Ода ночной рубашке

Унисон

Автор: Mylene

...Это было их первое свидание после головокружительной встречи в холодных горах, когда их жизни навсегда изменились.

Он стоял перед дверями ее кондоминиума и испытывал радость от того, что скоро вновь увидит ее глаза – ведь за ту пару дней, что они не виделись, он успел безумно соскучиться. Когда она открыла, он внезапно потерял всю свою решимость, что так нехарактерно для него, всегда твердо державшего в руках свою судьбу. Все же он протянул ей огромный букет роскошных хризантем глубокого цвета красного вина и, виновато тряхнув черными волосами, проговорил:

– Привет... Я так рад тебя видеть!.. Не знаю, наверное, ты ожидала роз, но мне так понравился именно этот букет, что я не удерж...

Он умолк, заметив радость, засветившуюся в ее глазах, улыбку, которая словно озарила для него все вокруг.

– Это же мои любимые цветы! Как ты угадал? Я их обожаю! И... тебе тоже привет! Заходи.

Первая неловкость мгновенно прошла и они вновь ощутили тот удивительный комфорт, который их всегда окружал, когда они были вместе. Совместное приготовление еды обернулось настоящим развлечением – были и катастрофы, когда блюдо, над которым они долго колдовали, оказалось никаким только из-за того, что они не добавили один ингредиент, отвлекшись на поцелуй; были и успехи – шоколадный десерт удался на славу, при этом послужив глубоким доказательством того, что шоколад действительно удивительное изобретение человечества.

Потом они провели невероятный вечер на балконе, ужиная своими шедеврами и разговаривая обо всем на свете, забыв об окружающем мире – этот миг застыл в янтаре свечей, тихом ветерке и мягком лунном свете. Звезды безмолвно освещали танцующую пару – светловолосую девушку, которая склонила голову на плечо своего высокого партнера, а из динамиков тихо напевал хрипловатым голосом солист группы «Никельбэк»:

Could this be the end                           Неужели это конец (поискам)?

Is it that moment when,                        Неужели это тот миг,

I find the one                                       Когда я нашел единственную

That I'll spend forever with                   С кем останусь навсегда?

Он сидел на краешке кровати, снимая часы, когда его внимание привлекли пушистые тапочки в виде котят. Он улыбнулся – такая сильная девушка и вдруг такая трогательная беззащитность. Но все эти мысли о пушистиках сразу же улетучились, когда он увидел ее в мягком свете светильников и свечей. Когда они встретились впервые голубовато-белое свечение снегов делало ее кожу какой-то неземной и прозрачной, теперь же она была словно лучик солнца, само воплощение Тепла, а шелковая ночная рубашка цвета золотистого шампанского нежно подчеркивала ее красоту. Он протянул ей руку...

...Когда они уже засыпали, он подумал, что наконец-то узнал, что ее смешит, какую еду, цветы и музыку она любит, как она танцует и как щедро она может дарить нежность и радость. Его мысли прервал тихий шепот, почти мурлыканье: «А вообще я больше всего люблю пижамки – шелк только для тебя, милый. Спокойной ночи, Пейн...» Да, шелковая рубашка это, конечно, великолепно, но пижамка в сочетании с теми тапочками-котятами будет тем самым оружием, которое окончательно победит его сердце, которое уже и так сладко замерло от ее пожелания и его недоговоренного да конца имени. Сбылась его заветная мечта – он знает, что она говорит перед сном. Теперь осталось только увидеть пижамку.

Когда она проснулась утром, то не могла поверить в то, насколько ей хорошо было от того уюта и тепла, которое она получила в объятиях любимого человека, человека, в которого она влюбилась буквально за несколько сумасшедших дней. Она боялась, что чувство может быть ненастоящим, но прошлый вечер развеял все сомнения. Она потянулась, все еще нежась, и увидела на столе стаканчик Старбакс, хризантему и записку: «Сегодня вечером у меня в 7 часов. PS: Захвати пижамку и «кошачьи» тапочки»

Вечером она пришла к нему. И снова они не могли наговориться, и снова они танцевали под музыку «Никельбэк» (оказалось, что это и его любимая группа!), и снова пытались приготовить ужин. Когда же пришло время ложиться спать и он увидел ее в пижаме, то понял, что сделает все, чтобы завоевать это милое чудо, не остановится ни перед чем, что бы защитить от опасностей их работы эту трогательную красавицу во фланелевой пижамке с мышатами, сделает все, чтобы радовать каждый день ту, которая покорила его одним только видом длинных штанишек и кофточки с таким соблазнительно-целомудренным вырезом. Он уже обожал этот ночной комплект. Он даже был благодарен мягким кусочкам ткани за то, что они согревали его любимую женщину каждую ночь. Но отныне пижамка уже не одинока – теперь он объединит с ней усилия, чтобы его подруга никогда не мерзла.

Она свернулась клубочком рядом с ним и ее убаюкивало радостное сознание того, что она уже знает, как его рассмешить, что приготовить, как заманить потанцевать под музыку любимой группы, а главное – его тихое «sweetheart» и надежное тепло согревали ее сильнее, чем любимая пижама.

Искусство кройки и шитья

Автор: Arven

Я задумалась – а какие у меня возникают мысли, когда я слышу эти два слова «ночная рубашка»? И первой в мои воспоминания ворвалась вот эта история, которая произошла в те времена, когда я ещё училась в пятом классе.

Тогда в школах, среди множества всяких разных предметов, был урок, который назывался «трудовое обучение». На этих уроках мальчиков учили, как тогда говорили, «работать руками» – то есть работать на токарных или фрезеровочных станках, а девочек обучали тому, что нынче можно смело называть домоводство. То есть мы учились, как правильно готовить, вышивать, вязать – на спицах и крючком. Наконец, дошло время и до уроков, как надо шить одежду.

Начали обучать нас «основам кройки и шитья» с пошива ночной рубашки. Учительница предложила каждой девочке снять мерки со своей самой любимой куклы, сделать по этим размерам выкройку, раскроить ткань и пошить ночную сорочку. К следующему уроку – через неделю – каждая из нас должна была принести на суд учителя и класса собственноручно сшитую ею ночнушку...

Придя домой и, перечитав ещё раз все правила, данные учительницей, о том, как надо снимать мерки, кроить и шить ночную сорочку, я приняла решение, совершенно противоположное тому заданию, которое нам всем было дадено. Я не захотела шить ночную сорочку для куклы. Вместо этого я решила пошить ночную рубашку для себя – для того, чтобы мой труд принёс мне не только заслуженную оценку учительницы и «пятёрку» в классный журнал, а и ощутимые материальные результаты. Я захотела сделать вещь, которая в дальнейшем смогла бы служить мне достаточно долгое время.

Дождавшись, когда мама пришла с работы, я рассказала ей о полученном в школе задании и о пришедшей мне в голову задумке. Мой план получил полное её одобрение, и моментально стал воплощаться в жизнь. Взяв сантиметр, она помогла мне снять все мои мерки. Затем мы отправились в магазин, где купили чудесный сатин – отрез белой ткани с разбросанными по ней цветами нежной чайной розы.

Несколько вечеров я занималась пошивом своей будущей ночной рубашки. Наконец, моя работа была завершена – ночнушка «на вырост» была готова. По совету мамы я сделала её чуть больше, чем это было необходимо, исходя из моего тогдашнего телосложения: я сделала её более просторной в груди и в бёдрах, а её длина достигала практически пола. По крайней мере, подол моей ночной сорочки полностью закрывал мои щиколотки.

Когда я принесла свою работу в школу, на урок труда, многие девочки, рассматривая мою сорочку, подтрунивали надо мной. Однако меня мало трогали их насмешки. Получив заслуженную «пятёрку» я принесла мою ночнушку домой, и в тот же вечер в ней легла спать.

С того дня я постоянно спала именно в этой, сшитой своими собственными руками, ночной рубашке. Только когда ткань полностью износилась, я заменила её на другую. Однако это случилось весьма и весьма не скоро. А до того момента моя ночнушка верой и правдой служила мне, напоминая о том, как я училась искусству кройки и шитья...

Целая эпоха

Серебряный победитель 4 тура конкурса, звание «Серебряная ночнушка»

Автор: Marian

Она была создана, чтобы рождать желание. Она всегда это знала, ведь она была так красива. Тончайший шелк цвета слоновой кости, кружево ручной работы по подолу и на широких бретелях. Ее положили аккуратно в коробку, перевязанную лентой, и она поехала из мастерской Парижа в Берлин, где под восторженный женский вскрик была извлечена на свет.

– O, mein lieber Gott! Klaus! Vielen Dank, mein Schatz![1] – женщина обняла и поцеловала мужа.

– Nur das Beste für dich![2] – мужчина ласково пробежал рукой по волосам женщины, вдоль длинной шеи и после по линии стройного тела.

Женщина ее любила. Сорочка надевалась только в особые вечера, чтобы быть тут же стянутой с женского тела сильной мужской рукой. Но сорочка не обижалась, лежа на полу у постели шелковой лужицей – она улыбалась, ведь она вызывала желание. Со временем, правда, ее стали надевать все реже – сначала был долгий период других, хлопковых, когда женщина носила ребенка. А потом мужчина стал реже бывать в доме, но каждый раз, когда он возвращался, сорочка знала, что снова будет извлечена из ящика комода. И будут свечи, будет снова тихий шепот мужской и женский, и снова будет лежать она у постели или в изножье кровати.

Но один раз ее достали из комода в полной темноте, на удивление сорочки. Женщина не стала надевать ее, только уткнулась лицом в холодный шелк и тихо заплакала. Слушая ее слова, сорочка поняла, что прежняя жизнь закончилась – самолет, которым управлял мужчина, был сбит над Англией, и никогда больше в этой спальне не зажгутся свечи. И верно – сорочка еще долго, целых три года, лежала в темноте ящика комода, пока ее снова не извлекли женские руки.

– Bitte, nehmen Sie... bitte,[3] – приговаривал женский голос. И ей отвечал другой, мужской, но чужой, как тут же насторожилась сорочка, грубее, чем у того мужчины, который уже не вернется.

– Тю! К чему мне то? Я ж от души! Бери хлеб и консерву смело, не боись. А дочке твоей я шоколада три куска оставил на столе! Да на что мне тряпка эта?! Не понимаешь, что ль? Тю, вот ведь немощная! Я ж от души... дите-то худое какое у тебя, фрау! У меня самого трое таких! Ну, лады, не рыдай снова тольки! Давай сюда свою тряпку! – и сорочка из женских рук перекочевала в темноту холщового рюкзака. Там противно пахло табаком и человеческим потом, и сорочка поняла, что это, наверно, то самое место, куда отправляются вещи, отслужив свой срок. Она еще долго лежала в этом темном рюкзаке, завернутая в тонкую бумагу, как ее заботливо упаковала женщина, отдавая последнее, что осталось от прежней жизни. Прислушивалась внимательно к разным звукам, что доносились через холстину. А после ее снова так неожиданно извлекли на свет женские руки. Уже другие – крупные, более грубые, мозолистые.

– Тьфу ты! И шо это? – спросила женщина. – Другие мужики часы наручные привезли или что другое в дом нужное. А это что за тряпка? К чему она? Ой, дурень ты, дурень!

Но сорочку не бросили, сложили заботливо, снова упрятали в бумагу. Потом  ночью она слышала, как та строгая женщина плакала тихонько, что-то приговаривая мужчине, целуя его лицо и плечи. Утром же женщина снова стала строга, кричала детям, суетящимся вокруг нее, и сорочка не удивилась, когда ее снова убрали в темноту кованого сундука. Но на этот раз лежать было приятно – здесь пахло травами и цветами. В этом месте для ненужных вещей ей нравилось больше.

Ее еще не раз доставали из темноты. Сначала – эта большая и чуть грустная женщина, обычно в платке, повязанном вокруг головы. Гладила ее только, наслаждаясь легким холодком шелка, вздыхала и снова убирала в сундук. Потом была шумная свадьба, и сорочка снова была извлечена на свет, развернута тонкая бумага, открывая взгляду гладкий шелк цвета слоновой кости.

– Тебе, доня. Ни у кого во всей деревне такой нет! Да что в деревне – даже в городе твоем! – проговорила женщина и передала ее дочери. Только спустя несколько месяцев сорочка поймет, что ее вспыхнувшие в тот миг надежды не оправдались. И хоть она явно нравилась этой худенькой учительнице, но даже ее кружево, так красиво лежавшее на ложбинке грудей, не могло удержать мужа той ночами в доме. И сорочка, и учительница вздыхали, когда прислушивались к тиканью часов, и ждали вместе, не хлопнет ли входная дверь коммунальной квартиры, а потом и комнаты. Однажды надежды обеих на счастье превратились в прах, когда в очередной раз вернувшись пьяным, молодой муж ударил плачущую жену и толкнул ее, оторвав при том кружево сорочки от шелка.

Сорочку не стали чинить после той ночи, убрали снова в темноту, на этот раз в чемодан, задвинули его на шкаф, откуда она прислушивалась к звукам проходящих лет, к голосам подрастающих поколений. Крики младенцев сменялись размеренной речью школьников, заучивающих уроки, потом скандалами с теми, кто не имел паспорта пока, но считал себя уже шагнувшим во взрослую жизнь, а затем тихими голосами, звучавшими в комнате со старым двустворчатым шкафом, на котором лежал чемодан с грустившей сорочкой. Она уже отчаялась совсем, как вдруг настал тот день, когда крышку чемодана откинули женские руки, внучки той, кто так разочаровалась когда-то и в супружеской жизни, и в дивном шелке цвета слоновой кости.

– Я заберу это, мама, ладно? – спросила женщина, ахнув от восторга, когда развернула тонкую бумагу. – Это же раритет. Годы сороковые, не позже. Натуральный шелк! Сейчас такое и днем с огнем... И кружево! Смотри, какое кружево! О, какое чудо! Я заберу к себе, ладно?

– Я даже не знала, что у мамы такое есть, – удивилась другая женщина, дотрагиваясь до шелка.

И у сорочки с тех пор началась новая жизнь. Правда, не совсем такая, о какой она мечтала в темноте сундука или чемодана. Она снова вызывала желание, но иное – приобрести шелка и кружева, вызывала стремление стать самой желанной и самой прекрасной. Ведь сейчас она была надета на манекен и стояла в витрине магазина женского белья, заставляя проходящих мимо женщин остановиться и заглядеться на переливы шелка и дивное кружево, а иногда толкнуть дверь и ступить внутрь, чтобы приобрести себе что-нибудь из предложенного ассортимента.

Да, улыбалась сорочка, наслаждаясь вниманием, как хорошо же снова вызывать желания и нравиться!

[1] О Бог ты мой! Клаус! Большое спасибо,  мой дорогой! (нем.)

[2] Только лучшее для тебя (нем.)

[3] Пожалуйста, возьмите... пожалуйста (нем.)

Старый флис

Автор: Laskiell

С Ольгой мы дружим больше десяти лет. Я даже не помню, как мы познакомились. Хотя она утверждает, что тесная дружба началась с того, что я нахамила ей в школьной столовой, а она в ответ кинула в меня пирожком с повидлом. И если уж повидло, на глазах у одноклассников растекающееся по новой блузке, не встало тогда между нами, что говорить о других жизненных неурядицах. Ни разу за это время мы не поругались больше чем на полчаса – ровно столько времени требуется, чтобы доехать от меня до нее. Естественно, расставшись с очередным парнем, я бросилась звонить Оле, плакаться в жилетку. Но слезы и утешения пришлось отложить, так как дружное семейство Бобровых отдыхало за городом, куда пригласили и меня. Взвесив баньку с медовой маской на одной чаше весов, а унылый поход в супермаркет за шпинатом и мытье холодильника на другой, я недолго думая собралась и рванула на электричку.

После теплого приема, шашлыков, и смородиновой настойки, которую Бобров-старший гнал сам, мне стало совсем хорошо и беззаботно. Немного беспокоило лишь задумчивое лицо Олиного брата. Димка был младше нас на два года и обычно представлялся мне назойливым мальчишкой, который смущался, оставаясь со мной наедине. Чуть позже он превратился в угрюмого подростка, но по-прежнему краснел и хмурился, когда мы, не стесняясь, обсуждали при нем своих кавалеров. Потом Дима уехал учиться, вернулся, чуть не женился, передумал, нашел новую работу и сейчас сидел напротив меня. Я нервно ерзала на скамейке, а он, казалось, точно знал, о чем я думаю, потому что то и дело его губы кривились в едва заметной усмешке. Теперь я чувствовала себя школьницей и боялась покраснеть, когда он по-дружески обнял меня в знак приветствия. От неуверенного в себе подростка не осталось и следа: на меня смотрел взрослый мужчина, который точно знал, чего хочет. А вот чего мне хотелось – загадка. Уж точно не ссоры с лучшей подругой, которая очень трепетно относилась к братишке и всех его бывших называла глупыми метелками. Я была уверена, что в нашем негласном кодексе существует правило не крутить романы с младшими братьями, поэтому весь вечер маялась, не находя себе места, и боялась остаться с Димой наедине. А он, словно почувствовав мое настроение, шутил, вспоминал школьные годы, рассказывал, как сох по мне в старших классах, и однажды даже написал признание в любви в стихах. Все смеялись. Отец семейства хлопал меня спине, одобряюще гудел, мама подкладывала салатик, и только Леля недоумевала, глядя на веселящееся семейство и мое непривычное смущение.

Спать нам с Олей постелили на веранде. Я неуверенно переминалась с ноги на ногу, когда она вошла в комнату и, не глядя на меня, бросила на кровать ночнушку из полинявшего флиса.

– Мама просила тебе передать, ночи уже холодные.

– Лель...

– Эта рубашка принадлежала еще бабке. Есть семейное предание, что если надеть ее и лечь спать на новом месте, во сне увидишь своего суженого, – перебила она, залезая под одеяло.

– Спасибо, я...

– Давай спать, а? – подруга отвернулась к стене и выключила ночник.

Всю ночь я ворочалась, рубашка путалась вокруг ног и мешала спать. Вместо суженного передо мной мелькали сюрреалистические картины: мы с Димой целуемся, Оля входит в комнату, конец нашей дружбе, я рыдаю, с горя уезжаю на ПМЖ в Израиль, меняю вероисповедание и выхожу замуж за пейсатого Мойшу.

Проснулась от холода, одеяло сбилось в кучу, а подруги рядом не было. В доме стояла тишина, и я, как есть в ночной рубашке, побрела на кухню. Оля стояла у стола и заваривала чай.

– Будешь? – Она достала еще одну кружку. Я кивнула в ответ.

Я грела руки о горячую кружку, над которой вился легкий дымок. Мы молчали. Когда мне на плечи легло что-то мягкое и защекотало шею, я вздрогнула.

– По утрам здесь дикий холод. – Дима наклонился, завязывая в узел концы пледа.

– Кто тебе снился? – вдруг требовательно спросила Ольга..

– Действительно, кто? – Дима ухмыльнулся, видимо, он тоже был осведомлен о рубашке-прорицательнице, сел рядом и по-свойски приобнял меня за плечи.

– Пейсатый Мойша? – робко начала я, глядя в серьезное лицо подруги.

– Ты уверена, что не высокий блондин, с родимым пятном на щеке и шрамом на левой ноге от падения с велосипеда? – спросил Дима, поворачивая к себе мое лицо.

Я покосилась на Диму и его родинку, а потом на Олю, которая внимательно смотрела на нас.

– Не уверена, – проблеяла я, боясь поднять глаза на подругу. Та помолчала, пожевала губами и сказала:

– Знаешь ведь, что я против. До сих пор помню, как он страдал, пытаясь найти рифму к слову «любовь», а ты тогда его просто не замечала. Но если ночью тебе приснился он... Дим, не помнишь, нашего двоюродного прадеда случайно не Иосифом звали?

Я улыбнулась. Она улыбнулась в ответ. На кухню вошли Бобровы-старшие.

Мама внимательно на нас посмотрела.

– Значит, рубашка помогла? Я ведь говорила, а ты все ворчал, мол, дети сами разберутся! Проверенные методы еще никогда не обманывали, вот моя тетка рассказывала...

Но мы трое уже не слушали, а громко смеялись. Леля утирала слезы, Димина рука лежала на моей талии, а я мечтательно разглаживала складки на старой рубашке. Кажется, иногда чтобы услышать и понять друг друга хватит и такой вроде бы обыденной вещи, как старый флис.