Помоги проекту - поделись книгой:
— помимо безразличия в структуре эмоций «пальму первенства» делит с ним возбуждение. В итоге можно констатировать, что мы имеем дело одновременно с апатией и агрессией, что характерно для структуры эмоций узников концлагерей.
В социальном плане средний субъект все более чувствует себя полностью деклассированным. Все чаще в среде опрашиваемых можно слышать высказывания о том, что с ними обращаются буквально так, как если бы они были «никто».
Исследования показывают, что налицо прогрессирующий распад структуры переживания времени. Все больше процесс реформ начинает восприниматься как бессрочный процесс. Все чаще люди говорят о «бессрочном временном состоянии», в котором они находятся. Налицо переживание утраты будущего. Масса опрашиваемых говорит о том, что «будущего нет» и что «все они — это живые трупы». Все чаще можно констатировать уход в прошлое. Очевидно, отсутствует та фиксированная точка отсчета в будущем, без которой человек просто не может существовать.
Все это крайне тревожно. Налицо опасность внутреннего падения большей части общества.
О безработице. В самое ближайшее время она станет фактически неминуемой. Это означает, что радикализация политического процесса — дело ближайших месяцев.
О структурном качестве экономики. Так называемая «обвальная приватизация», будучи проведенной, своим результатом возымеет полную потерю управляемости экономики. Расчеты показывают, что структурное качество, которое мы получим в результате «обвальной приватизации», фактически исключает возможность самоорганизации экономических субъектов, особенно в условиях тотального дефицита.
О ресурсе доверия. По расчетам, он составляет даже по отношению к Ельцину не более 5 месяцев. Налицо всеобщая ненависть к Москве, которая объединяет даже такие противостоящие друг другу слои населения, как национал-сепаратистов и русскоязычных. Об этом, в частности, свидетельствуют результаты референдума на Украине.
В ближайшие полтора-два месяца, как показывают расчеты, нам угрожает потеря «инфляционных иллюзий», которые демпфировали процесс на протяжении последнего полугодия. Возможно, что дальнейшая регионализация в течение какого-то времени еще будут «гасить взрыв». Но, очевидно, — это плохое «лекарство» для власти.
О Ельцине. Скорее всего, перед ним ставятся следующие основные задачи.
1. С помощью экономической реформы довести развал до стадии социального бедствия.
2. Снять символику всего советского периода.
3. Устранить часть лидеров и сил, начиная от номенклатуры (идея суда над КПСС), кончая рабочими лидерами и патриотическими лидерами умеренной ориентации. Ожидается также, что это приведет к удару по местным административным и хозяйственным кадрам.
4. Скомпрометировать определенное поле идей (самоорганизация через рынок, возможность своими силами вывести Россию из тупика, Великая Россия на месте Великого Союза, государственность и т. п.).
5. Продвинуться еще на несколько шагов в сторону развала Российского государства.
6. Нанести удар по армии, сконцентрировать ядерные ресурсы таким образом, чтобы они оказались наиболее подконтрольными.
7. Восстановить авторитет тех лидеров, чей авторитет сегодня оказался утраченным.
Мы вовсе не говорим, что эти задачи сознательно выполняются Ельциным. Мы всего лишь констатируем, что объективно процесс идет именно в этом направлении.
О зарубежной помощи. Как высокая заслуга предъявляется то, что раздобыто 500 тыс. тонн продовольствия. 500 тыс. тонн — это 500 млн кг. Учитывая, что из трех единиц продовольствия, как минимум, две будут перехвачены мафией, мы должны эту цифру поделить на три и тем самым получить… примерно по одному килограмму на одного человека.
О русско-тюркском конфликте. Мы по-прежнему настаиваем на том, что он нарастает. Равно как и потенциальный конфликт России с Китаем.
И наконец, в заключение мы можем сказать главное: СЕГОДНЯШНИЙ РАЗВАЛ ЖИЗНИ ПРЕОДОЛЕВАЕТСЯ НЕ «МЫЛОМ» И НЕ «КОНСЕРВАМИ». Пока не произойдет осознание ситуации, пока не возникнет образ коллективной цели, выхода из кризиса нет и не может быть.
Несколько слов о российских реформах. То, что мы видим, — это образец «перевернутого мышления». Мы можем с уверенностью сегодня говорить о том, что предложенная России реформа — это перевернутая реформа. В каком-то смысле она покрыла «рекорды», поставленные авторами программы «500 дней». В этом смысле можно сказать, — что даже (!) программа «500 дней» более логична, нежели реформа Гайдара.
Здесь следует выделить ряд вопросов.
Первый. Почему из всех реформ, из всех типов экономического реформирования используется методология реформирования, разработанная Дж. Саксом и его командой. Результаты такого реформирования всем известны по Боливии и Польше. Всем известно, что по рецептам МВФ, чьим представителем является Дж. Сакс, ни одна страна еще не входила в Север. Результат всегда — «опускание в гетто», при некоторой подключенности этого «гетто» к экономике стран Севера. И в сущности, вся задача подобного типа реформ в том и заключается, чтобы добиться согласованности, системной совместимости высокоразвитой экономики Севера с реформируемой страной Юга.
Предположим, что задача состоит в том, чтобы как можно быстрее построить капитализм. Бог бы с ним! Сегодня надо преодолеть идеологические симпатии и антипатии. Но почему этот капитализм надо строить не по рецептам Кейнса, Самуэльсона, Леонтьева и других лауреатов Нобелевской премии? Почему используются именно рецепты Дж. Сакса?
Второе. Даже в рамках этих рецептов реформу почему-то все равно «выворачивают наизнанку». Предполагается стабилизация после отпуска цен. Черта с два, между прочим, она произойдет! Но главное, что все остальные страны, даже использовавшие рецепты МВФ, сначала проводили стабилизацию, потом создавали рыночную среду, способную реагировать на монетарное воздействие, и только после этого отпускали цены. Здесь — ни стабилизации, ни денежной реформы, ни конвертации (кстати, давно обещанной), ни российской валюты (в сложившихся условиях абсолютно необходимой), ни приватизации, ни структурирования экономики — все начинается и, по сути, кончается либерализацией цен.
Думаю себе, что это?
С нашей точки зрения, это только стремление добить дышащую на ладан экономику. И ничего больше.
Краткие выводы.
1. Ключевая проблема для политического самоопределения всех, кто всерьез говорит о судьбе государства и общества, — это проблема «Север — Юг».
2. В предшествующий период было сделано все возможное, чтобы подменить эту проблему проблемой «перехода к рыночным отношениям» под лозунгом «У них хорошо, у нас плохо». В результате удалось добиться определенного идеологического эффекта. Идеологизированное до предела сознание советского человека просто подменило ту ячейку, в которую было вписано «коммунизм», другой ячейкой, со столь же маловразумительной записью «рынок». Рынок был воспринят как панацея, как спасительное сверхоружие, своего рода ФАУ-2, как ТОТЕМ первобытного племени.
Социальный регресс, вызванный психологическим шоком в результате предъявления обществу сказки о сокрушительном поражении, закрепил всю эту шаманскую, колдовскую, первобытно-магическую стихию. Меняются шаманы, меняются результаты, но суть не меняется. Общество гибнет.
Средства массовой информации, и прежде всего телевидение, закрепляют в обществе ложную обратную связь, ничем не отличающуюся по сути от тех, которые существовали в период «развитого социализма». Сознание впитывает в себя «миражи рынка» при полном отсутствии такого в реальности. На экране мелькают фиктивные капиталы, мафиозные люди, псевдоконцерны, лжекорпорации. Люди радуются этому, как свидетельству очередного «светлого будущего».
Дошло до того, что необходимость сделать «все, как у них» приобрела характер острого маниакального психоза. Так, телевидение ликующе сообщает зрителям, что у нас уже 5 миллионов безработных, почти «как у них», — УРА!
Подобный идиотизм лишает общество надежды на выход из тупика. Общество социального регресса, общество кампаний на тему о рынке, общество оболваненных — это Град обреченных!
Вывод. Необходимо бороться с одурачиванием, с шаманами от рынка, с социальным регрессом. И делать это надо, не раскалывая общество на «коммунистов» и «капиталистов», чего бы многим хотелось, а доводя до сознания актуальность проблемы «Север — Юг». И все отстраивать именно от этой проблемы, варьируя ее и добиваясь ясности понимания. Всеми слоями общества.
Пока этого не произойдет, ни о какой политической борьбе не может быть и речи. Голодные толпы, отчаявшийся люмпен, ненавидящий фундаментализм, — это еще не политика.
3. Мы разделяем всех существующих сегодня политиков и все общество на четыре группы.
Первая — это те, кто находится вне понимания проблемы «Север — Юг». Здесь надо работать. Надо добиваться понимания.
Вторая. Группа, думающая, что она способствует «вхождению» страны в Север или хотя бы попаданию как можно ближе к нему. При всей разнице позиций, с этой группой можно и нужно сотрудничать. Во-первых, анализируя тип реформ и критикуя его с позиций достижимости подобного результата, во-вторых, анализируя перспективу подобного вхождения с геополитической точки зрения и, в-третьих, как минимум, не мешая, а, как максимум, помогая, коль скоро эта группа действительно предлагает конструктивную модель такого вхождения.
Третья. Группа, сознательно работающая на «опускание» своей страны в «гетто», в резервацию, в Юг, моделирующая на этой территории «черную дыру». Здесь наша позиция — категорическое нет. Варианты работы — от жесткого отрицания до попытки объяснить, что подобная концепция чревата мировой катастрофой. Методы работы — анализ действий, и только действий, ибо словесно ни один политик не признается в том, что он ведет свою страну на заклание, и наоборот, будет особо красиво лгать, вслед за Талейраном, руководствуясь принципом, что-де, мол, «язык дан человеку для того, чтобы скрывать свои мысли». Скажем прямо, мысли определенного «качества».
Четвертая группа. Те, кто ищет (или имеет) и намерен осуществлять в России (и в мире) концепции, альтернативные модели «Север — Юг». Мы относим себя именно к этой группе и в рамках такого подхода развивали, развиваем и будем развивать свою модель. Развивать — и предъявлять ее обществу.
Время покажет, кто прав.
3.4. Россия в Евразии. Единое духовное пространство срединной Евразии
Введение. Гуманизм как ключевая проблема будущего Евразии
Российская и в целом евразийская проблематика обладает своей спецификой. Эта специфика определяется не только ходом развития событий в XX веке. По сути, все гораздо глубже, и мы вправе говорить о глубоком историческом своеобразии и об особом типе развития, который уходит корнями в глубокую древность.
Мы видим, чем обернулись сегодня попытки освободиться всего лишь от груза нескольких десятилетий. Трезво подходя к этой проблематике, мы сознаем, что необходимо будет еще, как минимум, сто, а то и более лет, для того чтобы возник другой тип общества, близкий к западному, на этой специфической территории.
Но этих ста лет нет у России, нет у евразийских народов, ибо за эти сто лет мир уйдет слишком далеко, перейдет в новое качество. А значит, задавшись ложной проблемой сделать «как у них», мы либо выпадем из истории окончательно, под видом возвращения в нее, либо перестанем существовать как. популяция, либо, бросив на дороге тщетные попытки войти туда, станем местом и объектом самых темных экспериментов, скажем так, социокультурного плана. Каков вывод? Он, безусловно, в том, что нам не дано отказаться от своей истории, от своего прошлого, от своей идентичности. Мы можем лишь точнее определить, в чем она, и, исходя из этого, наметить траекторию общественного развития, которая не только не противоречила бы общемировой, но, напротив, вносила бы весомый вклад в решение тех невероятно сложных проблем, которые нависли сегодня над человечеством. Мы знаем эти проблемы и в очередной раз остановимся на них в этом докладе. И мы Знаем, что отнюдь не все из них могут найти свое оптимальное решение в рамках западной модели развития. То, что сейчас преподносится как глубочайшее зло — отсутствие опыта существования в лоне индустриальной цивилизации, — является для нашей страны одновременно и благом, ибо сами по себе вещи не бывают ни хорошими, ни дурными, а только лишь приобретают это качество во взаимосвязи с другими вещами.
Хорош или плох российский и в целом евразийский традиционализм — это зависит от того, в какой взаимосвязи этот социокультурный элемент евразийской системы будет находиться с другими ее элементами. Ибо этот традиционализм чреват самыми мрачными перспективами, будучи подключен к таким элементам, как оскорбленное национальное достоинство, потеря статуса великой державы, стремительное обнищание населения и т. д. В этом случае он чреват фундаментализмом худшего типа, фашизмом, глубоким социальным регрессом. Но ведь мы знаем, что уйти от традиционализма мы тоже не можем и что этот уход является лишь декларацией, скрывающей за собой, вне зависимости от того, ведают об этом или нет апологеты такого ухода от традиционализма в лоно мировой цивилизации, — ГИБЕЛЬЮ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ И ГЕОПОЛИТИЧЕСКОЙ КАТАСТРОФОЙ.
Если раньше считалось хорошим тоном иронизировать по поводу подобных мрачных прогнозов, то сегодня контуры катастрофы слишком явственно выступают из-под покровов лживых слов и пустых обещаний, чтобы можно было это игнорировать. Наша жизнь предрасполагает к серьезному тону. Шутить сегодня по поводу торговли страхом — просто грешно.
Итак, перед нами два пути: «фундаментализм и иже с ним», то есть путь махровой реакции, — или же… гибель. Из такой альтернативы, естественно, будет выбран путь реакции. И нельзя упрекать за это народ, нельзя фыркать по поводу незрелых форм становления национального самосознания «в двух миллиметрах от гибели». Нужно понимать, что единственное лекарство от реакции — это третий путь, лежащий между гибелью и реакцией. Такой путь, который увяжет российский и евразийский традиционализм с перспективами гуманитарного развития всего человечества.
Мировым вкладом России, той идеей, которая объединяла евразийские народы, стержнем той идентичности, которая сформировала культурно-историческое поле на шестой части земного шара, была идея фундаментального гуманизма, или теизма. Суть ее состоит в том, что «тайна бытия человеческого не только в том, чтобы жить, но и в том, для чего жить». Эта, сформулированная Достоевским, идея, согласно которой ключевым, в понимании своей идентичности, является сакральное, эгрегориальное, иначе говоря, фундаментально-гуманистическое измерение человеческого бытия. Все это в какой-то мере определяется понятием «духовность», хотя мы считаем, что в той ситуации, которая сегодня сложилась, мало говорить о духовности, а надо доопределять, расставляя точки над «i». Россия всей своей историей заявляет, что она ни на какие компромиссы в вопросах о высшем смысле — не пойдет. Либо человек, личность человеческая обладает высшим планом и является священным, причем священное это находится по ту сторону эстетического волюнтаризма отдельной личности, коренится в какой-то фундаментальной реальности, пусть и по ту сторону этой жизни, пусть и где-то там, далеко от нас, но в реальности несомненной и высшей… Либо… либо человек лишь игрушка стихийных сил, и тогда Россия отказывается жить, уходит в разрушение, которое есть не что иное, как скрытая форма тяги к новой жизни, как вера в то, что где-то там, на дне, она будет спасена, получит весть и обретет новый смысл.
Мы можем проследить все хитросплетения такого теизма в российской истории. И можем со всей определенностью сказать сегодня, что вопреки научному атеизму, преподававшемуся во всех учебных заведениях бывшего СССР, идеей, объединявшей народы, был именно теизм, идея высокого человеческого измерения, идея высшей собственности.
Предположим, что она имела ложные связи с другими идеями, а точнее, что она изначально была отключена, причем сознательно, от тех связей, которые могли бы способствовать иному течению российской и евразийской истории. Что ж, самое время сегодня эти связи менять и углублять суть тех фундаментальных констант, которые представляют стержень евразийской идентичности, российской идентичности, то своеобразие, которое могло бы быть опорой для народов Евразии и которое могло бы очень многое дать человечеству. Но вместо этого именно этот узел подвергается наиболее массированным атакам. Зачем? Не для того ли, чтобы лишить народы Евразии объединяющей их идеи? Той идеи, с которой они уже срослись за несколько столетий?
ВЫСШЕЙ СОБСТВЕННОСТЬЮ ДЛЯ КАЖДОГО ЕВРАЗИЙЦА И ДЛЯ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ ЯВЛЯЕТСЯ ИХ СПЛОЧЕНИЕ ДЛЯ ОТСТАИВАНИЯ ФУНДАМЕНТАЛЬНОГО ГУМАНИЗМА — ТЕИЗМА ВО ВСЕХ ЕГО РАЗНОВИДНОСТЯХ. СУТЬ НЕ В ТОМ, ЧТО РАЗДЕЛЯЕТ СЕГОДНЯ ХРИСТИАНИНА ОТ МУСУЛЬМАНИНА, КАТОЛИКА ОТ ПРАВОСЛАВНОГО, БОГОИСКАТЕЛЯ ОТ ОРТОДОКСАЛЬНОГО ВЕРУЮЩЕГО. СУТЬ В ТОМ, ЧТО КРИЗИС МОЖЕТ БЫТЬ ПРЕОДОЛЕН ЛИШЬ НА ПУТИ ОБЩЕГО ОТСТАИВАНИЯ ИМИ ВЫСШЕГО АСПЕКТА ЖИЗНИ ЧЕЛОВЕКА НА ЗЕМЛЕ, ТОГО АСПЕКТА, ВНЕ КОТОРОГО ЖИЗНЬ БУДЕТ И НЕВОЗМОЖНА, И НЕ НУЖНА. И ЧЕМ СКОРЕЕ ОНИ ОСОЗНАЮТ ЭТУ СВОЮ ОБЩНОСТЬ, ЧЕМ СКОРЕЕ ПОЙМУТ, ЧТО ИМ ВСЕМ ВМЕСТЕ ЕСТЬ ЧТО ТЕРЯТЬ, — ТЕМ МЕНЕЕ КАТАСТРОФИЧЕСКИМ БУДЕТ СЦЕНАРИЙ РАЗВИТИЯ ЕВРАЗИИ В XXI СТОЛЕТИИ. И ТЕМ БОЛЬШЕ ПОЛУЧИТ МИР, ИБО СТОЯЩИЕ ПЕРЕД НИМ ПРОБЛЕМЫ НЕ МОГУТ БЫТЬ РЕШЕНЫ ВНЕ РЕЛИГИОЗНЫХ ПОИСКОВ САМОГО ШИРОКОГО И ГЛУБОКОГО ПЛАНА, ВНЕ ТЕИЗМА, ВНЕ ФУНДАМЕНТАЛЬНОГО ГУМАНИЗМА. ЧЕЛОВЕЧЕСТВО ДОЛЖНО ИМЕТЬ МОБИЛИЗАЦИОННЫЙ ПЛАН ПЕРЕД ЛИЦОМ ПРОБЛЕМ XXI ВЕКА — ЭТО ДЛЯ ВСЕХ ОЧЕВИДНО. В ЭТОМ ПЛАНЕ МЕСТО КОМФОРТА ДОЛЖНА ЗАНЯТЬ КАКАЯ-ТО ДРУГАЯ СОСТАВЛЯЮЩАЯ КАЧЕСТВА ЖИЗНИ, ПРИЧЕМ ТАКАЯ, КОТОРАЯ БЫЛА БЫ ПРИНЯТА ЧЕЛОВЕЧЕСТВОМ БЕЗ НАСИЛИЯ И НАДРУГАТЕЛЬСТВА НАД ФУНДАМЕНТАЛЬНЫМИ ОСНОВАМИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО БЫТИЯ. СЕГОДНЯ УЖЕ ДОСТАТОЧНО ОЧЕВИДНО, ЧТО ТАКАЯ РОКИРОВКА ВОЗМОЖНА ЛИШЬ В СЛУЧАЕ, ЕСЛИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО ОБРЕТЕТ НОВЫЙ ДУХОВНЫЙ ИМПУЛЬС, ЕСЛИ УВЕНЧАЮТСЯ УСПЕХОМ ПОИСКИ НОВОГО ГУМАНИЗМА, НАХОДЯЩЕГОСЯ ПО ТУ СТОРОНУ АТЕИЗМА. НОВОГО ГУМАНИЗМА, АПЕЛЛИРУЮЩЕГО К РЕЗЕРВНЫМ ВОЗМОЖНОСТЯМ ЧЕЛОВЕКА И ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО СООБЩЕСТВА. ВНЕ ЭТОЙ ИДЕИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО ОБРЕЧЕНО. И ИМЕННО ПОИСКИ ЭТОЙ ИДЕИ, КАК НИКОГДА, СЕГОДНЯ ВАЖНЫ ДЛЯ РОССИИ, ИМЕННО ОНА ПОЛНОСТЬЮ ЗАВИСИТ ОТ РЕЗУЛЬТАТА ЭТИХ ПОИСКОВ. ЕСЛИ ОНИ НЕ УВЕНЧАЮТСЯ УСПЕХОМ, ОНА ПОГИБНЕТ ПЕРВОЙ. НО ЭТО НЕ ЗНАЧИТ, ЧТО МИР СЧАСТЛИВО ПЕРЕВЕДЕТ ДЫХАНИЕ И ЗАЖИВЕТ ПРЕЖНЕЙ ЖИЗНЬЮ. НЕТ, ОН РУХНЕТ ПОД ТЯЖЕСТЬЮ СВОИХ ПРОБЛЕМ, ТАК И НЕ СУМЕВ МОБИЛИЗОВАТЬСЯ СООТВЕТСТВУЮЩИМ ОБРАЗОМ ДЛЯ ИХ РЕШЕНИЯ.
Поиск гуманистического консенсуса для Евразии, да в общем-то и для всего человечества, связан с вопросами отстаивания высоких гуманистических идеалов. Но ведь слово «гуманизм» произносят все без исключения, и чаще всего оно произносится нашими оппонентами. Что стоит за этим словом? Сегодня — фактически ничего. Это только очередной знак, красиво звучащее восклицание.
Данный доклад представляет собой попытку проартикулировать гуманистическую проблему, структурно и функционально описать типологию гуманизма, с тем чтобы дать ответ на вопрос о том, какой именно тип гуманизма отстаиваем мы, почему мы отстаиваем этот, и только этот, тип гуманизма и чем мы отличаемся от наших оппонентов, декларирующих гуманизм как свой ключевой символ веры. Им очень хотелось бы получить патент на это ключевое понятие и всех прочих объявить антигуманистами. Но эта эквилибристика сегодня уже не способна никого обмануть. Поскольку, когда новоявленные гуманисты в Грузии, например, расстреливают мирную демонстрацию, а гуманисты в Москве стыдливо заменяют слово «расстрел» словом «разгон», когда гуманисты от экономики прописывают горькие лекарства, обрекающие на голодную смерть, и делают это с постно-сладким видом, отдающим эпохой святой инквизиции, — у общества возникает масса вопросов, и наша задача ответить на них серьезно. Ибо слишком велик соблазн просто поменять знаки в очередной раз, объявить теперь антигуманистами рыночников и демократов и начать очередную священную войну за гуманизм. К сожалению, так и не поняв, что это такое и почему таким крахом обернулись благие пожелания наших в каком-то смысле действительно гуманистических реформаторов.
Кстати, говоря на языке этих реформ, поскольку уж речь идет о едином рублевом пространстве, военном пространстве, денежном пространстве, экономическом пространстве, политическом пространстве, то почему уже нельзя поставить вопрос о едином духовном пространстве Евразии? А вдруг после того как этот вопрос будет решен, все остальные сами собой отпадут? А кроме того, зачем-то нужен ведь этот единый рубль, единая армия и т. д. Зачем все это, если отсутствует главная компонента единства? Так, может быть, с нее и начнем?
Часть 1. Гуманизм вне религии
О возможности существования гуманизма вне религии написано слишком много, для того чтобы вновь делать этот вопрос предметом обсуждения. Мы только подчеркнем основные аспекты этой проблемы, считая, что читатель достаточно хорошо осведомлен о том, кем, где, как и когда эта проблема исследовалась.
Итак, первое. Самая характерная черта духовного кризиса нашего времени — это крушение веры в так называемый «прогресс человечества». Этот исторический оптимизм, эта вера в прогресс, в предопределенность скорого осуществления Царства Божия на Земле получили в XX веке ряд сокрушительных теоретических ударов и, главное, вошли в жесткий конфликт с конкретными историческими реалиями XX века.
По сути, весь XX век своей исторической практикой, двумя чудовищными мировыми войнами, тоталитарными конвульсиями, диким разгулом зла во всех его проявлениях, явлением предсказанного еще Александром Герценом «Чингисхана с телеграфами» преподнес урок, тот урок, из которого следует, что исторический оптимизм должен быть внесен в реестр иллюзий, наряду с другими химерами, утопиями, обольщениями.
Сегодня мы заняты смакованием своего отечественного зла, совершенного в ходе 70 лет советской истории. Каким-то образом на второй план оказались отодвинуты злодеяния, совершенные одним из самых цивилизованных народов в центре Европы. Неожиданное «впадение в варварство» одного из европейских народов, являющегося носителем христианской культуры и христианской духовности, не может быть обойдено, не может быть объяснено прирожденной склонностью, имеющей якобы место у немецкого народа, склонности к жестокости и пренебрежению правами человеческой личности. Это было бы слишком просто, для того чтобы быть истиной. И разве не в недрах либеральнейшего англосаксонского мира, проникнутого христианско-гуманитарной культурой и благоговением перед личностью, родилась идея в военном смысле почти лишенного смысла проекта уничтожения сотен тысяч людей с помощью ядерного оружия, проекта, нашедшего исполнителей и почитателей?
Ссылка на тоталитаризм, на наш взгляд, тоже немногое объясняет, ибо дух ненависти, цинизма, презрения к человеческой жизни в XX веке распространил свой ареал далеко за пределы пресловутых «тоталитарных монстров». Один из крупнейших христианских философов XX века, С.Франк, пишет об этом: «Дух зла не сосредоточен в каких-то отдельных конкретных его носителях… Он обладает таинственной способностью, как искры пожара, перескакивать из одной души в другую; он, как Феникс, возрождается из пепла в неожиданных новых формах». Отсюда шаг до мысли о всесилии зла и о тщете упований на какой бы то ни было прогресс, какое бы то ни было «светлое будущее». Разочарование — одна из характернейших черт конца столетия, и нигде оно не имеет столь благодатной почвы, как в нашей стране.
Вчера — разочарование в коммунизме, сегодня — в гуманизме, завтра —?..
Вчера — ненависть к начальнику, сегодня — к Богу, завтра — …
Такие триады можно строить до бесконечности, и все они имеют под собой почву, получают практическое подтверждение в сегодняшней нашей действительности. А там, где разочарование, там возникает наиболее благоприятная почва для поклонения злу, для все той же, упомянутой нами выше, теологии порабощения.
Огромную «фору» дает нам в этом плане и господство марксизма. В самом деле, вера в легкую, заранее обеспеченную победу Добра и Разума над Злом и Неразумием, вера в возможность, не встречая серьезных препятствий, «ускоренными темпами», как говорится, достигнуть идеального состояния человеческого бытия — привита советскому массовому сознанию в течение долгих десятилетий. Сейчас изменился лишь образ этого идеального состояния. Оно ассоциируется с Западом, рынком, либерализмом и либеральными ценностями. Но вера в элементарность достижения нового идеала без жертв, без чрезмерных усилий осталась неизменной.
Вся трагедия страны коренится в той некритической установке на безболезненное и, по сути, почти «чудесное» воплощение в жизнь некоего не выстраданного духовно, не осмысленного глубоко и критически и потому особенно желанного — идеала. Завтра, возможно, сменится идеал. Но сменится ли установка? А послезавтра… Послезавтра, возможно, рухнет сама психологическая установка на прогресс как таковой. Что сменит тогда эту установку? Какой «психологический ареал» мы получим тогда на 1/6 части земного шара? Вряд ли само собой произойдет смещение в сторону углубленного аналитизма и духовного подвижничества. Скорее, произойдет падение на самое «дно», падение, неслыханное в истории.
Представим себе, как огромная масса с огромной скоростью начнет обрушаться. Что может остановить такое лавинообразное обрушение?
Безусловно, лишь очень мощный «вертикальный взлет», мощное встречное движение, наделенное огромным зарядом воли к Свету, волей, особенно сосредоточенной и напряженной, поскольку ей слишком хорошо известна суть Тьмы и ее масштабы.
Но где найдет гуманизм вне религии такую волю и такой заряд? В культе самого человека? Но мы знаем, что концепция человека, предлагаемая психоанализом, дарвинизмом, марксизмом, фактически подорвала фундаментальные основы подобной веры.
Уже цитировавшийся нами Александр Герцен задавал убийственный вопрос о том, «почему нельзя верить в Бога — и нужно верить в человека? Почему глупо верить в царство Божие на небесах и не глупо — в царство Божие на земле?» А несколькими десятилетиями позже Вл. Соловьев, резюмируя революционно-демократическое миросозерцание, по которому человек, являясь продуктом слепых животных сил природы, должен почему-то оказаться способным к реализации все того же «земного Рая», говорил в том, что подобная вера равносильна утверждению, согласно которому человек-де, мол, есть обезьяна и потому должен полагать душу свою за ближнего.
Так в чем же основа веры в благое предназначение человека, коль скоро эта вера находится по ту сторону религии. Почему это мы должны считать, что человек — «это звучит гордо», то есть мы убеждены в этом, верим в то, что это так? Но если эта вера не доходит до сознания, то это тот же самый «ням-нямизм», и первое же его столкновение со страшной реальностью приводит к тому, что крайняя степень исторического и антропологического оптимизма сменяется тотальным нигилизмом, как альтернативным проектом самоопределения человека, оказавшегося неожиданно для него в соприкосновении со злом, явленным ему во всей его непреложности.
Часть 2. Религия как предмет потребления
Прежде всего, необходимо со всей определенностью заявить о том, что религиозный ренессанс, якобы имеющий место в нашей стране после крушения идеологии коммунистического режима, — это фикция. Подлинной «верой» большинства сегодня, как и в конце 70-х годов, является потребление. Этот принцип потребления переносится на религию. Иначе говоря, осуществляется простое усвоение (поглощение и переваривание) религиозного «продукта» в качестве… чего? Мы утверждаем — что в качестве одной из разновидностей масс-культуры.
Такая аналогия кому-то может показаться почти кощунственной, но мы тем не менее на ней настаиваем. И можем показать, что для большинства религия сегодня отождествляется с определенной разновидностью масс-культуры, то есть воспринимается сугубо потребительски. В самом деле, все стереотипы масс-культурного потребления — налицо. Это, во-первых, эффект моды, во-вторых, воинствующий профанизм, и это, в-третьих, категорическое нежелание затрачиваться в ходе своих якобы религиозных, а на деле отчуждающих от сути и смысла религии «поведенческих актов».
В таком виде религия действительно является отупляющим наркотиком, очередным «опиумом для народа». Слово стало плотью, и глубоко ложное отношение к религии, выраженное в этих словах, в полном смысле этого слова воплотилось в нашей стране в результате, образно говоря, «чересчур уж многократного повторения». Но только ли в нашей стране? Не есть ли это болезнь всей современной цивилизации, которая лишь выявилась у нас наиболее ярко: ибо тип общества, который мы построили за последние несколько десятилетий, — это общество «ням-ням», то есть всего лишь крайний случай общества потребления в предельно деформированной своей ипостаси.
В одном из известных спектаклей 60-х годов героиня советского «ням-ням» обещает семейству ее мужа заняться духовными проблемами, после того «как все купит». Сестра мужа разумно возражает ей, что-де, мол, «все» она «никогда не купит». А на наивный вопрос советской потребительницы, вкушающей плоды победы и десталинизации, почему? — дается точный, особенно остро звучащий в свете последних событий, ответ: — Потому что ты «прорва». Остается лишь констатировать, что автор сценария через несколько десятилетий предлагал продать все и накупить конфет, чтобы заставить советское наследие легче принять «капиталистический строй». По меньшей мере странное желание накормить «прорву». Странность этого желания, его абсурдность особенно видны сегодня, когда терпит сокрушительное фиаско проект гуманитарной помощи бывшему СССР, а «прорва» — главврач, расхитившая «дары для болезных, сирот и нищих», рыдает в телеэкран, говоря о том, что на этих дарах была такая красивая заграничная упаковка. Остается задать вопрос: ходит ли «прорва» в церковь? И, главное, кто кого прикончит? «Прорва» церковь или церковь «прорву»? На наш взгляд, ответ однозначен.
Под поглощением «прорвой» церкви мы имеем в виду вовсе не уничтожение храмов, а их омирщление, их десакрализацию, их политику уступок своим прихожанам. Слишком велик соблазн для современного человека вообще и уж тем более для разочаровавшегося во всем советского «ням-нямиста» трусливо уйти в сторону от проклятых вопросов и запросто, перешагнув через пропасть, отделяющую его от подлинной веры, найти успокоение и утешение в простом усвоении патентованного продукта без самостоятельной внутренней его проверки. То есть потребить тот самый «опиум для народа». Такой проект автоматического воцерковления по модели «опиум для народа» для нас неприемлем. Ибо — противоречит принципу высшей собственности и идее свободы человеческого духа и воли. И слишком мала дистанция, отделяющая подобный «ням-нямизм» духа от дьяволизма, проект которого развернут Достоевским в его легенде о великом инквизиторе. Легенде, звучащей сегодня слишком уж актуально. Мы приведем фрагмент для того, чтобы вместе с читателем еще раз вдуматься в то, как близко от «царства тьмы» находимся мы сегодня с нашей «ням-нямовщиной», которая никоим образом не была преодолена в последние годы, а лишь получила свое блистательное и абсолютное, в каком-то смысле тотальное завершение. Итак, что говорит нам инквизитор, обращаясь к Христу? Напомним:
— Ты хочешь идти в мир, но идешь туда с голыми руками, с каким-то обетом свободы, которого они в простоте своей и прирожденном бесчинстве своем не могут и осмыслить… Которого боятся, они и страшатся. Ибо ничего и никогда не было для человека и человеческого общества невыносимее свободы. (Особенно если речь идет об обществе «ням-ням». Ему-то зачем свобода? — С.К.) А видишь ли сии камни в этой нагой раскаленной пустыне? Обрати их в хлебы. (Какая совершенно «ням-нямовская» характеристика, прямо адресующая к гуманитарной помощи, но продолжим… — С.К.) Итак, обрати их в хлебы, — и за тобой побежит человечество, как стадо, благодарное и послушное, хотя и вечно трепещущее, что ты отнимешь руки свои и прекратятся им хлеба твои. (В самом деле, а ну, как не дадут гуманитарную помощь? — С.К.) Но ты не захотел лишить человека свободы и отверг предложение. Ибо какая же это свобода, решил ты, если послушание куплено хлебом. А знаешь ли, что пройдут века, и человечество провозгласит устами своей премудрости и науки, что преступления нет, а стало быть, нет и греха, а есть лишь только голодные. Накорми, а затем и требуй с них добродетели. (Все это мы проходили — и противопоставление между идеалами и интересами, и необходимость разбудить в человеке жадность, собственнический инстинкт, чтобы за счет этого накормить страну, и ставка на черную экономику — все это стержень перестроечного процесса. Его карма. Но ведь ничего из этого не вышло. Почему? Плохо читал, видимо, Достоевского руководитель страны. — С.К.) Никакая наука (в том числе и рыночная. — С.К.) не даст им хлеба, пока они будут оставаться свободными. И кончится это тем, что они придут к нам и скажут нам: — Лучше поработите нас, но накормите. Поймут, наконец, что свобода и хлеб земной вдоволь для всякого вместе немыслимы. (Что же, к этой черте мы уже подошли вплотную. Не сегодня завтра придут и скажут: Лучше поработите, но накормите. Только к кому придут? — С.К.) С хлебом тебе давалось бесспорное право. Дашь хлеб, и человек преклонится, ибо ничего нет бесспорнее хлеба. Но если кто-нибудь, помимо тебя, обольстит его совесть, о, тогда он даже бросит хлеб твой и пойдет за тем, кто обольстит его совесть. В этом ты был прав. Ибо смысл человеческого бытия не в том только, чтобы жить, но и в том, для чего жить. (Здесь ключевое слово, разумеется, «обольстить», что значит «обольстить»? Это значит — дать нечто соразмерное «ням-нямовцу», то есть нечто псевдодуховное, некий продукт, который легко будет усваиваться, приятно восприниматься и не потребует никаких жертв, никаких усилий, никаких стрессов. Этого-то Христос и не хочет. В этом-то его и обвиняют. — С.К.) Но ты вместо твердых основ для обольщения совести человеческой раз и навсегда — что сделал? Ты взял все, что есть неопределенного, гадательного, все, что не по силам людей, и потому вроде бы поступил, как тот, кто и не любит их вовсе. И это кто же? Ты, который пришел отдать за них жизнь. (Твердые основы для обольщения совести, для ее порабощения — вот что нужно для любой тирании. Жажда примитива, с одной стороны, способность этот примитив сконструировать — с другой, нужны не менее, чем тарелка супа для бедного. Это две стороны одной медали. Той, контуры которой уже вырисовываются из нашего демократического гуманистического тумана. Того самого, который «насылал», по словам Блока, хозяин великого инквизитора. Напомним, что об этом хозяине в конце говорит сам инквизитор. — С.К.) Мы с ним, а не с тобой, — заявляет он. Имея в виду под «ним» мудрого духа, вопрошавшего Христа в пустыне, иначе говоря, сатану. Того самого, о котором Блок несколькими десятилетиями позже напишет:
Создавая общество «ням-ням» и призывая его под «ням-нямист-скими» лозунгами к «ням-нямистской» свободе — двигали это общество к «ням-нямизму» нового рода, то есть к тирании, обольстившей совесть и давшей кусок хлеба. Конечно же, после того как демократический «ням-нямизм» пожрет все и окажется перед пустыми тарелками. Вот тут-то и придет инквизитор. А как он назовется — это вопрос другой. Была бы шея — хомут найдется. Конечно же новый и с красивыми побрякушками.
И если мы хотим что-то противопоставить в сегодняшней нашей жизни доктрине великого инквизитора, мы должны понять мощь и прельстительность этой доктрины именно сейчас и именно у нас. Здесь и сейчас она может реализовать себя во всей красе, создав бастион инквизиторства на нашей территории и распространяя далее это инквизиторство за пределы страны.
Приведенный выше фрагмент — это уже не просто потребительство, это доктрина теологии порабощения, доктрина, которой сегодня не может противостоять никакая светская философия.
ТЕОЛОГИИ ПОРАБОЩЕНИЯ МОЖЕТ БЫТЬ ПРОТИВОПОСТАВЛЕНА ТОЛЬКО ТЕОЛОГИЯ ЖЕ, И НИЧТО ДРУГОЕ. А значит, речь идет о построении не вообще каких бы то ни было моделей планетарного человечества, а мобилизационных проектов, в ходе которых человечество выработает, вспомнив и сконцентрировав свой негативный опыт, вспомнив и сконцентрировав опыт борьбы, — теологию борьбы за свободу, теологию освобождения, теологию мобилизации света на борьбу со всепоглощающей тьмой. Такова ситуация конца XX века. В этом суть глобального конфликта, заострившегося до предела. И то, что мы делаем, исходит из стремления разрешить это, противоречие. Если кто-то сделает это на иной основе, с более полной, более эффективной мобилизацией, мы будем это всячески приветствовать. Наше дело — обозначить проблему. И дать какие-то пути ее разрешения. Но главное — не допустить размягчающего, профанирующего, «ням-нямовского» подхода в тот момент, когда мобилизация необходима, как никогда ранее. Нет ничего хуже, чем отказ от борьбы, когда борьба необходима.
Часть 3. Гуманистический волюнтаризм
Сторонники этого направления настаивают на рыцарском, героическом служении неосуществимому идеалу. Это то, что Бертран Рассел определял понятием «защита наших идеалов против враждебной Вселенной». Сходное описывал Фолкнер, говоря о «стремлении нанести хоть крохотный шрам на лице Великого Ничто». Экзистенциализм называет сходное мировоззрение «мировоззрением борьбы без надежды на успех», а уже цитированный нами С.Франк называет то же самое «скорбным неверием».
Человек не верит в осуществление в мире высших ценностей, он пришел к убеждению, что эти ценности обречены на поражение, но они не перестали для него быть ценностями, и он не перестал отстаивать их, убедившись в этом. Налицо стойкий и рационально ничем не обоснованный, зачастую комический отказ подчиниться злым силам мирового бытия.
Более того, налицо готовность бороться с ними, сознавая в общем-то тщетность подобной борьбы. И образ Гамлета, нашедшего в себе силы перешагнуть через понимание всесилия зла и выйти с ним на борьбу, сегодня должен быть дорог нашему сердцу не меньше, а возможно, и больше, нежели образ наивного Дон Кихота, не сознающего масштабов зла и идущего на борьбу с ним, будучи уверен в том, что эта борьба увенчается успехом.
Однако здесь же возникает вопрос, что, собственно, отстаивает гамлетовский тип гуманизма? Или, точнее, мог ли бы он отстаивать свои ценности в борьбе со всесильным злом, если бы не было его встречи с Призраком своего отца? Мог ли бы он бросить вызов всему Эльсинору, не имея мистической поддержки, не найдя трансцендентных оснований своей решимости сражаться не на жизнь, а на смерть?
Таким образом, Гамлету даны определенные основания. Он получил потустороннюю весть. Он информирован о том, что отстаиваемые ценности имеют онтологические корни в бытии, коренятся в некой объективной, хотя и «тонкой» реальности. Мог ли бы он действовать тем же способом, коль скоро не получил бы вести от Призрака?
Ответ на это дается Шекспиром. Не Шекспиром-поэтом, а Шекспиром-философом, переживающим драму разочарования, сходную по масштабу с той, которую мы переживаем сегодня. Его ответ состоит в том, что Гамлет даже в условиях мистической связи и то ежеминутно теряет опору, и то готов к «соскальзыванию» на путь последовательного, чистого нигилизма, весьма знакомого нам по нынешней ситуации.
Волюнтаризм, при котором человек отстаивает ценности лишь по зову его сердца, вне зависимости от того, стоит ли за ними реальность, есть ли в них онтологическая сила, возможны ли они если не по эту, то по ту сторону нашей жизни, — лишен устойчивости. Точнее, он в той же мере устойчив, в какой устойчивы человеческие чувства, столь же произволен, сколь произвольны влечения человеческого сердца.
В сложившейся ситуации этого категорически недостаточно. Необходимы фундаменты, опорные точки. Необходима почва под ногами и звезды над головой. Пусть не в земном, не в эмпирическом плане, но где-то там отстаиваемые мною ценности должны существовать. И существовать должны безусловно, коль скоро мы хотим не художественного своеволия, не изнеженной декадентской прихоти, а рыцарской стойкости и суровости в отстаивании своих идеалов, коль скоро мы хотим хоть какого-то согласия между каким-то, пусть узким, кругом личностей в вопросе о том, что же именно они защищают.
Часть 4. Гуманистический гностицизм
Эта разновидность гуманизма базируется на том, что где-то далеко, возможно даже слишком далеко от тебя, есть такая сфера торжества Света. Есть Небесная Родина.
Силы, сконцентрированные в этой страшно далекой от нашей юдоли печали и зла трансцендентной сфере, являются носителями Всеблагости, но не всемогущества. Они лишены непосредственной власти над миром.
Такой тип веры, зародившийся на склоне античной эпохи, всегда привлекал людей, склонных к скептицизму и одновременно категорически не желающих отступать под натиском зла. Являясь, безусловно, более твердой опорой, нежели гуманистический волюнтаризм, такая вера без упования способна дать импульс категорической и безусловной стойкости отдельной человеческой личности перед лицом зла. Она может быть основой героической гибели. Она может породить «стойкого принца» или Гамлета. Да, это много, скажем мы. Но это не есть то, что может остановить лавинообразный поток тотального обрушения. Тому злу, которое готовится сегодня к очередной атаке, почти безразлично, будет ли отдельная личность «стойкой» перед его лицом или же она поддастся искушению. Это зло будет исходить из аксиомы, гласящей, что враг, который не сдается, должен быть уничтожен.
И гуманистический гностик будет сброшен «бульдозером» в один «котлован» с историческим оптимистом.
Поделиться книгой: