», я тотчас вообразил бурю — нечто среднее меж «Ураганом» Тээта Калласа и смерчем из «Islands in the Stream»: «Построен дом был прочно и выдержал три урагана..» Я только что перебрался в свой дом. Был ли он построен прочно? Вслед за Калласом я пожалел гибридный куст, который, верно, был теперь обречен. Спустя час начавшийся снег был не гуще, чем в самом начале. Ветра вовсе не было. Я покурил у камина и пожал плечом. Только утром я оценил масштаб событий. Сводка аварий за ночь потрясла меня. Снегоочистители двигались, как колонны танков в захваченном городе. Наконец движение было возобновлено. Потому теперь, сидя в кресле лайнера, я не слишком удивился, услыхав, что вылет задерживается: размораживали полосу. Уже и впрямь были сумерки, когда мы вырулили на взлет. Совсем смерклось в воздухе. Было занятно видеть, как ледяная темь превращается — по мере приближения к Флориде — в бархатистую ночь, полную звезд. «Не волнуйтесь, — сказал командир корабля. — В Майами снега нет». Дружный хохот пассажиров был ему ответом. Самолет наклонился на бок, и я увидел в иллюминатор усыпанный огнями залив. «Сколько лет летаю, — сказал стюард, пробегая мимо, — но всякий раз любуюсь. Пристегните ремни, господа». Я вдруг заметил, что давно дрожу. И что давно уже болтаю о чем попало с какой-то печальной скромной четой из ЮАР. Мысль, что я сейчас увижу Тоню, вызвала у меня нервный озноб. Между тем бородатый мулат, который и поддерживал, собственно, наш разговор (его супруга по большей части молчала, лишь изредка вставляя что-нибудь вроде «О да, это так»), довольно пространно распространялся, как я обнаружил, о русской литературе, причем в неимоверном количестве сыпал именами каких-то обскурантов-русофилов, которых почитал «борцами сопротивления». Вероятно, они у него в голове были собраны, как редкие бабочки в гербарии: он явно наслаждался экзотическим звучанием их имен. Наверное, он был бы потрясен, узнав, что они обходятся, в отличие от Че Гевары, без бород. Я наконец возразил ему в том смысле, что свободолюбивые тенденции как-то однажды уже едва не стоили жизни этой самой русской литературе, однако он понял меня превратно. Он печально кивнул, сказав, что это действительно так и что диссидентов часто сажают и казнят, как и у них. По привычке, верно, вывезенной с родины, он, говоря о политике, понижал голос. Его жена и тут сказала свою скучную фразу. Самолет меж тем уже швартовался к рукаву. К своему удивлению, я нашел горсть русской меди в своем кармане и отдал им в качестве сувенира: жалкая подачка, конечно, но нищие духом остались довольны. Мы тотчас же и расстались, и плюшевый лабиринт поглотил меня. Я вынырнул из него в багажном павильоне, — он же зал ожиданий — одновременно увидел свой чемодан и встающую из кресла мне навстречу девушку и подумал, что мой пуховик тут, верно, выглядит смешно… Ах, нет, дело не в нем. Так-так. Выросла на два дюйма и похудела. Но я не был Гумберт Гумберт, и ей было столько же лет, сколько мне. И хватая проползавший мимо чемодан, и что-то ей говоря, и улыбаясь, и пробуя одной рукой обнять ее, и соскальзывая с ее плеча ладонью, я силился поверить, а то и убедить себя, попросту твердо себе сказать наконец, что она, Тоня, эта моя Тоня, такая именно, какой я видел ее в самых жарких и неотступных своих снах — а заодно и наяву двадцать лет назад посреди пруда в далекой славянской стране, о которой тут никто не знает, — теперь, может быть (неужели может?!), кажется кому-то (только не мне!) просто маленькой тридцатилетней женщиной в летнем платье и все, что ей осталось, это ее бальзаковский возраст, который, если верить Алданову, старина Оноре де придумал специально для тех, кому больше нечем платить за свою ушедшую навсегда юность. Она стояла передо мной.

Я задыхался. Было совсем не жарко — кондиционеры работали споро; и так как мой чемодан уже был при мне, оставаться в аэровокзале, конечно, не было никаких причин.

— Что ж, пойдем, — сказала она (это первое, что я запомнил).

— Знаешь, я сниму пуховик, — сказал я — не своими губами, из глубины другого мира, голосом, который не был похож на мой.

— Снимешь в машине. Она рядом, на паркинге.

— О’кей. — (Ненавижу этот дурацкий клёкот, его мирный нрав!)

Двери раздвинулись, мы вышли в ночь. Кажется, я заметил пальму, столь нереальную средь асфальта, огней и боксов крытого паркинга (на удивление пустого), что я отчасти даже опомнился. И наморщил лоб. И поглядел вокруг. И снова все забыл. И еще раз опомнился. И поглядел на нее. Но это уже получилось само собою.

— Ты хотел «додж», верно? — спросила она.

Очень милый уютный «доджик» и впрямь стоял с самого краю, у въезда.

— Я хотел… Может быть, — кивнул я.

— Что с тобой? — Она подняла блеклую бровь.

— Не помню, чтобы я хотел «додж», — заявил я решительно. — По крайней мере, чтобы говорил об этом.

И внутренне одобрил свой тон.

Она улыбнулась.

— Главное, чтобы ты помнил, что говорила я. Да, кстати, пока я тебя ждала, я уже съездила в твой отель — оставить там вещи.

— А-га, — протянул я, что-то соображая. — Это «Буревестник»? Ну-ну. И что ж? Тебя пустили?

— С трудом. «Ах вот как! русский господин запаздывает! Какая жалость! А вы уверены, что он вообще прилетит?» Благо, что я тоже русская.

— Сомнительное благо. К тому же ты украинка.

— Ты уверен?

— Вполне. Койки раздельные?

— Да, спасибо, — кивнула она серьезно.

Она села за руль. Я наконец снял свой пуховик и уложил на заднее сиденье.

— Сколько лет мы не виделись? — спросила она.

Я опять смотрел на нее: мне было трудно сдержаться. Ком в груди нарастал, опадал, нарастал вновь.

— С тех самых пор, — сказал я затем. — С похорон твоей бабки.

Тоня включила дальний свет.

— Кто б мог подумать, — усмехнулась она. — А я делала аборт после Троещины. Впрочем, всё вздор, кончено, и давно прошло. Ты даже, может быть, не виноват. То есть, я хочу сказать, в том случае. И вообще не виноват ни в чем… Ты хочешь есть?

— Не знаю.

— Хм, я тоже не знаю. Удивительно, что мы здесь.

— Да, — сказал я. — Удивительно.

Шоссе было пусто. Только один раз нас обогнала чья-то машина и зачем-то посигналила нам.

XL

— Это все оттого, что я, верно, плохо веду, — сказала Тоня.

— Ну конечно, — кивнул я. — Ты перешла на другую полосу, но не добавила газа.

— Что? А! Да я не в том смысле. Я плохо веду не машину… Ее я, впрочем, тоже… — Тут она рассмеялась. — Знаешь, достань карту из бардачка. Я здесь уже ездила, но было светло, а до твоего отеля, между прочим, катить через весь город. Тебе это известно?

— Откуда бы?

— Так знай.

Я достал карту. Но это и впрямь было удивительно: я не совсем узнавал Тоню. Она болтала, смеялась, она даже говорила о себе (надо же — аборт! Что-то смутное сжалось во мне), и все это было так просто и в то же время так странно, так не похоже на какую угодно из наших былых встреч, как если б Америка и впрямь была тем светом, новым светом, о котором ангелы донесли Сведенборгу, что мысль и слово там — одно и то же, потому незачем, да и нельзя лгать.

Мы запутались в сложной развязке дорог и всё не могли расстаться с каким-то мостом-поворотом, так что изгибы его бордюра, выкрашенного в зебру, мелькали то слева, то справа от нас. Наконец извилистый съезд (exit) вывел нас в город, который, конечно, давно спал. Впрочем, при разнице во времени и моей задержке в Нью-Йорке уже было давно за полночь. Теперь мы ехали в череде пальм.

— Ну вот, кажется, здесь, — сказала Тоня. — Чертовски, признаться, хочется залезть в душ.

«Thunderbird» оказался совсем не роскошным отелем, его цена (сто долларов в ночь — американский способ счета) объяснялась только близостью моря — он стоял у самой кромки пляжа — да еще, может быть, парой-тройкой удобств вроде дворика с зеленью (те же пальмы), бурливой джакузи и бассейном с подсиненной водой. Холл, впрочем, был декорирован с вызовом, а кроме того, служители сами отгоняли на паркинг автомобили, потом подводя их к выходу, как кареты в «Горе от ума». Я предъявил портье документ — ту самую «Визу», по которой незримой Аллой был сделан для нас заказ, — и мы прошли к себе.

В самом деле: без меня Тоне только и позволили, что занести в номер вещи. Они теперь стояли у самых дверей. Я быстро расправил свой сак и перевесил плечики с одеждой в одну половинку шкафа: его дверца шаталась, и внутри был тот запах, что и во всех казенных шкафах в мире. Тоня, однако, была верна себе. Ей действительно хотелось в душ, но прежде, чем туда попасть, она успела вывернуть наизнанку свой чемодан, очень скромный, и маленькую дорожную сумочку, оказавшуюся, впрочем, неправдоподобно вместительной, так что в итоге весь номер был усыпан в один миг ее вещами, что еще раз с повелительной силой напомнило мне Троещину. К слову сказать (подумал я, растерянно стоя посреди комнаты), именно Флорида, Майами, а никак не мирный адюльтер с Настей (от adulte, фр. — возраст, а может быть — фальшь), отменяет наконец этот гадкий костел и дом № 11(13) по Трехсвятительской… Боже, неужто и впрямь есть такая улица? И город на той стороне земли? Лучше бы это мне только снилось. Уснуть и видеть сны… Кальдерон, Кальдерон, жизнь, конечно, есть лишь сон… Что за чепуха опять? Тут это не к месту. Перестань. Немедленно. Нужно бы перестать — вот так. Что это я, в самом деле? Тоня вышла из душа голой.

Она прошла мимо меня, помахивая влажной простыней, небрежно скомканной в ее руке, к каким-то из своих вещей у выхода на балкон. Львиную долю места в номере занимали те самые две кровати, обе, кстати, двуспальные, так что на ум невольно вновь приходил Гумберт Гумберт с его веселым недоумением: что за бойкий квартет имела в виду дирекция? Кроме них, были еще летний столик с двумя стульями в углу и глупое сооружение из стекла во всю стену, нечто вроде прозрачного стеллажа, абсолютно пустого, если не считать неизменного телевизора в одной из ниш и зеркального ромба в другой. Скудость обстановки скрашивала лишь чета тумбочек светлого дерева возле кроватей да изящные абажуры двух бра.

Тоня бросила простынку на стул. Голая, она присела на край стола, чуть расплющив неширокий задик — как амур у Клингера, и даже перчатка с застежкой, летняя, белая, тотчас взялась откуда-то и легла тут же, сбоку, возле нее. Я глядел на нее. И опять, и опять, в который раз с каждым стуком пульса узнавал в ней ту девочку из-под плакучих ив, ту, которая так легко всегда стаскивала через голову платье и затем туфельки с босых ног, узнавал безошибочно, тайной памятью, что слаба на дистанции, словно старый бегун, но которая сразу же оживет, стоит только дать ей фору вблизи. Тогда она делается неотвязчива и сильна — и именно в ней обитает самая главная боль, от которой трудно дышать (вспомним аэропорт) и некуда деться.

Шагнув мимо зеркала, я обнял Тоню. Она не сопротивлялась, но вся как-то странно напряглась, и я опустил руки.

— Нет, это мы оставим, — сказала она, быстро подобрав простыню, тоже со странной, принужденной улыбкой, какой я раньше у нее не видал. — Ведь я говорила тебе. Ты не забыл, правда?

— Ты только о том и твердишь. Ты не передумала?

Она хмыкнула.

— Нет.

— Прости.

— Тебе не за что извиняться.

Это было верно. Как и то, что ей незачем было быть голой. Все-таки я спросил:

— Ты верна мужу?

— Еще чего!

— Тогда мне не понятно…

Она пожала плечом.

— Мне просто не хочется, — объяснила она.

— А чего тебе хочется?

— Есть. — Она опять засмеялась. — Теперь я это точно знаю. И очень жаль: сейчас уже ночь, вряд ли отыщешь тут что-нибудь сносное в смысле буфета. Нужно спросить у портье.

— О’кей. — (Опять этот жалкий клёкот.) — Только я тоже приму душ.

Сняв в ванной штаны, я убедился, что жить в одной комнате с Тоней мне будет не так-то легко. Впрочем, я все еще отчасти верил в свой — очень сомнительный в любом случае — успех.