Помоги проекту - поделись книгой:
Врачи отделения, посовещавшись, сообразили, что это, пожалуй, неплохой выход. Пусть Лешка, раз не боится, шестую койку в шестой палате от настоящих больных постережет. Тем более за такого бугая можно и не опасаться — любому супостату отпор даст, в лоб закатает, Зверь там он или не Зверь!
Посмеялись даже.
Как решили — так и сделали. Максиму Николаевичу выдали из кассы взаимопомощи бутылку водки и, как самого дипломатичного, отправили улещивать вредного патологоанатома Костопарчева, чтоб вскрыл Пантелеймонова ответственно и без лишнего шума. Лешеньку оформили как больного на шестую койку шестой палаты в шестом отделении.
Остальные разошлись по своим маршрутам: кто отдежурил — домой ушел, кто на дежурство — в ординаторскую отправился, делами занимать.
Наступил вечер. Лешенька плотно поужинал больничной манной кашей — нарубался и за себя, и за всех больных из своей палаты, которые пока что только внутривенно пищу принимали, а до каши еще не довыздоровели. Лешка бы и больше смолотил, но больше не было.
Впрочем, и так неплохо. Закусил Лешенька манку двумя бутербродами с маслом, запил все горячим чаем, который слегка отдавал запаренным веником, но зато был сладкий-пресладкий, и — счастливо вздохнул.
Не то что в общаге — жрать нечего, кругом орут, вьетнамцы тухлую селедку жарят… Тут вон как тихо — люди кругом спокойные. Все на ладан дышат. И дышат-то тихо-о-онечко!
Аппарат искусственного дыхания, подключенный к больному на второй койке, уютно щелкал чем-то там и мигал в сумерках зелеными огоньками. Другой стоял у соседней стены, темный и неактивный — его, как знал Лешенька, подключить подключили, но еще не использовали. Не могли инструкцию как следует прочитать: агрегат был зарубежный, из самой Японии.
«Из самой Японии», — подумал Лешенька. Начал представлять себе эту далекую страну Японию и неприметно для самого себя уснул. Приснилось ему сущее непотребство: желтолицые и узкоглазые люди — вероятно, японцы — вкручивали мертвым уже больным в головы какие-то винтики и колесики, отчего мертвецы вдруг вставали и шли голые, синие, прямо с анатомических столов плясать куда-то на сцену. Как понял Лешка — демонстрировали успехи медицины. Только никого такие успехи почему-то не радовали, а наоборот, пугали. Скорее всего, потому, что восставшие от японской технологии мертвецы отрастили себе все, как один, длинные-предлинные хвосты с кисточкой на конце, как у львов. И пока плясали — кисточки лихо вертелись над их страшными пустыми лицами, а потом опускались на пол, издавая какой-то особо противный звук с металлическим привкусом: шварк-цварк… швар-цварк… И незаметно, незаметно, шажок за шажком всё приближались к беззащитно лежащему на шестой койке Лехе: мёртвые синегубые граждане с хвостами и хищный японец с зубчатой анатомической пилой для вскрытия. Глаз японца был прищурен и черен, и в нем не было совершенно никакого зрачка. Шварк-цварк…
Тем временем добросовестный Максим Николаевич сумел достигнуть желаемого: он таки уломал несговорчивого и вредного Костопарчева выполнить немедленно вскрытие покойного Пантелеймонова из шестой. Добился он этого изощренной хитростью своего ума и нечеловеческими усилиями: вместе с Костопарчевым выпил водки и пообещал присутствовать на процедуре вскрытия.
К моргу Максим Николаевич более-менее притерпелся еще в студенческие времена, но водку почти не пил. Поэтому, глядя на окровавленные руки патологоанатома, погруженные по локоть в разверстую грудь покойного, испытывал дурноту и сильное желание обняться с унитазом.
Самое обидное, что все муки были напрасны: Костопарчев, въедливо расковыряв труп умершего, ничего, кроме диагностированного в карте заболевания, не отыскал в нем нового. Хотя от диагностированного покойник так скоро умереть не мог — по-любому у него в запасе было еще лет на десять возможностей.
— Практически здоров! — констатировал патолог. — Хотя и помер.
Если б не окровавленный фартук, Костопарчев выглядел бы точной копией военкоматовского врача. Такая стойкая убежденность в диагнозе характерна именно для этих двух видов медиков — военкоматский врач на медкомиссии и патологоанатом в морге.
— Но отчего же он умре? — невнятно пробормотал заплетающимся языком Максим Николаевич.
— Умре он… А я скажу тебе — отчего умре! Хочешь на спор? — хитро прищурился Костопарчев. Он раздухарился от живого общения с живым человеком и от выпитой водки и залихватски смотрел теперь на мир.
Максим Николаевич согласно икнул.
Тогда Костопарчев скинул оставшиеся ненужными кишки Пантелеймонова в поганое ведро, кое-как затолкал разлезшиеся по столу внутренности покойника обратно в грудную клетку, заметал наскоро разрезы на груди и обошел вокруг стола, задумчиво почесывая подбородок. Примерно так чешутся все Гамлеты в сцене с Йориком. Но Костопарчев — это надо признать — во всем был оригинал. Своего Йорика — Пантелеймонова — он не только потрогал, подергал и порезал, он его еще и понюхал. Зачем-то подошел к голове и понюхал губы и волосы.
— Точняк! — сказал Костопарчев. — От удара скончался.
— Сердце? — не понял Максим Николаевич.
— Не, электричество! Вон, смотри — волос паленый, чуешь? Ты занюхни!
Максим Николаевич послушно занюхнул и почему-то протрезвел. («Когда пьешь — надо портянкой занюхивать», — вспомнились ему добрые советы отца, сельского фельдшера.)
И тут в голове умного ординатора и аспиранта что-то щелкнуло.
«Господи! Да это ж японский адский агрегат!»
Максим Николаевич в секунду вспомнил все. И понял. Даром что пьян.
Не теряя времени на слова, он неизвестно, к чему — возможно, просто в качестве необходимой подпорки для ослабленных водкой ног — ухватил за рукав Костопарчева и потащил из морга, к лифту, наверх, к себе, в шестое отделение… Костопарчев от такого обращения слегка офонарел, но, приняв это за дружеские объятия, не сопротивлялся, смотрел с любопытством на происходящее.
Аспирант летел на всех парах — коридоры, лампы, темные углы и заспанные медсестры мелькали перед пьяными глазами, словно кошмарный сон без передышки. Максим Николаевич бежал спасать Лешку, а также и многое другое, наверно, что просто не успел еще осознать: честь коллег-медиков, честь своего отделения, достоинство и добрую репутацию больницы, а заодно и разум всех суеверных людей на свете…
Уму непостижимо — как много может спасти один человек, если только есть у него на это святая решимость!
Максим Николаевич успел вовремя. Он влетел в шестую палату, уронив на пол Костопарчева как раз в тот момент, когда санитарка на полставки тетя Манёня макнула тряпку в ведро, не снимая ее со швабры и, слегка отжав от грязной воды, готовилась шваркнуть аккурат под японской техникой для спасения жизни. Заграничный агрегат этот был включен в систему питания, но, поскольку инструкцию так и не сумели прочитать толком, замотанный в полиэтилен, стоял до поры у стены.
Две недели назад, когда в нем пытался разобраться техник Валерий, Максим Николаевич четко вспомнил, как этот Валерий был недоволен хитроумной политикой «проклятых япошек», которые «так запрячут провода, что хрен разберешь — откуда чего втыкать! Вот где у него, зараза, заземление, а?!»
Неграмотная тетя Манёня своей шваркающей шваброй, очевидно, нащупала в агрегате заземление и подавала его своим шварканьем аккуратно на шестую кровать. А все кровати в больницах были тогда железные.
Так раскрылась позорная тайна шестой койки шестой палаты шестого отделения. А в какой именно больнице это было — лучше не знать. К чему? Самое главное, что марксизм-ленинизм в этой истории победил всякую мистику. Пока что. О чем нам и сообщал заранее ласковый прищур дедушки Ленина с портрета.
Равновесие
Вернулся из экспедиции и первым делом — в институт. Печальные новости: из плана выкинули все дальние поездки. Говорят, денег нет. В науке недофинансирование. Неизвестно, что дальше будет. Замдиректора бодрый, советует ездить на дачу. В Подмосковье, мол, тоже полно насекомых. Какое невежество! Тем более, что у меня нет никакой дачи.
Что ж… решил привести в порядок результаты предыдущих поездок. Не помню, куда задевал коробки с пластинчатоусыми
Странное происшествие: в институт ехал, как всегда, на троллейбусе. Какая-то женщина всю дорогу глядела на меня круглыми глазами. Как на знакомого. Похоже, ждала, что я к ней подойду. Чудно: с чего бы это?
Был в институте. Уборщица Антонина шарахнулась от меня, будто я у нее что-то украл. Странно. Может быть, не узнала? На вопрос о коробках с пластинчатоусыми
Утром в троллейбусе снова видел ту женщину. Вообще-то она молодая, почти девчонка. Лицо все в веснушках. Кого-то она мне напоминает? Забавная. Опять смотрела на меня во все глаза и, кажется, очень расстроилась. Не понимаю, почему мой вид ее так огорчает?
Сегодня ночью вспомнил, где могут быть жуки! Утром залез на антресоли и точно — нашел коробки с
В институте — новые слухи, один хуже другого. Говорят, зарплаты сотрудникам теперь повышать не будут. В связи с перестройкой экономика должна быть экономной, и потому все надбавки отменяются, премии тоже. Замдиректора всюду развесил плакаты про «ускорение». Сотрудники ворчат: «Ускорение за те же деньги», — но открыто никто не жалуется.
Уборщица Антонина уволилась. Со мной даже не попрощалась. И, кстати говоря, не вернула мне пять рублей, которые месяц назад занимала. Очень, очень странно. Совершенно на нее не похоже. Неужели я ее чем-то обидел?
Снова видел в троллейбусе рыжую девушку в веснушках. У нее удивительное лицо — такое приятное…
Не могу понять, почему она так печально на меня смотрит. Чего-то ждет от меня? Но чего? Все время кажется, что я ее где-то видел. Но где? Не могу сообразить. Или она на кого-то похожа? На кого?
Звонил Носков. Сплетничал. Сказал, что теперь, в связи с нехваткой наличности, на предприятиях зарплату будут выдавать продукцией. Сказал, что на фабрике игрушек в Монино зарплату сотрудникам выдали зайцами и мишками. А в Балабаново — спичками выдают.
В этом смысле у меня положение не очень: институт энтомологии! Утешаюсь тем, что есть люди, которым еще хуже придется при таких перспективах. Например, гляциологам, исследователям Арктики.
Гена Назаров со мной не здоровается. Не могу понять, в чем дело.
Со мной что-то не так?
Сегодня утром решил разобраться в происходящем.
Вышел, как обычно, утром на работу, сел в троллейбус, ту самую девушку отыскал. Подобрался к ней через толпу поближе и поздоровался.
Девушка покраснела и взглянула на меня с какой-то… надеждой, что ли? «Здравствуй, — отвечает, — Леша!»
— Я не Леша, — говорю, — я Миша.
Смотрит круглыми глазами. Не верит.
— Как же так может быть? Ездите тем же троллейбусом… Леша. Алексей Колесников, разве это не вы?
— Нет, — говорю, — отнюдь не я. Вернее, не он. В смысле… Я — это я. Спиридонов Михаил. Вот мое удостоверение. — Предъявил ей институтский пропуск в развернутом виде. — Пожалуйста, Михаил Спиридонов собственной персоной. Если настаиваете — могу и паспорт продемонстрировать, только он у меня дома.
Впервые я эту странную девушку вблизи разглядел. Глаза зеленые, волосы светлые, конопушки на курносом носу. И тут меня стукнуло: дейлефила!
А она смотрит на меня сердито, исподлобья.
— Ну-у-у, — говорит, — я бы на ваш паспорт все-таки взглянула. Для очистки совести…
Я говорю:
— Для очистки — это пожалуйста. Это сколько угодно! Давайте вечером после работы в кафе посидим? Вас как зовут?
— Оля, — говорит. Говорит: — Давайте.
Растерялась. Я и сам растерялся. Прям даже и не понял — как у меня лихости хватило так вот с девушкой в транспорте познакомиться и даже в кафе ее пригласить?
Хоть она и вылитый винный бражник, все-таки это ведь некоторое нахальство в кафе ее звать, что мне ну совсем не свойственно. Сам себе удивляюсь!
Да, ну и дела!..
Сначала о встрече. С Олей-бражником, как и договаривались, встретились вечером в кафе «Визит».
Очень она все же милая девушка. Розово-рыжее сияние. Бражник винный-невинный.
Показал ей свой паспорт. А она в ответ — фотографию. А на ней — кто бы мог подумать?! Сюрприз! Я сам. И Оля. На фоне качелей-каруселей в парке Горького.
Что это?! Как это?!
Пожимая плечами, Ольга рассказала загадочную историю: мол, полтора года назад, весной 1985 года, познакомилась с молодым парнем — которого, как он заявил, звали Алексей…
— В его паспорт я, конечно, не заглядывала. Мне это в голову не приходило… Хотя этой осенью наверняка бы пришло… Потому что, понимаешь, я так думаю… Мы почти каждый день виделись, и я… А главное — мои родители!.. Были уверены, что Леша сделает мне предложение.
— А ты?
— В смысле?
— Ты тоже этого ждала? — Не знаю почему, но, честно сказать, я огорчился. Получается, она из-за него расстраивалась все время. Из-за жениха. Еще бы! Конечно. Ведь кто я для нее? Ноль. Пустое место.
Но Ольга не согласилась.
— Да нет, — говорит. — Не знаю… Было в нем что-то странное… Время от времени Алексей исчезал — пропадал на месяц-два внезапно. Потом появляется… без особых извинений и объяснений — так, мол, работа… И все снова как раньше… Я, когда тебя увидела первый раз в троллейбусе, уверена была, что это он! И понять не могла — почему на этот раз ты — вернее, он!.. Слушай, а у тебя никаких братьев-близнецов нету?
Вот странная мысль!
— Конечно, нет! — говорю. А сам смотрю на снимок. В левом нижнем углу красными цифрами на нем дата автоматически проставлена: 24.07.1986. И тут я сообразил!..
— А ты можешь вспомнить, ну хотя бы примерно, когда Леша этот… исчезал? — спрашиваю Ольгу.
Я совершенно точно вспомнил, что как раз в июле 86-го был на Урале, в последней своей экспедиции! У меня ж билеты сохранились, и журнал экспедиционный.
Тут вот еще какое дело. Со вчерашнего вечера одна мыслишка у меня в голове засела…
Вчера вечером я наконец поговорил со своим соседом по дому и бывшим одноклассником Генкой Назаровым.
Поделиться книгой: