Помоги проекту - поделись книгой:
А следом за ней посыпались змеи — еще и еще.
Целый клубок черных извивающихся гадов копошился в детской ванночке, наслаждаясь водой, и расползался во все стороны по прохладному кафелю.
В одиннадцать часов ночи жители дома в Колобовском переулке все-таки вызвали эпидемстанцию. Звонили также и пожарным, и в милицию, и почему-то 04 — в газовую службу. Кто-то догадливый вызвал ветеринарку…
Каких только тайн не хранят городские стены! Каких кошмарных слухов не плодят московские обыватели!
Рассказывают, например, о крокодилах в канализации. Якобы некий частник — владелец парочки крокодилов — как-то нечаянно упустил обоих питомцев в канализацию (или нарочно туда их отправил, надеясь избавиться от прожорливых гадов). Но крокодилам в канализации чрезвычайно понравилось, они освоились там и даже размножились. Вот только люди кое-где в бассейнах и туалетах первых этажей стали пропадать.
Рассказывают также о гигантских черных тараканах, завезенных кем-то из Америки для охоты на их мелких, но исключительно плодовитых местных собратьев. Якобы это — особый способ выводить домашних тараканов, американское ноу-хау. По легенде, этим американским эмигрантам очень понравился климат московских квартир. Гигантские твари неимоверно расплодились в чьем-то гостеприимном доме — до того, что кирпичные стены стали крошиться под напором хитиновых тел.
Правда это или нет? Вот вопрос!
Не хочется никого пугать, но трагический случай с гадюками в Колобовском переулке — чистая правда. Случай объясняется до примитивности просто: ученая гадюка когда-то сбежала из цирка на Цветном бульваре. Она поселилась в вентиляции соседнего дома, прижилась, а вскоре вывела потомство…
Никаких призраков в доме по Колобовскому переулку не оказалось.
Но большой город — это большой город. Здесь все перемешано, переплетено, связано. Как сообщающиеся сосуды: большие возможности — большие опасности.
Кто знает, какие тайны хранят стены вашего дома?
Число зверя,
или дьявольская палата
Среди московских медиков бытует одна жутковатая история, но рассказывают ее в тесном профессиональном кругу — только своим.
Приключилась она, по слухам, в конце 70-х годов прошлого века в одной московской больнице, которая была на хорошем счету у начальства. Оборудования для этой больницы государство не жалело — медтехнику из-за границы поставляли, когда была возможность, за валюту.
И вот вдруг столкнулись медики в этой хорошей больнице с такой чертовщиной, что даже неловко сказать… Главврач, как лицо партийно уполномоченное, в особенно сложной ситуации оказался: меры принимать надо, а какие и к кому — понять невозможно! В большинстве своем советские медики были суровые материалисты. Но если вдруг чего — руководящие лица обязаны были поддерживать у персонала к вящей славе марксизма-ленинизма твердую веру в науку и силу разума. А как, спрашивается, поддерживать, если объективная действительность, что называется, пальцем тебе не в бровь, а в глаз?!
Одним словом, ситуация исключительно неловкая.
А получилось так: молодой врач шестого отделения общей реанимации и интенсивной терапии, Геннадий Алексеевич, впал в некоторое помрачение ума. Смущали его такие мысли, поделиться которыми с коллегами он уже около двух недель не решался.
Но вот как-то утром он услыхал в коридоре разговор двух медсестер. Женщины шушукались довольно громко — нельзя было не услышать.
— Сказано: число Зверя — шестьсот шестьдесят шесть… Понимаешь?! Шестая койка в шестой палате, шестое отделение.
— Точно! Точно. Светка мне тоже говорила: все там помирают. Ох ты!..
— Светка!.. Я тебе говорю: ни одного не выписали. Все в морге.
— Ох ты!.. Ох ты!!!
— А парнишка-то молоденький, всего пятнадцатый годок! Я его и пожалела: пристроила в коридорчике… Пока доктор ушел, уложила его. Пусть в коридорчике — так хоть жив останется, верно ж?!
— Верно, верно.
Тут тетки завздыхали, а при виде Геннадия Алексеевича переглянулись и замолкли.
Геннадий Алексеевич же сделал вид, что разговора никакого не слышал, а сам между тем мысленно облился хладным потом. Сделалось ему совершенно ясно, что шила в мешке уже не утаишь, и надо ему идти и сдаваться начальству со всеми своими дурными мыслями. А то вон уже побежали слухи, заработало радио «ОБС» (Одна Баба Сказала).
Нездоровые сенсации — вот как это называется-то! Ни ему, ни родному медицинскому заведению не на пользу. Только к кому ж идти?
Кому такое доверить можно? Желательно так, чтоб самого на смех не подняли: мол, молодой врач — недоучка. Не хочется опозориться перед коллегами. Припишут еще профнепригодность…
Надо же: шестьсот шестьдесят шесть, число Зверя! А что, если?..
Нет: срочно что-то делать, меры принимать, меры… И тут, как в омут головой, принял он решение: к заведующему! Заведующий, как человек пьющий, но партийный, сумеет в вопросе разобраться с правильной идеологической точки зрения. С другой стороны — не станет молодого специалиста в дурном свете перед сотрудниками выставлять. Не сможет — небось у мого рыло в пуху.
Не откладывая дела в долгий ящик, явился молодой врач в кабинет заведующего.
И для затравки выложил перед начальством статистику по 6-й палате ИТ (интенсивной терапии).
Всего в отделении было восемь палат. Каждый врач вел свои две палаты, окаянная же шестая была на попечении сразу двух врачей, один из которых, однако, находился сейчас в отпуске.
— Ну и чего это ты мне бумажки суешь? — вяло поинтересовался заведующий отделением — между прочим, доктор наук А. К. Жуков.
В подсунутой Геннадием Алексеевичем статистике получалось по цифрам, что каждый второй аккуратно в шестой палате помирает. Вместо того чтобы поправляться. Оно конечно, палата ИТ — это палата ИТ, это вам не грязелечебная физкультура. Но с другой стороны, безрадостные показатели палаты уж очень резко выделялись на фоне остального социалистического соревнования.
Доктор наук Жуков мрачно просмотрел цифры и перевел недоумевающий взгляд на молодого коллегу:
— Вот, значит, какие у нас дела… — протянул он. — Намекаешь, значит? В смысле, что не справляешься, да? Не можешь доглядеть за всеми, да? В том смысле, что у нас недоукомплектация, потому что Варька в декрет ушла осенью, Климович в отпуске, еще одного врача так и не подобрали взамен… И что?! Да я сам все знаю!
— Да я, Андрей Константинович, не то… Не это хотел! — взмолился молодой, специалист. Все-таки, когда заведующий расходится — остановить его нелегко. — У меня… другое… Сомнение у меня…
Это была неожиданная реплика.
Заведующий с интересом воззрился на Геннадия Алексеевича, будто ожидая, что «сомнение» прямо сейчас откуда-то из недр молодого коллеги выскочит и ощутимо материально проявится перед глазами. Впрочем, тут же ему пришла в голову другая, более опасная мысль, и он нахмурился.
— В чем? В чем сомнение? — спросил он, нервно поглядывая на портрет В. И. Ленина, хитро прищурившийся из-за спины молодого коллеги.
Геннадий Алексеевич заметил, как заведующий стрельнул глазами в Ильича, и гусиные пупырышки пробежали по его спине.
— Нет-нет!!! Я не в этом смысле! — воскликнул он и заторопился пояснить:
— Я… Вы понимаете, Андрей Константинович, какая неприятность… Кого ни положу у себя на шестую койку…
— Ну-у-у? — заинтересованно спросил заведующий. Неизвестно, что именно он жаждал услышать, но явно не то, что Геннадий Алексеевич собирался ему сообщить.
— …помирает! — объяснил врач. — Вот кого ни положишь — непременно помрет! И так уже вторую неделю. Представляете?!
— Не очень, — признался Жуков.
— Я тоже. Я просто не могу понять, в чем дело! Вот у меня списки. Посмотрите, вот…
Заведующий схватил протянутые дрожащей рукой бумаги:
— Козлов Антон Александрович, 21 лет, сепсис…
Кучкин Олег Васильевич, 43 лет, осложненный гипертонический криз…
Громушкин Лев Аркадьевич, 61 лет, прогрессирующая стенокардия…
В списке значилось всего девять персон.
— М-да. И что, значит… — заведующий покашлял. — …все?
— Все! — с отчаянием в голосе покаялся молодой врач. — Я ума не приложу — что с ними творится! Мрут буквально как мухи.
— Это странно, — после долгой паузы признал заведующий. Он еще раз изучил список, более внимательно.
— Вайдербург Марк Львович, 52 лет, печеночная недостаточность…
Маркин Олег Геннадьевич, 34 лет, ОТАР…[13]
Гингадзе Анзор Луарсабович, 41 лет, пневмония… Что-то я закономерности не улавливаю! Есть между ними хоть какое-то сходство?
— Они все умерли, — ответил Геннадий Алексеевич, вперив светлый опечаленный взор в лицо заведующего. — И лежали на шестой койке в шестой палате нашего шестого отделения.
— Ага.
— И ведь что особенно нехорошо: слухи уже пошли. По больнице, — голос молодого коллеги снизился почти до шепота. — Говорят, мол, вот — сатанинское число Зверя, 666…
— Елки зеленые! — возмутился заведующий. — Еще не хватало — до главного дойдет… Ладно. Сегодня у тебя там что?
— Два места свободные в палате.
— Хорошо. Кто у нас сегодня дежурит по отделению? Ага, я дежурю… Ну, и замечательно. Я лично пригляжу, чтоб никого туда не клали пока. Разбираться будем, Геннадий. Всё. Иди.
Геннадий Алексеевич ушел, облегченный душою. Его чрезвычайно радовало, что теперь груз тайны разделен между ним и заведующим, лицом ответственным во всех смыслах и даже партийным.
Андрей Константинович, напротив, совсем не радовался. Хотя это недолго его напрягало: когда врач дежурит, лелеять свое внутреннее «Я», разбирая эмоциональные состояния, ему недосуг. Впрочем, по той же самой причине он моментально забыл и весь разговор свой с Геннадием Алексеевичем. И когда вечером в отделение поступили пятеро новых больных, одного из них заведующий Жуков беззаботно устроил на шестой койке в шестой палате.
Фамилия больного была Пантелеймонов. Бедняга не дождался даже утренних процедур: к пяти утра он был уже мертв.
И тогда состоялся в кабинете заведующего «Большой Совет в Филях».
Взволнованный Жуков созвал всех сотрудников отделения и посвятил в суть происходящего. После чего призвал каждого из присутствующих коллег открыто высказать профессиональное мнение.
Но ни Елена Павловна Добродеева, врач, кандидат наук, ни Леонид Макарович, врач, доцент, ни Максим Николаевич, ординатор-аспирант, ни Лешенька Сомов, вольноошивающийся практикант с последнего курса медицинского училища, ни сам заведующий, ни тем более злосчастный Геннадий Алексеевич — никто не смог представить собранию мало-мальски непротиворечивую версию таинственного поведения пациентов шестой палаты, которые все, как один, уходили из жизни с шестой койки шестого отделения.
Глупости типа: «они отравились нашей больничной пищей» или «я говорил, что сквозняки провоцируют пневмонию у лежачих» были отметены сразу, строго опровергнутые фактами и холодным разумом.
Среди умерших больных ни один не пролежал более суток, а последний умерший даже и позавтракать не успел.
Просить вскрытия в большинстве случаев было поздно — родственники уже забрали тела из морга больницы.
Кстати сказать, в этом моменте обсуждения Геннадию Алексеевичу строго поставили на вид за то, что не сразу поделился своими сомнениями с коллегами.
— Мы здесь все одно дело делаем, — сурово подчеркнул заведующий. — А потому: кто, где и отчего помирает — все у нас должно быть открыто. Чтоб сразу знать. А не гадать тут, как бабки старые…
Геннадий Алексеевич каялся перед коллегами в проявленном малодушии и неверии в силы коллектива. И в качестве первого шага к открытости предложил:
— Давайте вскроем Пантелеймонова! Он единственный оставшийся у нас труп. Умер последним и пока еще в больничном морге…
Коллеги переглянулись.
— Не хотелось бы выносить сор из избы, — многозначительно крякнул доцент Леонид Макарович, старый и опытный врач.
— М-да… Костопарчев, — кивнули одновременно Елена Павловна и Максим Николаевич. Заведующий нахмурился. Эти четверо давно работали вместе и понимали друг друга с полуслова.
Лешеньке и Геннадию Алексеевичу, как людям недавним, пояснили: патологоанатом Костопарчев, делающий для отделения вскрытия, человек исключительно желчный и склочный. Возможно, что он такой склочный именно потому, что желчный, а может, и наоборот. Но дело в том, что просто так вскрывать тело умершего он не станет, потребует непременно особо мощный резон предъявить. Убедительный аргумент — чего ради ему, Костопарчеву, в этом мертвяке копаться? За зарплату, что ли?!
Циничный, въедливый и вредный Костопарчев может и главврачу на кого угодно донести, ему отношения с людьми портить — одно удовольствие. Его ж скукота заела с безответными покойниками.
Ну, а главврач — это главврач. Кто его знает, что ему в голову придет? Как-то не хочется связываться.
Спорили-рядили, ничего никак не могли надумать толкового.
Наконец, заведующий, как лицо партийное, рубанул воздух ладонью и решил поставить точки над Ё по-демократически, путем голосования:
— Кто за то, чтоб рискнуть и вскрыть Пантелеймонова?
Вверх взметнулись четыре руки. Леонид Макарович воздержался, а заведующий забыл, что тоже может голосовать, как член коллектива. Поэтому большинством в пять голосов решили все-таки подъехать как-нибудь на кривой козе к вредному Костопарчеву, чтобы он своей циничной рукой разобрался в причинах смерти Пантелеймонова.
— А пока там что — койку из палаты убрать! — предложил Геннадий Алексеевич. По неопытности. Но все так и ахнули: убрать! Видали?!
— Да за это… За это ж… А! — заведующий Жуков, не найдя слов, только рукой махнул на молодого несмышленыша. — Да даже в угол ее задвинуть я права не имею! У нас ведь знаешь, какой народ?! Только держись! Куда, скажут, койко-место народное затырил? Пайком больничным личный скот разводишь?! Неучтенные простыни из закромов родины себе на портки пустил?! Да даже если ногу у этой кровати сломать — тут же анонимки посыплются на меня, как на вредителя народного имущества. Нет. Этим путем мы не пойдем. Не можем, — сурово сказал парторг Жуков и честно глянул в глаза Ильича. В добром прищуре вождя со стены ему мерещилось некое печальное сочувствие.
И тут будущий медбрат, практикант Лешенька, подал разумный голос:
— А давайте я пока туда ляжу! Для коллектива я готов.
Все так и ахнули от Лешенькиной сознательности.
Лешенька был здоровенный бугай, бестолковый в смысле профессии, но далеко не дурак.
Сразу после практики Лешеньке предстояло сдавать сессию, а готовился он к экзаменам в общаге медучилища. Это вполне проблематичное занятие. Тут же, в отделении, сообразил Лешенька, ему будет и тихо (все больные в шестом — тихие лежачие), и сытно (все-таки на койко-место питание положено, а в общаге — нет), и к тому же — за подвиг разведчика в тылу дьявольской палаты врачи отделения его зауважают. А уж если он первым тайну раскроет — потом, может, в случае надобности из чувства благодарности коллеги ему справки в училище станут давать (поддельные, о болезни).
Вот как много выгод быстрый умом мечтатель Лешенька нащупал в этой ситуации.
Поделиться книгой: