Испанская хроника Григория Грандэ

—Знаете амигос, она мне нравится. Вот я и пошел к ней, подвязав зубы платком.

—Ну и что, вылечила она тебя? —спросил Карлос.

—Она быстро узнала, что... и прогнала меня. —Все дружно захохотали, а Таба, не смущаясь, продолжал; —зато пять минут я видел ее совсем близко... Ее каштановые волосы касались моего лица. Эх, ребята, когда кончится война и мы вернемся к своим подружкам?

Никто больше не смеялся. Каждый из нас вспомнил в эту минуту чьи-то милые глаза и ласковые руки, кого-то на далекой родине...

Старый риф молча сидел, глядя в землю, ставшую под лунным светом пепельной. Луна стояла уже высоко, и тени укоротились. Молодой пленный все еще не мог понять, почему этот невысокий, кривоногий в марокканском бурнусе не только не убил его, но и не дал убить другому, тому худому, злому парню с разбитым лицом.

Я приказал бойцам разойтись и дать по нескольку очередей из пулеметов, чтобы продемонстрировать противнику, что на позициях анархистов ничего не изменилось. В нескольких домах мы разожгли очаги, и струйки дыма медленно потянулись к безоблачному небу, отчетливо вырисовываясь в свете луны.

Оставив трех бойцов в деревушке наблюдать за противником и взяв пленных в свою машину, мы тронулись в обратный путь.

У развилки дороги, где стоял наш отряд, теперь набралось сотни три анархистов, и еще к ним подходили небольшие группы беглецов. Мы подошли к ним и, указывая на своих пленных, сказали, что марокканцы и не думают наступать, а эти двое, захваченные нами, лишь разведчики. Толпа, вплотную стоявшая вокруг нашей машины, молча рассматривала марокканцев, никак не реагируя на наши слова. В сторонке, в нескольких шагах, стояли Гриша и комиссар Перегрин, метрах в двадцати от них —все остальные ваши люди с броневичками и танкетками.

К нам протиснулся Перегрин, стал на подножку нашей машины и обратился к анархистам.

—Товарищи!, —начал он, —противник еще не разобрался в том, что вы оставили свои позиции, поэтому надо быстро вернуться назад и быть готовыми к бою...

Но скрывавшиеся в толпе подстрекатели делали свое черное дело. Заглушая голос Перегрина, они стали громко требовать, чтобы всех пропустили в тыл. Эти требования поддержали другие, и толпа грозно загудела, но все же выпустила нас, дав возможность присоединиться к своим.

Я рассказал Григорию о том, что видел в деревне, и предложил, пока не поздно, послать в деревню хотя бы взвод: все же надо еще попытаться уговорить их,

—Это бесполезно. Они не вернутся, — убежденно ответил Григорий.

—Что будем делать?

—А то, что делают на фронте, когда часть предательски бросает свои позиции. Не хотят по-хорошему, заставим силой! —решительно проговорил Сыроежкин.

Стоявшим рядом с ним Перегрин жестом дал понять, что попытается еще раз поговорить с анархистами. Григорий кивнул в знак согласия, хотя по его виду можно было судить, что в успех он не верит.

Перегрин был послан я отряд Мадридским комитетом партии, и мы все очень скоро полюбили этого обаятельного мадридского рабочего. Немногим более тридцати лет, среднего роста, крепыш, с приятным округлым лицом, милой, застенчивой улыбкой, он обладал большим мужеством, непреклонном волей и храбростью. Это был, если так можно сказать, комиссар по натуре, который в самой сложной обстановке всегда действовал личным примером. После поражения испанской революции Перегрин приехал в Советский Союз. Во время Великой Отечественной войны он сражался в одном из наших партизанских отрядов, в тылу у гитлеровцев, а после ее окончания вернулся на подпольную партийную работу в Испанию и там погиб в фашистском застенке.

Итак, Перегрин направился к толпе шумевших анархистов. Вначале был слышен лишь его негромкий голос. Но вскоре толпа вновь зашумела, все громче и громче. Не спеша он прошел два десятка метров, отделявших толпу от наших людей. Подойдя к Григорию, он развел руками, давая понять, что попытка оказалась напрасной. Со стороны анархистов теперь раздавались громкие, угрожающие выкрики, их винтовки и пистолеты были направлены а пашу сторону.

В такой обстановке наше положение было исключительно сложным. Отважиться на решительные действия было совсем нелегко: дело связано с кровью... Но ведь перед нами были нарушители воинского долга! Если бы мы были наемниками, подобно головорезам из иностранною легиона Франко или из отряда русских белогвардейцев, также воевавших на стороне мятежников и интервентов, нам было бы наплевать на то, как действуют другие. Но мы пришли по просьбе республиканцев и считали себя частью испанской республиканской армии! Судьбе было угодно, чтобы наш маленький отряд, кстати, в большинстве состоявший из испанцев, оказался па пути людей, предательски обманутых и бегущих с фронта. Последствия этого бегства, вызванного политическими интригами анархистов, могли быть трагическими. Что же оставалось нам делать? Сыроежкин принял решение и, что самое главное, принял его быстро. Анархистов было значительно больше, они явно готовились напасть, несмотря на имеющиеся у нас броневики и танкеткн. Но и франкисты каждую минуту могли двинуться в образовавшуюся после бегства анархистов брешь, применив танки и авиацию. Никаких резервных частей в этом районе не было: все силы уже введены в бои. Я вопросительно смотрел на Григория. Он заменил короткую обойму в своем маузере на длинную, двадцатипятизарядную, вставил капсюли в две гранаты-лимонки и отдал последнее распоряжение двинуть бойцов отряда в обход толпы анархистов.

Увидев наше движение, анархисты первыми открыли огонь. В одно мгновение все смешалось. Полтораста бойцов нашего отряда приняли на себя этот неорганизованный, бешеный натиск вооруженной толпы. Послышались выстрелы, разрывы гранат, крики и вопли. Кровь потекла по асфальту. С маузером и гранатой в руках Григорий своим богатырским ростом возвышался над толпой.

Схватка была короткой. Броневички и танкетки дали нам преимущество.

На войне в Испании —в боях под Гвадалахарой, Теруэлем и на Эбро —всякое мне пришлось видеть. Но эта короткая схватка была особенно впечатляющей.

Анархисты сдались. Их вожаки и подстрекатели бежали. Наши люди стали строить солдат анархистской дивизии в колонну и немедля отправлять обратно на покинутые ими позиции. В это время бойцы отряда хоронили наших убитых и готовили раненых к отправке в мадридский госпиталь,

Гриша приказал оставить на дороге и тропинках заслоны из броневичков и танкеток, а остальным отойти в Тореладонес и там ждать дальнейших указаний на тот случай, если анархисты вздумают вновь бежать. На пути в Тореладонес мы встретили несколько машин. Это Мера со своим штабом возвращался на фронт. Я не знаю, или его перехватили, или он откуда-то скрытно наблюдал за тем, что происходило на дороге, а возможно, получил указание от вожаков ФАИ[31]. Но он вернулся в дивизию и приступил к командованию. Наступать его дивизии так и не начала. В других условиях такого комдива, несомненно, сменили бы и отдали под суд. В сложной и путаной обстановке, царившей тогда на республиканской территории, анархисты все еще представляли некоторую силу, под их влиянием оставалась часть рабочих и крестьян, а в распоряжении их главарей имелось несколько вооруженных дивизий.

Весь день мы пробыли в этом районе, опасаясь еще какой-либо провокации со стороны анархистов. Ночью, по пути в Мадрид, мы проехали уснувший Тореладонес, где, прижавшись к домам, стояли вереницы машин и одинокие фигуры часовых бродили по улицам.

На окраине, в редкой оливковой рощице, горел костер, освещавший своим танцующим пламенем уродливые стволы старых олив, людей, сидевших вокруг костра, и стоявшую в стороне машину. В котелках варились рис и кофе. Таба сидел между пленными, поджав ноги. Все курили и слушали молодого марокканца Хафида —он рассказывал о себе.

—Выпьем с ними кофе, —сказал Гриша и подсел к костру. Мы выпили по кружке и поехали дальше, захватив с собой Табу. С присущим ему юмором он пересказал по пути нам то, что услыхал от Хафида.

Мы продолжали путь к Мадриду, спускаясь все ниже. Вот промелькнули наполовину разрушенные улицы Баррио де Тетуан возле северных предместий столицы. Здесь на каждом шагу попадались обгоревшие остовы домов, разрушенных воздушными бомбардировками. Начинался суровый Мадрид. Проезжая пустынными улицами, мы то погружались в густую тень, то попадали на ярко освещенные солнцем участки. Из подъездов домов несло устоявшимся запахом прогорклой асейты[32]. Этот запах оставался, даже когда люди покидали дома.

Еще несколько минут —и вот мы дома, в отеле "Гэйлорд".

Первое, что мы узнали, войдя в подъезд, —нас срочно хочет видеть главный военный советник, командарм 2-го ранга Г. М. Штерн, которого в Испании называли Григоровичем. Выслушав нас, Григорий Михайлович сообщил, что вожаки ФАИ заявили "решительный протест" против якобы беспричинного нападения нашего отряда на один из батальонов 14-й анархистской дивизии. Пока еще никто не разобрался в истинных причинах этого дела, анархисты пытались таким путем прикрыть провокационное бегство своих людей с фронта. Они требовали выдать им "виновных" для сурового наказания к не останавливались перед прямыми угрозами разделаться самим, если их требование не будет выполнено.

—Я думаю, —сказал Штерн, —что будет лучше, если вы оба на время уедете из Мадрида или, еще лучше из Испании пока штаб Центрального фронта разберется в этом деле и неопровержимо докажет вину анархистов. Уезжайте, это необходимо для вашей личной безопасности.

В рядах анархистов было много уголовников, грабителем, настоящих гангстеров и профессиональных убийц. Толпы их вливались в анархистскую партию, воспользовавшись революцией, чтобы легализоваться и получить в руки оружие. Они не раз уже покушались на прославленных командиров-коммунистов, лучших военачальников республиканской армии.

История событий 1936—1939 годов в Испании уже насчитывала множество предательских актов со стороны анархистов. В ночь возвращения в Мадрид из-под Брунете мы вспоминали, как в октябре 1936 года из Каталонии "спасать Мадрид" прибыла трехтысячная колонна анархистов под командованием Буэнавентура Дурутти. С шумом и треском, под звуки оркестра прошла она по улицам Мадрида. Анархисты шли с таким видом, как будто уже разбили франкистов, обратили их в бегство и спасли Мадрид. Они потребовали поставить их на самый ответственный участок обороны столицы. К счастью, командование этого не сделало. Через три дня колонна анархистов позорно бежала с фронта под давлением марокканцев, а Дурутти, пытавшийся их остановить, был ими же убит. Дурутти —сторонник единства с коммунистами. Мне почему-то кажется, что он мог прийти к коммунистам, как это сделали многие другие, чей революционный путь в силу специфики испанской революции лежал через анархизм.

И это не единственный случай предательства. Два месяца назад, в мае 1937 года, 1500 анархистов и 1000 троцкистов из 29-й дивизии ПОУМ[33], снявшись с фронта, пришли в Барселону и начали вооруженное восстание против республиканского правительства и коммунистов. Двое суток в городе шли ожесточенные бои путчистов с правительственными войсками. И за этот короткий срок на улицах города было убито 950 человек и 2600 ранено!

Бегство же 14-й анархистской дивизии на фронте под Брунете было еще одним крупным предательством анархистов.

Итак, нам ничего другого не оставалось, как подчиниться приказу и уехать из Испании.

На рассвете на маленьком двухмоторном английском самолете "супер-драгой" мы поднялись с аэродрома Алькала де Энарес. Славный круглолицый летчик Веревко чуть ли не на бреющем полете вывел самолет к побережью и, минуя Валенсию, направил его на север.

Еще через два часа мы произвели посадку на аэродроме Сабадель, на каталонской базе наших летчиков вблизи Барселоны, и оттуда на автомобиле продолжили путь к французской границе.

За уже знакомым пограничным туннелем на первой французской станцни Сербер, мы ждали вечернего поезда на Париж. Ни солнечный день, ни яркие краски безмятежного мирного французского городка не рассеяли нашего мрачного настроения. Мы думали о том, что, быть может в Париже нас ожидает приказ вернуться в Москву. Как в Центре посмотрят на историю с 14-й анархистской дивизией? Обстановка в Испании оставалась сложной и неясной.

С такими мыслями утром следующего дня мы прибыли в Париж. Небольшой отель "Монталюмбер", недалеко от советского посольства, встретил нас скромным уютом. Мы сразу же отправились в посольство. Никаких распоряжении там пока не было. И все же беспокойство не покидало нас. Что будет завтра?

Жизнь во Франции, в Париже, представляла разительный контраст с суровой обстановкой в Испании и особенно в осажденном Мадриде. Нам казалось, что все французы веселы и безмятежны. Изобилие продуктов и витрины магазинов, заполненные всевозможными товарами, говорили о богатстве страны, уверенной в своем благополучии и безоблачном будущем. Но это было только внешнее впечатление. Прогрессивные люди Франции, прежде всего коммунисты, настойчиво предупреждали, что победа фашизма в Испании таит для Франции огромную опасность. Правительство социалиста Леона Блюма не хотело понять этого. Оно не пропускало в Испанию вооружение, идущие из Советского Союза, и тем самым способствовало победе Франко и германо-итальянских интервентов. Пройдет всего три года —в июне 1940 года Франции будет побеждена гитлеровской Германией, Париж —оккупирован. Но в августе 1937 года, когда мы с Григорием оказались в этом шумком городе, мало кто предполагал такое.

Изобилие, сытость и беспечность Франции произвели на нас тогда гнетущее впечатление. Мы не могли отделаться от чувства неловкости, ведь недалеко отсюда была покинутая нами Испания, объятая огнем ожесточенной ВОЙНЫ, голодная, страдающая, истекающая кровью...

Почти все дни мы проводили в отеле, валяясь на постелях и мучительно стараясь предугадать: вернемся мы еще в Испанию или нам прикажут ехать домой. С тайной дрожью каждое утро мы направлялись в посольство осведомляться о новостях. Но их не было. Так шли дни за днями. Не забыли ли про нас?

Наконец на седьмой день пребывания в Париже в посольстве нам сообщили, что мы можем вернуться в Испанию. Меланхолическое настроение улетучилось в одно мгновение. Мы помчались в ближайшее транспортное бюро и купили билеты на вечерний поезд, идущий в Сербер. Затем в гастрономическом магазине закупили большое количество консервов, копченых колбас, сахара и конфет —всего того, чего так не хватало в Мадриде. Нужно было вернуться в отряд с гостинцами,

Поезд с вокзала Ке д’Орсэ отходил в одиннадцать часов вечера. Мы сразу приехали на вокзал и, заранее загрузив купе покупками, легли спать. В полночь я проснулся и увидел, что Гриша не спит, курит. Не спалось и мне, возвращение в Испанию волновало нас, мы не могли дождаться границы. Вот и Сербер в лучах ослепительного солнца. За туннелем —в городке Портбу, у перрона нас ждал Пако со своим "паккардом". Мы вновь помчались по дорогам Испании.

Еще через день я опять был в Мадриде среди бойцов отряда и слушал их рассказы о том, что произошло за время нашего отсутствия.

Случилось так, что в Испании встретились Григорий Сыроежкин  и Лев Савинков, сын того самого Бориса Савинкова, борьба с которым составила одну из самых ярких страниц биографии молодого Григория.

Среднего роста, аккуратно скроенный, стройный, со строгим лицом, украшенным выразительными, немного грустными глазами, с тонко подстриженными на испанский манер усиками, Лев Савинков проявлял в работе отвагу и ум. Не без участии Григория он получил офицерский чин и с достоинством носил офицерскую форму капитана испанской республиканской армии.

Иногда втроем мы засиживались за вечерней трапезой. Я был единственным человеком, знавшим, что связывает этих двух людей.

Однажды молодой Савинков задумчиво сказал:

—О моем отце говорят разное. Но он был не из трусливого десятка...

—Да, храбрости ему было не занимать, —заметил Григорий, думая о чем-то своем. Наверное, о тех далеких и жестоких 20-х годах. Вероятно, что-то мелькнуло в глазах Сыроежкина, потому что Лев спросил:

—Вам случайно не довелось встречаться с ним?

—Нет, не приходилось, —ответил Сыроежкин. —Но слышал о нем много. —Он хотел перевести разговор на другую тему. —Какое эго теперь имеет значение!... Зачем ворошить прошлое? Мы —в Испании, И мы знаем, почему мы здесь... Это главное...

Трудно было придумать более жестокий парадокс: сын сражался в Испании за дело, борьбе с которым отец посвятил свою жизнь. Ведь в одном из писем писателю-белоэмигранту М. А. Арцыбашеву Борис Савинков писал: "Не знаю, как Вам, фашизм мне близок и психологически и идейно..."

Вряд ли об этом знал сын.

В 1937 году Льву Савинкову было, наверное, немногим более двадцати лет. Способный молодой человек многого достиг самообразованием, был начитан и достаточно широко развит. К тому же, несмотря на свою молодость, имел уже поучительный жизненный опыт. В отрядах 14-го партизанского корпуса такие люди были полезны и тем, что знали несколько иностранных языков: Лев Савинков свободно владел не только французским языком, но и английским, немецким, польским и испанским.

Действия отрядов герильерос в тылу у франкистов, связанный с этим риск, острота ощущений, по всей вероятности, импонировали наследственным чертам характера Льва.

Он быстро овладел командными навыками, усвоил партизанскую тактику, хорошо изучил подрывное дело и очень умело применял его на заданиях, всегда действуя точно и аккуратно, Но при всем этом был он несколько замкнутым, не очень общительным, держался как-то обособленно и близко не сходился с товарищами по отряду.

Держался корректно, не навязывался на дружбу или особую близость —мы оставались с ним на "вы", хотя довольно часто виделись.

Как-то раз Лев заговорил об отце. Он спрашивал, читали ли мы книги "То, чего не было", "Конь бледный" и "Конь вороной", написанные Борисом Савинковым. Сожалея о самоубийстве отца, он говорил, что отец "вольная птица", что он не мог жить взаперти. Дескать, его надо было отпустить.

Лицо Григория сразу стало жестким: он знал цену контрреволюции, белогвардейщине, и ничто но могло примирить его с ними. Разве мог он забыть зверства контрреволюционного подполья савинковщины, друзей, потерянным в схватках с ним?!

Но в Испании к белоэмигрантам, сражавшимся на стороне республики в интербригадах и отрядах 14-го партизанского корпуса, Сыроежкин относился терпимо. Да, терпимо. Не более.

Он понимал, что эти люди, сражаясь за республиканскую Испанию, хотели искупить свои собственные грехи или грехи своих отцов и заслужить этим право вернуться па Родину, Сыроежкин ценил тех из них, кто проявлял храбрость. Их он отмечал, ходатайствовал о присвоений офицерских звании, назначал командирами групп, но делал это возможно незаметнее, чтобы они даже не догадывались, что инициатива исходила от него.

В эмигрантских кругах Франции Льва Савинкова считали талантливым поэтом и способным прозаиком. Он писал стихи по-русски и прозу по-французски.

Однажды на биваке в горах Сьерра-де-Гвадаррамы мы сидели под высокими соснами. Лева стал читать свои стихи. Дышали они мужеством и романтикой.

—Хорошие стихи, —искренне сказал я.

Молодой Савинков поднялся с земли, сделал несколько шагов, потом опять сел и обхватил колени руками,

—Я расскажу вам кое-что из своей жизни... —начал он. —В 1933 году мне удалось получить место шофера на грузовике-бензовозе. Дни и ночи развозил я бензин по заправочным станциям. Каждый из нас имел жесткое расписание. За опоздание с доставкой бензина нас штрафовали, а за лишнюю поездку выплачивали небольшую премию. Вот и носились мы до изнеможения как одержимые, чтобы получить лишний франк.

Кто не умел вовремя остановиться, засыпал за рулем —это приводило или к столкновению с встречной машиной, или грозило опасностью свалиться под откос и сгореть вместе с цистерной. Жестокая гонка день за днем, страшная, изнуряющая жизнь...

Пассажиры шикарных автомобилей, проносившиеся мимо нас на Лазурный берег, наверное, даже не подозревали о наших мучениях, —продолжал он. —Когда мои глаза начинали слипаться и становилось трудно бороться с непреодолимым желанием заснуть, несмотря на то, что цистерна мчалась на скорости восемьдесят километров в час, я съезжал на обочину, останавливал машину и бросался под нее, чтобы моментально заснуть хотя бы на полчаса и вновь обрести ясное зрение.

Так продолжалось изо дня в день, месяц за месяцем. Рев мотора я слышал даже, когда попадал домой и засыпал в своей постели. Этот рев, казалось, вошел в мой мозг... Многие завидовали мне...  В те годы во Франции было много безработных. Особенно среди эмигрантов и иностранцев. Но я не мог больше тянуть эту каторжную лямку... Я нашел новую работу. Я стал шофером у богатого француза, владельца крупных предприятий и плантаций в колониях. Теперь я сидел за рулем сверкающей лаком легковой машины. Мой рабочий день начинался поздно, когда просыпался патрон. Часами я ожидал его у подъездов, имея возможность читать и даже писать. По вечерам я отвозил хозяина в клуб или еще куда-нибудь и опять допоздна ожидал его.

В первый месяц работы мне не было сделано ни одного замечания, но заплатили меньше, чем прежнему шоферу. Мое самолюбие было задето, но я не стал спорить с мажордомом, выплачивавшим жалованье домашней прислуге. Я выжидал, и когда мне показалось, что патрон пребывает в благодушном настроении, спросил его, доволен ли он моей работой. "Вполне. Вы управляете машиной даже лучше прежнего шофера", —сказал он мне. "Прошу прощения, месье, почему же мне платят меньше, чем платили ему?". —・・Потому что вы, по крайней мере, на двадцать пять лет моложе его, а большое жалованье только испортило бы вас... Впрочем, если вас не устраивает жалованье, вы можете в любое время получить расчет!.."

Я ушел от него и долгие дни был безработным.

Лев Савинков замолк. Что стояло за этим молчанием, можно было лишь догадываться.

...За несколько месяцев до окончания воины в Испании, осенью 1938 года, мы помогли ему вернуться во Францию. И опять главную роль в этом сыграл Григорий Сыроежкин. Но Лев не знал об этом, да и не должен был знать.

Впереди у нас была еще одна встреча. В один из последних дней пребывания в Париже, в марте 1939 года, возвращаясь домой из Испании, я шел под аркадами старинных зданий, обрамляющих Вандомскую площадь. Еще издали, невдалеке от входа в фешенебельный отель "Риц", заметил газетный киоск и, подойдя к нему, стал рассматривать разложенные на прилавке журналы. Отобрав несколько из них, я протянул продавцу деньги, не глядя на него. Когда его рука вернула мне сдачу, я поднял глаза. Передо мной стоял Лев Савинков, с которым я расстался несколько месяцев назад в Испании. Теперь отважный боец 14-го партизанского корпуса испанской республиканской армии продавал на улице газеты, чтобы заработать себе на хлеб.

Спустя много лет в одном из полученных мною писем бывший эмигрант Георгий Шибанов, сражавшийся в одной из интернациональных бригад в Испании, позже возглавлявший боевую организацию Сопротивления во Франции, которая называлась "Союз русских патриотов", писал мне, что в его отряде был Лев Савинков. В дни знаменитого парижского восстания в августе 1944 года Лев входил в группу, поднявшую красный флаг над зданием советского посольства в Париже на улице Гренель. Значит, он продолжал идти по пути, начатому в Испании.

НОВОГОДНЯЯ ВСТРЕЧА С ЛЕГИОНОМ "КОНДОР"

В очередной раз Григорий появился у нас в Мадриде в декабре 1937 года. На Леванте, под Теруэлем, шли ожесточенные бои.

Как всегда, за Сыроежкиным шел его молчаливый шофер Пако. Он поставил сумку с продуктами на стул у двери и обменялся с Гришей немыми жестами, как в пантомиме. Мы извлекли из сумки французские консервы, вино и галеты.

—На обед у вас, наверное, опять артиллерийский мул? — не без иронии спросил Гриша.

Он был недалек от истины. Мадрид находился на голодном пайке. На кухню "Гэйлорда" нередко поступали туши мулов, которые уже не могли таскать пушки в артиллерии Бифштексы из мяса этих животных были похожи на подметки от старых сапог. Однако мы находили их вкусными. Иногда удавалось достать в деревнях барана, и тогда мы устраивали настоящие пиршества.

После обеда Гриша попросил карту и, расстелив ее на столе, стал изучать территорию к востоку от Мадрида.

—Сколько до Бриуэги? — спросмл он.

—Примерно девяносто километров...

Он посмотрел на часы.

—Поехали. Берем твою машину.

—Сколько возьмем людей?

—Двух автоматчиков - Табу и Чико. Продукты на три дня...

Через полчаса мы тронулись в путь, заехали в предместье Лас-Вегас, где размещался отряд, захватили двух постоянных попутчиков и помчались по дороге на Гвадалахару.

За Алькала-де-Энарес мой шофер матрос Пинент снял глушитель, и мощный лимузин взревел как самолет. Дорога к этому фронту, тихому после разгрома итальянского корпуса в марте, была пустынной. Почти не сбавляя скорости, мы проносились мимо населенных пунктов. Проехали Гвадалахару и за Торихой повернули направо.

Часам к четырем дня прибыли в Бриуэгу и медленно покатили по ее главной улице, спускавшейся полукругом вниз, ко дну долины. Городок был основательно разбит, когда из него вышибали итальянцев. Но часть жителей вернулась к родным очагам, уже чувствовалась жизнь в этом городе, отдаленном от передовых постов фронта всего на несколько километров.

На Гвадалахарском фронте стояли две анархистские дивизии: 14-я под командованием уже известного Мера, одного из вожаков ФАИ (она была переброшена сюда, на спокойный участок фронта, после предательского бегства под Брунете), и 33-я — под командованием некоего Морено. Конечно, нам не хотелось опять встретиться с Мера. И поскольку обе дивизий стояли на флангах одного и того же участка фронта, мы направились на правый фланг, в дивизию Морено.

Доверять анархистам у нас не было решительно никаких оснований.

Особенно насторожили нас сведения о том, что командиры анархистских частей имели указания от ФАИ не ввязываться в бои на фронтах, сохранять личный состав и вооружение своих частей. По замыслам деятелей ФАИ, сразу после подавления мятежников Франко, когда коммунисты будут обескровлены и ослаблены, анархистские части должны были выступить, чтобы захватить власть в стране и установить свой режим.

И все же Григорий приказал ехать в штаб 33-й дивизии. Что же он задумал на сей раз?

Я рассказал Григорию о Морено, что знал. Этот человек, хотя и был интеллигентен с виду, производил двойственное впечатление,. Трудно было определить, кем он был до войны, но одно ясно —не военным. О своей жизни предпочитал помалкивать. Знакомые мне командиры тоже ничего определенного о его прошлом сказать не могли. За год пребывания на посту командира дивизии, по-видимому, он все же набрался "военного духа". Своих подчиненных держал в руках, и распущенности в его подразделениях не чувствовалось, хотя установить даже относительный воинский порядок среди анархистов было делом нелегким. Морено, видимо, был человеком волевым, достаточно тонким и хитрым, хотя внешне производил впечатление типичного меланхолика.

Когда я впервые приехал к нему, чтобы выяснить возможность перехода группы на участке его дивизии, у меня не было уверенности в том, что он согласятся. Пускать через свои линии людей из разведывательно-диверсионных отрядов, да еще когда ими командуют русские добровольцы, по мнению некоторых командиров, было делом, чреватым неприятностями, ведь это могло вызвать ответные действия противника. Но в тот первый раз Морено не возражал против нашего рейда и лично проводил нас на участок одного из батальонов, чем избавил от разговоров и объяснений с другими его подчиненными. На этот раз он так же сдержан, но-приветливо встретил нас, как и прежде.