Помоги проекту - поделись книгой:
Мы снова спустились в холл. Портье бурно боролся с дремой, тряся брылами, как пловец на волне, и разговору был рад. Впрочем, все, что он мог предложить в этот час (верней — в полвторого), это кафе ярдах в ста вниз по улице.
— Честно говоря, — сказал он, вздохнув, — оно лишь чуть-чуть лучше, чем «МакДональдс»…
Машину нам пришлось брать самим: boys («мальчики») уже спали, как сообщил доверительно тот же портье, прося не будить их. Трогательная забота! Было похоже, впрочем, что он ждал возражений и удивился нашей покладистости. Но паркинг был почти пуст, наш «додж» стоял с краю, а кафе оказалось вполне сносным. Мы взяли на двоих огромное ассорти из фруктов в тарелке с перегородками, после чего Тоня налегла на клубнику, а я долго не мог справиться с исполинской ананасной долей величиной с треть дыни для регби, после которой все же остался голоден и заказал себе вдобавок еще вполне свежий бифштекс.
— Мужчины любят мясо, — прокомментировала насмешливо по-английски Тоня, выбирая себе мороженое.
— Конечно, мадемуазель, — сказала ей толстая и очень живая официантка, с самого начала с добрым весельем следившая за нами. — Впереди ночь, ему нужно поднабрать сил.
Тоня радостно расхохоталась.
— У него нет шанса провалиться, — пояснила она. — Ни одного (No chance).
Улыбка исчезла с губ и из глаз официантки.
— Но это грустно, — сказала она.
— Более, чем вы можете себе представить… Ну, милый, ты почему не ешь?
Я действительно замер, слушая этот краткий диспут о себе. Как надгробное слово, ей богу!
— Чорт возьми, — сказал я по-русски. — Ты будешь сообщать всем подряд, что больше не спишь со мной?
— Не то что бы… Да и кто тут поймет? Даже в отеле. У меня не тот вид.
— Это точно.
Она ласково улыбнулась.
— Не хами, — сказала она. — И ведь ты не станешь отрицать, что хочешь именно этого?
— Я только этого и хочу.
— Ну вот. Потому лишний раз напомнить не повредит. На всякий случай. Ничего ведь не будет, пойми.
Я промолчал и стал есть бифштекс.
Когда мы вернулись в номер, она тотчас опять разделась, натянула ночнушку и юркнула в кровать. Я наклонился над ней.
— Не надо хватать меня за титьки, — сказала она тихо. — Это ни к чему не поведет. Я так решила. Погаси свет и ложись к себе.
Я подчинился.
— Спокойной ночи, — сонно сказала она.
— Спокойной ночи, — повторил я. И с непостижимой для меня скоростью — так, словно это был гипноз, — действительно заснул, будто упал в гулкую и бездонную яму. And I shall sleep… Герой этого стиха, кстати, спал в могиле.
XLI
Потом мне стало ясно, что судьба посмеялась над русскими, раз их Пушкин писал все свои вирши на украинском языке, — и тут я проснулся. В комнате было холодно: безумно холодно и совершенно темно. Мне потребовалось, пожалуй, не меньше минуты, чтобы вспомнить, где я, и понять в чем дело. Кондиционер работал, как мог: он гудел, словно шмель в меду. Кожаные шторы, спрятанные за легкий тюль, как в купе поезда, не пропускали ни единый луч. Впотьмах я нащупал часы, но циферблат не светился, пришлось встать и, трясясь от озноба, прошлепать к окну. Казалось, одним движением я взломал тьму, отогнув толстый непроницаемый край занавеси, и тотчас увидел, что давно день и на дворе зной. Солнце, однако, было застлано легкой, как флёр, дымкой, и листья пальм под окном были пухлыми и сырыми.
Тоня спала, повернувшись к окну лицом, свет тотчас разбудил ее. Она открыла глаза и улыбнулась. Я сел на край кровати. Мне уже опять было трудно владеть собой, но все же некоторое время я притворялся. Потом снова протянул руку.
— Ну, похоже, мы начали там, где вчера кончили, — весело констатировала Тоня.
— Ты позволишь, по крайней мере… — я сам был удивлен пошлой хриплости своего горла.
— Что? Утренний поцелуй? — сказала она, садясь и потягиваясь. — Это ты можешь, конечно. А вообще предлагаю похерить нежности и пойти в ресторан жрать.
Это, кстати, была цитата, и не из мифических «Альбиносов в черном», а из той же «Лолиты»: выходит,
— …котов?
— Считай, что это мой дурной каламбур. Пойдем-ка на пляж; а то так и вовсе солнце спрячется.
Дымка, действительно, густела. Пляж был пуст, но мы успели окунуться и даже поплавать слегка в океане — in the stream, так сказать, хотя, кажется, он у другого побережья, — и затем сполоснулись от соли в бассейне с синей водой. Почему-то на нас таращились: те самые boys, которые так сладко спали ночью. Одному из них я заплатил пять долларов за матрац на топчан, хотя загорать было уже поздно. Низкие тучи плыли почти у самых пальм, клубясь с исподу, и одинокий самолет с рекламной лентой в хвосте был не в силах разогнать их.
— Январь, как-никак, — примирительно заключила Тоня. — Пойдем в джакузи?
Там вода была белой, как кипяток, к тому же и воздух давно был как в бане, но ванна странным образом меня освежила. Я вернулся в номер в наилучшем расположении чувств, впервые не находя в себе никакой досады по случаю раздельных коек. Они уже были хорошо застланы и весь номер вычищен и подметен: сервис, паче чаяния, был тут на высоте.
— Что ж, у тебя вполне радостный вид, — заметила мне тотчас Тоня.
Я сказал что-то вроде того, что не все же в жизни один только секс, можно порой позволить себе передышку.
— Да что ты? — фальшиво изумилась она. — Неужто тебя хоть что-нибудь еще волнует?
— Ты не поверишь — масса вещей.
— Например?
— Да вот хоть, к примеру, то, что касается тебя. Тебе ни разу не приходило в голову, что я о тебе — подозрительным образом — ничего не знаю?
— Ну да, ты уже донимал меня этим — в былые времена.
— Оставим наше прошлое, — великодушно предложил я. — То, что было у нас с тобой, мне известно.
Я лег на свою кровать и устроился поудобней.
— Чего же ты хочешь теперь?
— Ну, все остальное. Молено без интимных деталей. Просто расскажи о себе.
— Ты хочешь взять меня на работу?
— Чорт возьми! Я просто хочу знать.
— Зачем?
Она сидела напротив, подложив под спину подушку, и, щурясь, глядела на меня. Я вдруг почувствовал злость.
— Зачем? — повторил я. — Это не тот вопрос. В нашем случае, очень особом, заметь себе, случае, следовало бы, уж скорей, я думаю, узнать — почему. Тут я сторонник Фрейда, а не Адлера, если выбирать из них двоих. Так вот. Я хочу знать — потому что проклятая ведьма, твоя бабка, однажды умерла, а твой дедушка, который тоже уже помер, сделал со мной одну вещь, неудобосказуемую и даже вряд ли самому ему понятную, но которую больше никто не в силах отменить. Я хочу знать, потому что приехал сюда за сто тысяч верст, или сколько их там в мире, и жил сто тысяч дней и ночей, ожидая, придет или нет ко мне утром твоя другая мертвая бабка смотреть, как я сплю, и манить меня, и терзать. Я хочу знать, чорт возьми, хоть что-нибудь о тебе, потому что много лет ждал тебя и никогда не дождался, потому что ты ушла тогда от меня после мессы, потому что я не умею без тебя жить и уже хотя бы потому, что, даже если это для тебя ничего не значит, я все-таки твой муж — первый и настоящий, чорт подери, мы обвенчаны смертью и до смерти.
— А! — сказала Тоня как ни в чем не бывало. — Ты все еще веришь в этот бред? Ну ты мастак чертыхаться!
Она живо соскочила с кровати и подошла к окну.
— Вот и дождь, — сказала она чуть погодя. — Этого следовало ждать… Ну что ж. Будет меньше пыли.
— Ты не ответишь мне? — спросил я.
— Вряд ли. Вернее — точно нет. Но мне приятно, что ты заговорил об этом.
Я молчал. Она вернулась на свою кровать.
— Мне в дождь всегда спать хочется, — сообщила она и рассмеялась: — Не в том, не в том смысле.
— Ты и без того дрыхла всю ночь.
— У тебя есть лучшее предложение?
Я тоже подошел к окну и посмотрел наружу. Наша лоджия была сухой, но о ее перила бились медленные, крупные, как пузыри, капли. Пальмы шатались от ветра. Было бы интересно взглянуть на море, но для этого требовалось выйти наружу и высунуться за перегородку: мелкое надувательство, коль скоро заказан был ocean view. Вдруг мне нестерпимо захотелось курить. Я прихватил бумажник, подарок жены Джея, и вышел за дверь. Краем глаз я видел, что Тоня легла на бок и накрылась простыней. Я сбежал вниз, в холл пологими ленивыми сходнями, образовавшими веер. К моему удивлению, холл сейчас был полон людей: я и не подозревал, что в этом «Thunderbird» живет такая прорва народу. Я знал, конечно, что теперь «старческий» сезон из тех, что в Европе зовут «мертвым». Но до сих пор полная тишина и безлюдность на этажах поддерживала во мне иллюзию — одну из многих, — что мы тут с Тоней едва ли не одни. И вот теперь мне представилась возможность не только убедиться в ошибочности этих своих взглядов, но и оценить соседей, благо, они чуть не всей гурьбой разом высыпали наружу.
И это действительно были старики! Я б никогда в это не поверил, если бы не видел собственными глазами! Мало того: это были очень корявые, маленькие и уродливые, как злые гномы, старички и старушки, их словно всех свезли сюда нарочно для массовой сцены «В гостях у горного короля» (Ибсен, «Пер Гюнт»), и сейчас включат Грига. Но при всем том можно было подумать, что в мире нет более добрых, милых и отзывчивых существ, чем они. Они кланялись друг дружке, щерились, улыбались, говорили скрипучими голосами комплименты и даже как будто были рады мне: заговаривали со мной так, словно давно знали, спрашивали, как я поживаю, и, кстати, тотчас подсказали мне, где купить сигарет. Будто я и впрямь притягивал их. Сами, однако ж, они не курили: они были очень чинные старички, вероятно, озабоченные своим здоровьем. Зато они наведывались целыми стайками в открытый по этому случаю небольшой ювелирный магазин, тут же в холле. Нащупав в кармане бумажник, я вдруг вспомнил напутствия Джея. Конечно, колье не колье, но что-нибудь в этом роде — кто знает?.. На всякий случай я подошел к витринам. Бог мой! Я никогда не видел более жуткой бижутерии! Ее будто нарочно сделали для этих старичков по образцу болотных коряг, хоть и из лучших камней и металлов. Смотреть тут было не на что. Меж тем старушки с эстампов Гойи примеривали у зеркала одну за другой омерзительные вещицы, попискивали, вертелись, как школьницы, и вообще, по всему судя, были вполне довольны и ювелирами, и собой. Меня наконец разобрал смех — старички удивленно на меня покосились, — но я вышел из магазинчика вон и сел в креслах в углу холла. Сигареты были крепче тех, что я привык курить, но это сейчас, пожалуй, было кстати. Когда я вернулся в номер, Тоня крепко спала. Я вышел на балкон. Теплый порывистый ветер раздул тотчас мою шелковую рубашку и пустил ее волнами, так, что мне показалось на миг, что я куда-то плыву. Виски давило от табака, во рту было сухо. Дождь то стихал, то лил вновь, было сумрачно, близился вечер. Я быстро замерз, прикрыл балконную дверь и лег на свою кровать. Сам не знаю зачем зажег в изголовье бра, но желтый жидкий свет как-то особенно грустно мешался с полутьмой сумерек, я опять погасил его и закрыл глаза. Ровно шумел кондиционер, да изредка был слышен ветер снаружи. Время казалось вязким и почти неподвижным. Наконец я задремал и проснулся уже в темноте. Тоня сидела рядом со мной на кровати. Ни слова не говоря, я обнял ее и потянул к себе. Она покорно легла, и так мы лежали не шевелясь, наверное, минут двадцать. Потом она снова села.
— Что-то случилось? — спросил я хрипло.
— Нет, ничего, — просто сказала она. — Мы проспали обед, но поспеем на ужин. И съездим в город — куда-нибудь. Если, конечно, ты хочешь.
— Я хочу, — вздохнув, сказал я.
XLII
«Мой друг нерожденный, незримый воочью, постигнувший сладость английских струн, прочти меня в одиночестве, ночью. Я был поэтом. Я был юн».
Флекер Д. Э. Перевод мой. Бирс в одном из своих рассказов тоже настаивал на ночном прочтении. Почему бы и мне не желать того же, хоть я не поэт, как они, юность, в сущности, позади, а английские струны (в оригинале — язык) тут совсем ни при чем. Но все равно. Друг, сделай это! А там увидим. Итак, ночь. Вообрази себе ночь, жаркую и мокрую, на побережье Флориды, посреди 90-х. Россыпь огней. Шелест пальм… Я, конечно, шучу. Друзей у меня нет и никогда не было, кроме, может быть, Люка и Джея, но им не годится такая роль. Да и вообще, по правде, еще был только вечер, сумерки, когда мы с Тоней спустились вниз, в холл.
Оказалось, однако, не мы одни вздумали прокатиться: виной всему, разумеется, был дождь. Мои давешние старички-гномы, снова в полном составе, выстроились в очередь на крыльце, так что и впрямь получился настоящий каретный разъезд по всей форме. Автомобили подкатывали один за другим. Старички грузились за руль, галантно перед тем усаживая рядом своих подруг, boys бежали за следующей машиной, сжимая в мокрых от дождя кулаках ключи с брелоком, и майки их тоже были мокры насквозь. Дождь, впрочем, был теплый. Еще даже не совсем смерклось, и край неба на западе, хорошо видный с крыльца, живо напомнил мне переливом света взлом туч над Печерском. Было в нем, впрочем, что-то неуловимо свое, невозможное нигде, кроме Флориды, и не то Торо и его Уолден, не то листья травы приходили сами собой на ум. Нам наконец подали наш «додж».
На переднем сиденье все еще валялась забытая ночью карта. Тоня развернула ее и, с минуту поизучав, сказала, что тут, поблизости, есть какой-то молл: можем его навестить, коль не торопимся кушать. Я тотчас кивнул, подумав, что, может быть, там найдется что-нибудь краше местных ювелирных коряг. И сейчас же с запоздалым удивлением понял, взглянув через плечо, что вечернее платье Тони — верно, лучшее, что у нее было, — совсем старое и невзрачное и что весь ее гардероб, виденный мной вчера, начиная с сумки и кончая чулками, выказывал очень малый достаток: обстоятельство, вопреки наглядности, до сих пор как-то упущенное мной. Мы тронулись, включив дворники: дождь теперь был густой и мелкий.
Молл оказался почти точной копией того, к которому я привык в Нью-Джерси. Нижний этаж составляли лавки всяких технических принадлежностей, тот же «Nature Store» и далее расширенный и дополненный вариант «Staples»: я не смог отказать себе в удовольствии оглядеть его. Тут, близ непомерно роскошного глобуса в бледных тонах и в деревянном корсаже под старину, размещалась шеренга табличек — всё для офиса или фирмы, — причем первая из них, «Exit»(выход), чьей-то проказливой рукой была повернута так, чтобы шагнуть прямо с покатой плоскости нашей искусственной земноводной планеты (цитирую: Батюшков, письма) в толсе искусственный небосклон верхней полки, где между прочим (неподходящим) добром я впервые в жизни увидал глобус Венеры.
— Вот отличный подарок для Насти, — сказал я.
Тоня взглянула на меня удивленно, но промолчала.
Мы поднялись наверх. В самом начале лестницы — тоже ленивой, пологой, и тоже изогнутой полукругом — примостился маленький русский оркестр под управлением бывшего тенора из «Цветов». Мы заговорили с ним; он был рад землякам, объяснил, что все прочие оркестранты — американцы, после чего грянул в нашу честь какой-то бравурный марш (не Мендельсона), под который мы и взошли на второй этаж.
«Секрет Виктории» — дамское дорогое белье — первым попался нам. Гардероб Тони все не выходил у меня из головы, этим, пожалуй, только и можно объяснить мою мысль зайти в «Секрет» и что-нибудь ей там купить. Про себя я имел в виду начать снизу, а после добраться и до верхних одежд. Тоня пожала плечом — очень выразительный и давно мне известный ее жест, — но согласилась. «Секрет» был почти пуст. Очень услужливая приказчица разом приволокла груду тончайшей узорчатой газовой ткани, с вышивками, выточками, какими-то фигурными резинками, и, надо думать, была уязвлена в своих пуританских чувствах, когда, взяв все это из ее рук, мы заперлись вдвоем для примерки. Тоня тотчас разделась совсем. Кое-что ей как будто нравилось, я же словно в хмельном бреду наблюдал смену ее поз, дымчатых туалетов, бюстгальтеров, не скрывавших сосков, плавок, не прятавших густой грядки внизу, либо прятавших, но тотчас наивно подставлявших концы шнуровки, которые, если потянуть… Она выбрала лишь пару чулок и странную вещь вроде корсажа с подвязками (кажется, «веселую вдову» на языке ярлыка). Мы вышли. Приказчица нас окинула возмущенным взглядом. Тоня улыбнулась ей. Попыталась сама все оплатить. Перестала улыбаться, когда заплатил я. И наотрез отказалась идти в обувной и за платьем.
Мы вернулись в автомобиль. Дождь на миг перестал. Тоня присела на корточки возле газона и нежно провела рукой над каким-то одиноким цветком-лепестком.
— Не залили ли лилию ливни, — тихо и непонятно произнесла она. Цветок выглядел довольно блёкло. Она вздохнула чему-то, оставила его («вот так она оставит и меня!» — снова цитата) и села за руль.
— Мистер желает в ресторан?
Мистер пожал плечом на ее манер. Теперь уж совсем стемнело и автострада сыпалась нам навстречу чередой люминесцентных дорожных черт — так, словно по всей ее длине равномерно были раскиданы горящие желтые дефисы. Я люблю, хотя плохо знаю, азбуку автомобильных дорог. Скоро я забыл о том, куда мы, собственно, едем, и опомнился лишь тогда, когда Тоня сказала:
— Вот китайский ресторан. Судя по вывеске, дешевый.
Я огляделся. Гм. Мы были в каком-то мрачном квартале, и, судя по другим, соседним вывескам — дансинг, «взрослый» кинопрокат, откуда как раз выглянул негр с губами, как две сосиски, — а также беря в расчет марки припаркованных сбоку машин, это был далеко не лучший квартал в городе. «…И там как раз опять ухлопали иностранца», — сказал Джей. У Тони заело ключ, она никак не могла его вынуть из зажигания.
— Знаешь, милая, — сказал я, — будем считать, что это знак. Поехали-ка отсюда подобру-поздорову. И поскорей.
Еще один негр пересек площадку у ресторана, зевнув в нашу сторону и масляно сверкнув белками глаз.
— Похоже, ты прав, — согласилась Тоня. «Додж» дал задний ход, через минуту мы вновь были на автостраде. Но мы не могли понять, куда теперь мы едем. Пространство меж встречных полос было обсажено пальмами с подсветкой снизу, однако же вдоль дороги тянулись черные горбы изб, и к тому же дождь опять припустил так, что «дворники» на стекле стали чертить две половинки пня. Наконец мы опять оказались на связанном в узел мосту с полосатым бордюром. Он выныривал то справа, то слева, автомобиль плавно скользил вдоль него, как сани в желобе, и когда мы кое-как развязались с ним, сквозь залитое боковое окно мелькнул искаженный, словно мираж, фасад дорогого отеля. Мы притормозили. Ключ опять не вынимался. Тоня на сей раз сказала, чтобы я сидел тут, а она понаведается, где мы, собственно, встали. Она нашла в бардачке зонтик и, прячась под ним, исчезла меж совсем уже тугих и прямых, как струны, дождевых струй. Ее не было минут пять. За это время я с удивительной (для меня) остротой осознал всю глупость своего положения: в чужой машине, без прав и не умея водить, в районе города, которого я вообще не знаю, посреди чужой — уже навсегда чужой — огромной страны, где никто не знает меня и не ждет (как, впрочем, никто меня не ждет и в исчезнувшей за океаном России), я был действительно одинок. Это было похоже на мгновенный приступ безвесья в самолете, меняющем курс. Но мой курс я не мог изменить. Тоня появилась как ни в чем не бывало, в чулках, мокрых по щиколотку, о которых сказала, что это чушь (я все же настоял, чтобы она надела новые, из магазина), после чего вывела автомобиль на дорогу, сообщив, что где-то на юге, кварталах в пяти, есть японский ресторан. Не знаю уж, так ли она поняла и туда ли мы ехали, только ресторан оказался опять китайским, но гордый «роллс-ройс» и пара серебряных «акьюр» подле него совершенно меня успокоили. Мы прошли в уютный небольшой зал с аквариумом, в котором плавала рыба со столь недовольной физиономией, что сразу было видно, как она относится к своей судьбе (ее держали на случай, если какой-нибудь гурман пожелает вдруг заказать из нее деликатес). Мы заказали мясо и овощи. Официант, расчувствовавшись от того, что я спросил у него куай-дзы (палочки), интимно посоветовал нам взять бутылку сливового вина. Он не солгал: ничего вкуснее и мягче я не пробовал в жизни и захмелел незаметно, словно сам собой. Я плохо помню, о чем мы болтали с Тоней. Но полагаю, вино оказало на нее то же действие, что и на меня, и когда мы вернулись в отель, в свой номер, она вдруг обмякла вся в моих объятьях так, что я беспрепятственно уложил ее на кровать и снял с нее все, кроме чулок. Потом я потушил свет и зажег свечи, прихваченные у Джея. Она странно улыбнулась (я уже привык к этой новой ее улыбке), раскинула ноги — и вдруг закрылась ладонью, сжав средний и безымянный пальцы как Лисистрата Бердслея. «Затем, что был герой раздет…» Я думал, это лишь игра, флирт: прежде — в Киеве — это бывало не раз. Я был возбужден. Еще в магазине мое тихое помешательство дало себя знать. Теперь ему пора было стать буйным. Но те времена прошли, прошли безвозвратно. Я попытался отнять ее руку.
— Ты хочешь меня изнасиловать? — кинула она зло. И тут я увидел ее глаза.
Позволю себе небольшой комментарий. Он займет (старый добрый прием!) как раз то время, что мне понадобилось, чтобы прийти в себя. Итак. Середина прошлого века. Скучные шестидесятые. Отель где-то в Европе, в европейской глуши. И автор «Игрока» у ног своей голой любовницы, на сей раз твердо отказавшей ему в любви. Он встает с колен и хрипло цедит бессмертную (по своей глупости) фразу:
— Русские так не уходят… (Кто не верит, см.: Лосский. Бог и Мировое Зло. Страницы не помню).
Но я никогда не чувствовал себя особенно русским. Мне было плевать на самолюбие. Мне было плевать на всё. Зная, что губы мои дрожат, я все же спросил, почему. Вот так: «Господи, почему?!» Она молчала долго. Потом медленно произнесла:
— Я не хочу тебя… — и смолкла будто на полуслове.
И тут я зарыдал. Не стану оправдываться. Как бы там ни было, человек имеет право — раз в жизни — на слезы. Он вправе оплакать свою жизнь.
Это продолжалось час или дольше. Я сидел на краю койки. Тоня тихо ждала. Коробка салфеток — tissues — подошла к концу. Пол был усыпан ими. Я собрал их, смял в один ком и унес в клозет. Тем временем догорели ханукальные свечи. Мы остались во тьме. Я лег к себе в постель, свернувшись, как мог, и проснулся утром с невозможной, чудовищной, адской головной болью. Кое-как я нашел в вещах тайлинол и еще забылся на час. Когда я снова открыл глаза, номер показался мне необычно пуст и, подняв голову с подушки, я увидел, как Тоня застегивает на полу свою плотно уложенную дорожную сумку. За окном было солнце.
— Ты можешь остаться, — сказала она просто. — Я уезжаю.
К моему изумлению, я увидел темные пятна у ее глаз.
— Ты не спала? — спросил я.
Она отвернулась.
— Ну что ж, — сказал я бодро и вскочил с постели. — Будем считать, отдых кончен. Океан надоел. Администрация удивится. Но я тоже хочу домой.
— Тем лучше, — сказала Тоня.
Формальности не заняли и пяти минут.
Я побросал пожитки в свой сак и свернул его. В последний раз нам подали «додж» — и вот уж мы катили на восток по раскаленному асфальту. От вчерашнего ливня не осталось ни капли.
Поделиться книгой: