Чемодан с миллионом

– Когда мы сможем зарабатывать по-настоящему большие деньги, вы, если сочтете нужным, вернете мне долг. А сейчас разделите поровну всю сумму и со спокойной совестью потратьте их на семейные нужды, – категорически настоял я, продолжая строить из себя благородного рыцаря.

Взглянув им в глаза, я увидел в них отблески искренней благодарности.

– Думаю, вы оба догадываетесь, что, унаследовав деньги, за которые был убит Макар Шепелев, теперь в тысячу раз должны быть осторожнее, – нравоучительно произнес я. – Если эти деньги действительно принадлежали Скрипачу, то никого из нас он не оставит в покое до тех пор, пока не вернет их обратно. А самое главное заключается в том, что для него не существует ничего святого. Жуткая смерть Макара Иваныча лучшее тому подтверждение.

– Разумеется, командир, мы будем осторожны, – согласился Ершов. – В любом случае свою долю теперь никому не отдадим!

– Конечно, не отдадим! – поддержал его Валентин. – Макар из-за этих денег в могилу ушел, и я не допущу, чтобы его жизнь пропала даром.

– У нас пока еще нет никаких проблем, но в любое время они и впрямь могут возникнуть. Я ведь не пугаю, а всего лишь считаю своим долгом предупредить вас обоих о грядущей опасности.

– На всякий случай перестраховываешься или испугался Скрипача? – поинтересовался Валентин.

Он посмотрел на меня устало-задумчивым взглядом. Павел Егорович заметно потускнел, сглотнул слюну и сунул в рот сигарету.

– Никого не испугался, – коротко ответил я. – У меня достаточно денег. Гораздо больше, чем вы оба можете себе представить.

Ершов закурил очередную сигарету и сделал глубокую затяжку.

– Делить будем по справедливости, – сказал он, немного подумав. – Есть у тебя деньги или нет, никого не касается…

– Разумеется, по справедливости, – вставил Синцов. – А если Скрипач встанет на нашем пути, то мы сами знаем, что ему предъявить. За жестокое убийство Макара Иваныча еще нам должен останется…

– Это бесспорно, – согласился Ершов. – Но откуда Скрипач узнал, что деньги были именно у Шепелева?

Он говорил размеренным спокойным голосом, не выказывая наличие тревоги.

– Вот пойди и спроси у Скрипача! – отпарировал я. – Попробуй выяснить, если представится такая возможность.

У Павла Егоровича дернулась вверх бровь. Он хотел что-то сказать, но, тут же передумав, отрешенно махнул рукой.

– В общем, так! – повышенным тоном произнес я. – Шепелева убил Скрипач! Это неоспоримый и нелицеприятный факт. Каким образом крупная сумма денег оказалась у Макара Иваныча и у кого он ее взял, одолжил или попросту украл, это уже второй вопрос. В любом случае вам нельзя расслабляться.

Я строго посмотрел на Синцова.

– Ты, Валентин, занимаешься частным извозом. Как можно внимательнее приглядывайся к пассажирам.

– У меня под рукой монтажка.

– Не будь чересчур самоуверенным. В наше неспокойное время любой дистрофик может стать более опасным противником, чем покажется на первый взгляд. Ножи и пистолеты… Сплошные беспредельщики. Убьют за бутылку водки, а уж тем более за кругленькую сумму.

Ершов открыл дверцу машины и вытянул на улицу ноги, удобно откинувшись на спинку заднего сиденья.

– Нас учишь, а сам-то рискуешь ничуть не меньше, – подметил он. – Это ведь ты сломал Скрипачу челюсть.

– Знаю, – задумчиво ответил я. – Этот уголовник, бесспорно, захочет мне отомстить, но только не сейчас. Мы навечно утихомирили Полкана и Рябого. Без них Скрипач ноль на палочке. Пока он не подберет себе новую компанию, никаких серьезных шагов предпринимать не станет. Следовательно, до тех пор мне остерегаться нечего. Но сменить квартиру необходимо немедленно. Скрипач знает мой адрес, и это серьезная оплошность, допущенная с моей стороны. Правда, в ближайшее время Скрипач вряд ли пойдет на меня с первыми попавшимися пацанами. К тому же я никуда не денусь, а его деньги, с вашей помощью, могут исчезнуть на прилавках магазинов. Вы же не станете хранить их в чулке. Постепенно начнете тратить…

– Я присмотрел подходящую тачку за сто двадцать тысяч… – сознался Ершов. – До сих пор жалею, что остался без машины. Но девяносто тысяч мне все равно не хватит. Придется еще немного поднакопить…

– А я каждый год обещаю жене новую норковую шубку, – вполголоса проговорил Валентин и, как бы оправдываясь, добавил: – Теперь, наверное, куплю… Она у меня хуже других, что ли…

– Значит, мои предположения верны, – подытожил я. – Если у Скрипача есть хоть капля мозгов, то он сначала попробует вернуть утерянный капитал, а уж потом будет думать о том, когда и как мне отомстить за его выбитую челюсть.

Синцов озадаченно потер лоб.

– Скрипач ничего нам не сделает, пока мы вместе…

– Вот именно, – согласился я. – Он не посмеет напасть на троих, но каждому поодиночке может нанести сокрушительный удар в спину.

– Да я и один его не испугаюсь! – запальчиво объявил Синцов. – Одним махом вырубил Рябого и с этим недоноском как-нибудь разберусь.

– Если ты наконец-то всерьез задумаешься, то поймешь, что Николаич во многом прав, – выбросив окурок, подметил Павел Егорович. – Ты рассчитываешь на собственные силы, но не думаешь о том, как будет выглядеть твоя жена в новой, но окровавленной шубке! Ты забыл, что у тебя есть маленькие и совершенно беззащитные дочери?

– Да я… За моих девчонок…

– Ради них ты молча выложишь все деньги до копейки. Если понадобится, то еще добавишь из личной заначки или выделишь из семейного бюджета, – рассудительно произнес я.

– Как-нибудь сумею защитить жену и детей, – уже не так уверенно возразил Валентин.

Ершов достал из пачки другую сигарету и вновь закурил.

– Твои предложения, Николаич? – мрачно спросил он. – Считаешь, что мы напрасно ходили в подвал и присвоили себе эти деньги?

Я отмахнулся от его дыма.

– Не знаю, – с притворным откровением признался я. – Скорее всего опять придется действовать по обстановке. Но пока я бы не советовал вам тратить деньги Скрипача. Пусть какое-то время полежат в кубышке. Во всяком случае, мой долг – предупредить вас об опасности.

Синцов открыл водительскую дверцу и, сплюнув на асфальт, недовольно пробухтел:

– Так все замечательно началось и так мерзопакостно закончилось! Я уже привык к этим приятно шуршащим купюрам, как к своим собственным.

– Как привык, так и отвыкнешь, – сказал Ершов. – Я тоже не имею ни малейшего желания с ними расставаться, но что поделаешь? Если бы эти деньги принадлежали Макару… Они бандитские, да еще, не приведи господи, принадлежат какому-нибудь убитому бизнесмену…

Синцов вдруг внезапно повеселел.

– А что, если Скрипач ничего про нас не знает? – сказал он. – Может быть, все наши опасения не стоят выеденного яйца.

– Я не думаю, чтобы он самым внимательнейшим образом не разглядел нас в подвале, – осторожно ответил Павел Егорович. – Да и наверняка запомнил номер твоей «волжанки».

– Пусть только попробует ко мне сунуться! – почти выкрикнул Синцов. – Сам лично ему шею сверну. Мразь поганая…

Из его груди доносилось глухое клокотанье.

– Макара Иваныча порешил, но со мной-то ему не справиться…

Я, насколько смог, выпрямился на переднем правом сиденье, склонил голову набок и стал смотреть на него заинтересованно и недоуменно. Синцов, смешавшись под этим взглядом, неуверенно произнес:

– Не нужно на меня так глядеть. Я неплохо разбираюсь в подобных вопросах… Занимаюсь извозом, честным путем зарабатываю на хлеб…

Вероятно, у него в голове появилось некоторое просветление, поэтому он добавил менее самонадеянным голосом:

– И дернуло же позариться на чужое добро!

– Вот уж верно говорят, – подметил Ершов, – бесплатный сыр бывает лишь в мышеловке.

– И все-таки я не согласен, – возмутился Валентин. – Как бы там ни было, а наш боевой друг погиб. Следовательно, те деньги, которые принадлежали ему, по всем законам теперь должны принадлежать нам.

– Во-первых, – не согласился Ершов, – если они кому и принадлежали, то никак не Шепелеву. Макар похитил их у Скрипача. Если говорить честно, не обманывая самих себя, то он их попросту украл…

Ершов затушил недокуренную сигарету о подошву ботинка и выбросил ее на улицу.

– Во-вторых, – продолжил он, – если каким-то образом Макар и имел на них право, то эти деньги должны принадлежать его ближайшим родственникам.

– Если мы таковых найдем, то они не будут ни в чем нуждаться! – со всей ответственностью заявил я. – Решение этого вопроса беру на себя.

– Я тоже в доле, – не менее высокопарно произнес Синцов.

– Сейчас я еще не готов ответить на этот весьма непростой и щепетильный вопрос, но могу заверить, что полностью с вами согласен и тоже не останусь в стороне, – заверил Павел Егорович.

Синцов понимающе кивнул головой.

– Все-таки считаю, что мы ничего не должны возвращать Скрипачу, – заявил я.

– А что делать? – поинтересовался Ершов. – Скрипач ведь просто так не успокоится…

– Мы должны ему противостоять. При необходимости нанесем сокрушительный удар, но для этого, как уже не раз говорил, нам необходимо объединиться, – запальчиво произнес я.

– Мы и так друг за друга стоим горой, – протянул Синцов. – Разве мы не единая команда?

– Еще нет! – твердо заявил я. – Мы разрознены. Каждый сам по себе. Я предлагаю объединиться в полном смысле этого слова. Не встречаться от случая к случаю, а всегда и везде быть одним целым. Мощным единым кулаком! Только тогда мы сможем дать достойный отпор не только Скрипачу и всей его братии, но и каждому, кто осмелится поднять на нас руку или встать на нашем пути.

Преднамеренно посмотрев на часы, я глубоко вздохнул и все тем же притворно дружеским голосом произнес:

– Уже поздно! Делите между собой наследство Макара Иваныча, и поехали по домам…

Как только я увидел, что Ершов с Синцовым начали раскладывать деньги на две равные половины, в моей душе появился необъяснимый восторг. Не скрывая своего удовольствия от сложившейся ситуации, я смотрел на них с откровенной ухмылкой, которая была ими воспринята как доброжелательная улыбка, олицетворяющая наивысший знак моего благородства.

20

С того самого момента, как я сошел с трапа самолета, у меня не было ни одной спокойной минуты. Я изрядно устал от навалившихся на меня проблем. Мои нервы были напряжены до предела. От усталости я был похож на выжатый лимон. Во всяком случае был такой же подавленный и опустошенный. Скрываясь от людей Угрюмого, я возвращался на Кольский полуостров в приподнятом настроении и не думал о том кошмаре, который теперь пришлось пережить. Мне иногда начинало казаться, что вместо родного города, где прошло мое детство и незаметно промчалась юность, я очутился в серых каменных катакомбах. Повсюду было сыро, холодно и неуютно. Единственным утешением и надеждой на что-то хорошее была тонкая ниточка, которая связывала меня с внешним миром. Этой ниточкой была Оксана Шувалова. На протяжении многих лет при любом, даже самом мимолетном воспоминании о ней мои неприятности и невзгоды отходили на второй план и на первом месте появлялись светлые и добрые мысли. Мне было приятно думать об Оксане; рисовать в памяти ее нежные черты, ее улыбку и ее прямолинейный, милый моему сердцу взгляд. Я многое бы отдал, чтобы иметь возможность положить голову ей на колени и спокойно заснуть хотя бы на несколько недолгих минут. Я уже устал думать о трагической судьбе русского офицера, ставшего бездомным бродягой и погибшего в грязном подвале от руки душевнобольного маньяка. Я даже пытался отстраниться от воспоминаний об Оксане, хотя ни на секунду не забывал о собственной клятве. Узнав о причастности Лины к ее смерти, я столкнулся с непреодолимыми трудностями и теперь был совершенно бессилен что-либо предпринять или изменить в решении этого вопроса.

Спустя некоторое время после того, как я убрал костюм в шкаф, облачился в домашнее трико и накинул шлепанцы, все-таки решил еще раз позвонить Шувалову. Мне несказанно повезло, и я сразу услышал его отчужденный голос.

– Михаил Николаич? – скорбно произнес он. – Здравствуй, дорогой! Почему не пришел на поминки? На меня обиделся? Извини, сам должен понимать… Оксаночку в последний путь проводил! Мне ведь не до гостей было… Людей много, а поплакаться некому…

Заметив разницу в интонации, не свойственной Виктору Петровичу, я самопроизвольно насторожился.

«Молчал бы лучше! Почему не пришел? Развратник похотливый…» – нашептывало мне мое подсознание.

– У меня до сих пор все из рук валится, – продолжил Шувалов. – Как посмотрю на ее фотокарточку, так и хочется спросить: «Оксаночка, деточка, на кого ж ты меня покинула?» Осиротел я без нее, Николаич… Ох, осиротел! Ведь она, как солнышко ясное, путь-дороженьку мне освещала. Набежала тучка грозовая! Отняла у меня единственную радость. Нежданно-негаданно скрылось за горизонт мое ясное солнышко… Упокой, Господи, душу ее!

– Ты мне прелюдии не рассказывай! – строго произнес я. – Мягко стелешь, да жестко спать.

– Зачем ты так? Мы же друзья.

– Дай тебе волю, так не раздумывая придушил бы меня собственными руками.

– Я постоянно ревновал тебя к жене, – с дрожью в голосе ответил Виктор Петрович. – Теперь нам нечего делить. Покинула меня моя лапушка…

– Ты пьян?

– Слегка…

– То-то и заметно, что густой туман похмелья заволакивает твои мысли. Из поминок банкет устроил и никак остановиться не можешь?

Я подумал, что слишком круто завернул.

– Прекращай заниматься ерундой! – более сдержанно проговорил я. – Тебе еще дочь воспитывать. Не ровен час, свяжется с какой-нибудь плохой компанией.

– Она и так связалась! – пробурчал Шувалов то ли с сожалением, то ли с безразличием. – А что я могу? Она уже взрослая девушка. Давно совершеннолетняя. Вправе отвечать за свои поступки. Не сегодня завтра замуж выйдет. Один я останусь на этом свете! Нет больше моей Оксаночки. Никому я теперь не нужен…

– Прекращай ныть! – снова вспылил я. – Один не останешься! Видел твою белокурую утешительницу…

– Веру Владимировну?

Я промолчал, опасаясь наговорить гадостей.

– Замечательная женщина! Ты не подумай ничего лишнего… – запинаясь на каждом слове, проговорил Виктор Петрович. – По хозяйству помогала…

Я вскипел от злобы.

– Где она сейчас? – зачем-то спросил я.

– Спит…

Это слово было похоже на пулю, выпущенную из пистолета. Шувалов машинально проговорился, а уж потом сообразил, что допустил опрометчивое высказывание.

– Зашла на минуточку, – пытаясь оправдаться, забормотал он. – Мы за Оксаночку по рюмашке… Потом еще по одной…

– Позови Лину! Мне нужно с ней переговорить, – потребовал я.

У меня пропало всякое желание выслушивать пьяный бред этого никчемного человека.

– Она дома не живет.

– Давно?

– После похорон я ее больше не видел.