Чемодан с миллионом

– Мне очень стыдно… – притворно повторила Лина.

– Нравится или нет? – настойчиво переспросил я. – Если неприятно, то могу прекратить…

– Не останавливайся! Прошу тебя, только не останавливайся… – задыхаясь от возбуждения, проговорила она. – Мне безумно хорошо! Господи, так хорошо мне еще никогда не было…

– Ах, детка! – самонадеянно произнес я. – Ты ведь, наверное, хочешь, чтобы я сделал тебе что-то наиболее приятное?

Я протянул руку к ее груди и потрогал набухшие от возбуждения соски.

– Конечно, хочу! Очень хочу… – воскликнула Линочка.

– Твоя пушистая подружка уже достаточно влажная, и она превосходно себя чувствует… К сожалению, мой дружочек совсем засох! Он похож на спелый огурчик, которого забыли на грядке под лучами палящего солнца, а потом безжалостно бросили в темный холодный чуланчик.

– Что я должна сделать?

– Для начала выпусти его на свободу.

Лина не хотела, чтобы я, хотя бы на миг, прекратил ее ласкать, но она снова опустилась на колени и опять повернулась в мою сторону. Не дожидаясь, пока я что-то скажу, она поспешно расстегнула молнию на моих джинсах.

– Чтобы твой дружочек не погиб от засухи, его, наверное, нужно чуточку смочить? – испытывая постыдную неловкость, спросила она.

– Надеюсь, на твоих мягких пухленьких губках найдется немного влаги?

– Но если только чуть-чуть… – проворковала Линочка.

Она покорно склонила голову.

– Какая же ты умница! – похвалил я. – Никогда бы не подумал, что мне посчастливится обнаружить твой скрытый талант. Будь я трижды неладен, но из тебя получится замечательная шлюшка…

17

В тот злосчастный день лишь усилием воли я смог погасить нестерпимый огонь природного инстинкта. Я резко оттолкнул Лину и, не проронив ни слова, вышел из квартиры. Я до сих пор так и не знаю, что руководило мною больше всего: разум или глупость? После той нелепой ссоры я, конечно же, не прекратил приходить к Оксане и, разумеется, встречался с ее дочерью. Лина делала вид, что между нами ничего не произошло. Я тоже не упоминал о случившемся, но все хорошее, что когда-то было между нами, постепенно потеряло былую значимость. С тех пор при каждом моем появлении Лина раздраженно ходила по квартире. Она откровенно презирала меня и ненавидела. Я осмелился отвергнуть ее любовь, растоптал ее чувства и не оправдал радужных надежд насчет денежного вознаграждения. Как и большинство сексуально озабоченных пышногрудых девиц, в жилах которых бурлит неуемная кровь взбесившейся самки, она не могла простить мне позорное поражение. Я же с того времени имел все основания предполагать, что она от случая к случаю исполняла роль девочки по вызову. Предрекал ей незавидное будущее среди смазливых путан в одном из городских борделей, скрывающихся под красочными названиями: «Поцелуй Венеры» или «Сказки Шахерезады».

Таким образом, кто бы ни открыл дверь, мое появление у Шуваловых все равно было бы нежелательным. Я отчетливо это осознавал и подспудно был готов к любым неожиданностям.

Подойдя к дому Виктора Петровича, я решительно вошел в его подъезд и, воспользовавшись лифтом, вскоре поднялся на седьмой этаж.

Даже моего богатого воображения не хватило на то, чтобы я мог подумать о встрече с пожилой блондинкой среднего роста, не худой и не толстой, с пучком мокрых волос на голове. Только что, приняв горячую ванну, она так сильно распарилась, что стала походить то ли на розового поросеночка, то ли на вареную свеклу. Машинально сопоставив некоторые факты, я перестал сомневаться в том, что блондинка провела эту ночь в Оксаниной квартире.

– Что вам нужно? – спросила она недовольным голосом. – Дома никого нет. Я одна…

Она встала в дверном проеме и, по всей вероятности, не имела ни малейшего желания пропускать меня внутрь. Я даже удивился тому, что она все-таки соизволила выйти на лестничную площадку, а не стала разговаривать со мной сквозь замочную скважину.

– Громов Михаил Николаевич – друг семьи… – представился я.

Мое имя не произвело на нее никакого впечатления.

– Я видела вас на кладбище, – сказала блондинка, окинув меня пренебрежительным взглядом.

Можно было подумать, что я занял у нее крупную сумму денег и не торопился возвращать долги.

– Там было очень много народа, и я мог вас не заметить.

– Зато я обратила на вас внимание! Вы мне сразу не понравились.

– Ну что же, по крайней мере откровенно.

Я глубоко вздохнул и отрешенно спросил:

– И чем же не понравился, позвольте узнать? Что-нибудь не так сделал или, может быть, вам просто не симпатизирует моя внешность?

– Вы изображали из себя клоуна. Нужно вести себя в приличном обществе хотя бы чуточку скромнее.

Она говорила слишком дерзко. Мне показалось, что Шувалов был где-то рядом, возможно, стоял за дверью.

– В чем же проявилась моя нескромность? – полюбопытствовал я. – Был с кем-то неделикатен? Может, бесцеремонно вел себя, когда прощался с покойной? Приставал к кому-нибудь с глупыми расспросами? Рассказывал смешные анекдоты?

– Ваше поведение было вызывающе-вульгарным, – фыркнула она. – Там присутствовал муж Оксаны Вениаминовны, а вы перед его сотрудниками поставили этого благороднейшего человека в нелепое положение.

Она плотно запахнула махровый халат и прикрыла слишком оголившуюся грудь.

– На вас было противно смотреть, – с пафосом выговорила эта разопревшая особа. – А ваш прощальный поцелуй?! Вместо того чтобы легонечко в лобик… Некрофил какой-то! Совести ни на грош! На глазах у ребенка… Бедная Линочка…

Блондинка вела себя слишком развязно и явно переигрывала. Мне невольно захотелось схватить ее за мокрые волосы и ударить головой о стену.

– У нас с вами разные понятия о совести! – вспылил я, с трудом сдерживая вспышку гнева. – А ваша «бедная Линочка»… Она сильно изменилась за последнее время и причем не в лучшую сторону. Я даже ее не узнал, когда, стоя у гроба Оксаны, слышал, как она сожалела о том, что проводимые похороны в столь раннее время не позволили ей выспаться…

– Какое ваше дело? – заверещала блондинка. – Сами разберемся! Шляются тут всякие…

Я боялся, что моему ангельскому терпению наступит конец. Она даже не подозревала, с каким наслаждением я взял бы ее за воротник и вытряхнул из Оксаниного халата.

– Передайте хозяину этой квартиры, что я зайду чуть позже! – сказал я повышенным тоном.

– Будет лучше, если вы вообще перестанете сюда приходить! – высказалась она, не подумав о том, что не следует играть с огнем, находясь возле пороховой бочки.

Я решил не ввязываться в словесную перепалку, но и не хотел уйти, не поставив ее на место.

– Буду я сюда приходить или нет, это мое личное дело! – предупредил я. – Во всяком случае ваше мнение меня не интересует.

– Это не только мое мнение. Еще там, на кладбище…

– Прекратите! – строго сказал я, самопроизвольно заставив ее вздрогнуть. – Надоело выслушивать ваши байки. К тому же вы не были на кладбище…

– Вы сами подтвердили, что там было много народу.

– Но вас там не было! – уверенно заявил я.

– Это почему же? Оксаночка была моей лучшей подругой…

– Вы не были на кладбище, – снова повторил я. – Да и не могли там быть, хотя бы потому, что в это время находились в магазине. Так что можете прекратить разыгрывать комедию. Я вас узнал по голосу…

– Меня?

– Вот именно.

Я окинул ее ответным презрительным взглядом.

– Вы же не станете отрицать, что работаете заведующей в супермаркете, который теперь целиком и полностью принадлежит Виктору Петровичу Шувалову. Не так ли, Вера Владимировна…

Больше мне не о чем было разговаривать с этой женщиной, и я, пренебрегая лифтом, пошел вниз по лестнице.

18

Над городским кладбищем нависли грозовые тучи. Полуденное солнце почти не освещало холодные могильные плиты, но кругом было тихо и безветренно. Однако было слишком душно и все шло к тому, что кратковременный моросящий дождь в любой момент мог хлынуть на землю сплошным нескончаемым потоком.

– Сейчас вжарит! – сказал Ершов, искоса поглядывая на хмурое пасмурное небо.

– Успеем, – заверил Валентин Синцов. – Осталось помянуть…

Павел Егорович посмотрел на меня. Этот задумчивый, измученный болезнями человек невольно вызывал в моей душе чувство трепетного уважения.

– Тогда чего ждем? – спросил он. – У нас все готово…

– Тут я вам не командир! – отрешенно отозвался я. – Конечно, надо помянуть… Друга похоронили…

Павел Егорович, продолжая теребить в зубах очередную сигарету, перевел взгляд на стоявшего рядом Валентина и с грустью произнес:

– Шепелев был хорошим человеком, да что-то у него в этой жизни не сложилось. Давайте помянем младшего лейтенанта… Может, хоть на том свете покой обретет?

– Правильно сделали… – пробормотал Синцов, машинально разглядывая венки. – Верно написали: «Боевому офицеру от друзей-ветеранов».

Он взял рюмку и громко сказал:

– Наш Макар Иваныч никогда не любил грустить. Но сегодня он бы нас понял. Мы провожаем в далекий неведомый путь своего товарища, который ради нас не жалел ни себя, ни самой жизни. Прости нас, Макар Иваныч! Прости за то, что были с тобой рядом на поле сражений, а в мирное время не смогли подать тебе руку помощи. Не уберегли от беды…

– Мы никогда тебя не забудем! – добавил я.

– Так вышло, что последние часы твоей жизни мы даже не смогли провести вместе, – сказал Синцов. – В моей памяти, Макар Иваныч, останешься добродушным и в то же время очень ответственным офицером. И неважно, что у тебя не было собственного дома. Ты бродяжничал и скитался по подвалам…

– Оставь! Ни к чему это, – прервал Ершов. – О покойниках плохо не говорят. Что было, то быльем поросло. Земля ему пухом…

Он залпом выпил рюмку водку и, чуть поморщившись, слегка закусил кусочком черного хлеба. Валентин подержал рюмку, потом аккуратно поставил ее на могилу.

– Извини, друг! Я за рулем, нельзя… – поникшим голосом сказал он. – Вечером, в домашней обстановке, обязательно выпью…

Когда Павел Егорович начал наливать себе вторые сто грамм, я отнес старому лохматому псу несколько бутербродов с колбасой и сыром. Потом, ни разу не оглянувшись, пошел вдоль могильных оград.

– Неужели прослезился? – услышал я удивленный голос Валентина. – Мы стольких похоронили… Может, окликнуть?

– Не тревожь командира, – решительно воспротивился Павел Егорович. – Пусть прогуляется. Ему необходимо побыть одному. Здесь недалеко похоронена его зазноба…

– Та самая?

– Да.

Синцов еще раз посмотрел в мою сторону.

– Пусть идет, – понимающе согласился он. – Ежели к подруге, то не будем мешать…

Он искоса перевел взгляд на штыковую лопату, машинально размял пальцы рук, заболевшие от непривычной работы.

Пока Синцов сопоставлял профессию водителя с каторжным трудом землекопа, я подошел к могиле Оксаны Шуваловой. Сначала поправил увядающие венки, потом минут пять постоял в горькой задумчивости, оставаясь наедине с тяжелыми мыслями. Затем достал из кармана плаща золотую цепочку с кулоном, подержал на ладони и тут же аккуратно завернул в целлофановый пакетик. Выкопав неглубокую ямку возле памятника, я опустил в нее любимое Оксанино украшение.

– Когда доктор сказал, что ты просила передать этот прощальный подарок человеку, который тебя любит, я решил, что он свихнулся на почве маразматической старости. Теперь я понял, что ты имела в виду. Я не сомневаюсь, что ты по-прежнему хотела бы отдать цепочку с этим кулоном своей единственной дочери. Я обязательно исполню твою последнюю волю, но только, может, не сейчас, а чуть позже, – дрогнувшим голосом произнес я. – Прости меня! Я не могу оставить себе эти драгоценности… И не могу отомстить виновникам твоей смерти. Уверен, тебе это и не нужно. Ты прекрасно знала, кто будет в этом повинен. Я не могу мстить твоей дочери! Вернуть ей цепочку с кулоном тоже не могу. Она не достойна их носить. Пока не достойна. Прости и прощай…

Я аккуратно присыпал пакетик землей и разровнял могилку. Еще раз посмотрел на фотографию Оксаны и вновь извинился.

Вернувшись к друзьям, я застал Ершова не в меру возбужденным. Павел Егорович был чересчур разговорчив и часто нес невпопад всякую ахинею.

– Вы зря думаете, что наш младший лейтенант был абсолютно нищим! – внезапно заявил он. – Да если хотите знать… У него денег было намного больше, чем у нас у всех, вместе взятых. За это его и убили! Я точно знаю. Видел баксы… Зелененькие купюры. Много… Целые пачки, перетянутые резиночками…

– Сколько же он успел выпить? – строгим голосом спросил я, обращаясь к Синцову.

– Почти всю бутылку! – не моргнув глазом ответил сам Павел Егорович. – Вы с Синцовым не пьете. Пришлось добавочно принять на грудь по сто пятьдесят грамм за каждого…

– А почему бы и нет? Ты не за рулем. Друга похоронил. Имеешь право помянуть… – добродушно подметил Валентин.

– Да ради бога! – отмахнулся я. – Только нужно соизмерять здоровье…

Кивком головы я указал на Павла Егоровича.

– Ничего плохого нет в том, что выпил на поминках, но ему же самому потом будет очень плохо.

– Я не пьяный! – возразил Ершов. – Все понимаю… И про Макара Иваныча говорю чистую правду! У него было очень много денег…

– Теперь у Шепелева ничего нет, – с сожалением в голосе констатировал я.

– Есть! – возразил Павел Егорович. – Деньги спрятаны в подвале. В его котомке…

– Тебя дожидаются – незлобно подтрунил Синцов.

– Я знаю, куда он их спрятал! – заговорщицки произнес Павел Егорович, не обращая внимания на мою кратковременную задумчивость. – Поначалу я был уверен, что это красивые фантики. Бумажки-бумажоночки! Но ведь за фантики не убивают?!

– Кончай трепаться! – приструнил Синцов. – Посмотри на командира! Видишь, как набычился…

– Стараюсь не вмешиваться в ваш разговор, потому что немного задумался о своем… – отрешенно ответил я. – Атмосфера кладбища действует на меня чересчур угнетающе.

Мысли об Оксане и ее дочери не выходили у меня из головы.