Помоги проекту - поделись книгой:
— А говорят, что у вас что-то купить — не к добру? — почесав затылок и краснея, спросил журналист. — Примета будто такая. К несчастью у вас что-то купить.
— Говорят, — равнодушно кивнула Шмульфиха.
Кротов, пытаясь разговорить бабку, рассказал ей о гибели коллекционера Зимина, купившего у Шмульфихи грузинский средневековый рог для вина, и о Кате Штейн, лишившейся ноги после покупки лаковой китайской шкатулки у нее же; о Вилене Самохине, собирателе табачных трубок, и о паре-тройке других случаев, о которых он узнал в результате расследования.
— Ведь это все ваши покупатели! Вам их не жалко? — подначивая старуху, приставал журналист.
— Они излечились, — ответила та. Глаза ее теплились, как черное жерло остывшей печи. А голос был тоскливым и механически неживым.
— Излечились… от своей страсти? — подхватил журналист. Старуха не ответила.
— А зачем вы торгуете? Вы на что-то тратите свои деньги? На что? По вам не скажешь, что вы богаты. Это что — корыстолюбие, жадность?.. Зачем вы торгуете? Из любви к искусству? В чем ваш интерес? — цеплялся журналист. Шмульфиха взглянула на него; он отшатнулся.
— Старые вещи… Старые вещи.
— Что? Что вы… хотите этим сказать? — не понял журналист.
Но его слова улетели… в бабкину спину. Массивная и, на первый взгляд, неповоротливая, казавшаяся вечно заплесневелой глыбой, старуха Шмульф стремительно удалялась, бросив на прилавке весь свой мелочный товар — перламутровые пуговицы, ремень, несколько пряжек и крохотную голубую вазочку с птицами из набора старинной кукольной посуды.
Пораженный журналист рванулся было за старухой, но в рыночной толчее за три шага можно было потерять из виду даже родную мать! Старуха исчезла, затерявшись в обилии мужских и женских пальто неброских практичных расцветок.
Самое странное, что первым побуждением Ильи Кротова после исчезновения старухи было — схватить голубую кукольную вазочку… и убежать. Будто зачарованный, он протянул руку, но случайно зацепил взгляд какого-то старичка, алчно косившегося на товар Шмульфихи, раскиданный по газете поверх ящика. Этот понимающий взгляд, взгляд-соучастник остановил парня.
«Что я делаю?! — изумился он. — На черта мне кукольная вазочка? К тому же, это воровство! Я никогда ничего не украл и не собираюсь». Откуда-то со стороны ему померещился вздох и неживое механическое покряхтывание.
Журналист огляделся по сторонам. В голове шумело…
Пока Кротов приходил в себя, старичок, тот самый, что смотрел так понимающе, вожделенно заглядываясь на разложенный Шмульфихой товар, неожиданно подскочил, хищным движением свернул газету с ящика, сгреб все, что было там, кое-как, комком, затолкал добычу за пазуху, и шустро поковылял в сторону метро. Звякнули серебряные пряжки, и, выскользнув, покатилась на тротуар одинокая перламутровая пуговица.
Ошарашенный журналист встал как вкопанный, наблюдая за престарелым воришкой.
И сейчас же получил ответ на собственные каверзные вопросы о злодейских свойствах товаров старухи Шмульф. Ответ самый прямолинейный: счастливо удирающий с украденным барахлом старичок был на глазах у всех сбит рейсовым автобусом номер тридцать шесть возле самого края тротуара. Как убедились очевидцы — намертво.
«Старые вещи… Ее забавляли… Интересовали старые вещи, — думал журналист Кротов. Он чувствовал себя где-то на дне странного кошмара, будто бы унаследованного от прадедушки. — Старые вещи… Почему-то мне кажется, она говорила не о шмотках. Не о той ерунде, которую продавала. Иначе она не продавала бы, а покупала… Как эти ее клиенты-собиратели. Но сама Шмульфиха не болела этой болезнью. От которой, по ее словам, ее покупатели «излечились». Излечились, умерев? Искалечившись… Конечно, после случившихся с ними несчастий, их уже не интересуют никакие мелочи-погремушки. Их больше ничто не интересует, кроме жизни и смерти… Серьезные вещи. Старые вещи. Что же она имела в виду? Не понимаю».
Он не написал тогда статью. Нечто, с чем он столкнулся на Тишинском рынке, оказалось опасней и страшнее, чем он ожидал. Чем мог осмыслить, не повредив своему рассудочному мировоззрению.
Тема не по зубам, как говорят профессионалы.
И только спустя долгие годы, сделавшись значительно взрослее и мудрее, Илья Владимирович Кротов наконец догадался, о чем говорила ему старуха Шмульф.
Однажды ему попалось на глаза изречение какого-то древнего мудреца, утверждавшего, что самая старая вещь на земле — это душа человека.
Прочитав эти слова, журналист встрепенулся. Ему мгновенно припомнились черные глаза дьявольской старухи.
«Так она говорила о людских душах!.. Все эти замороченные страстями люди обладали душой. Считается, что душа человеческая бессмертна, переживает не одно рождение и воплощение, старится… Так вот какие старые вещи интересовали ее на барахолке!»
Как живые горели перед ним глаза Шмульфихи. Журналист Кротов почувствовал, что тоже горит, словно в лихорадке. Не ожидая подвоха, случайно, как играющий ребенок, он заглянул в бездну, в темный лик мирового Зла. Зачем? Не стоило этого делать.
Все тайны зла лежат на поверхности — близко к людскому сердцу.
После попытки взять у нее интервью старуха Шмульф исчезла с Тишинки.
А вскоре исчезла и сама Тишинка — блошка-толкучка-барахолка, заповедник азарта, рассадник жадности и вечного человеческого вожделения обладать даровым незаслуженным счастьем.
На смену прежней Тишинке пришли выставочные комплексы — куда более совершенная ловушка для чудаков. Теперь это называется арт-галереей, пассажем, выставкой-продажей…
А товар — то же барахло, каким торговали прежние Тишинские дельцы — на модном жаргоне называется теперь «винтаж». И стоит вдесятеро больше.
Теперь даже за вход на Ярмарку Старых Вещей приходится платить. Впрочем, как раз это, пожалуй, не удивляет… Чем реже товар — тем дороже его цена.
Шепот в стене
Люди склонны ценить старину, потому что это — история. Но в старинных зданиях, как известно, часто водятся призраки и всякая нечисть. Из чего тоже нередко получаются истории…
Колобовский переулок в Москве расположен чрезвычайно практично (если кому-то непременно нужна история). Запрятанный между Петровским бульваром и Петровкой, он подобен нервному узлу, связывающему различные части городского организма. Старые дома Колобовского переулка угнездились рядышком со Старым цирком на Цветном бульваре, знаменитой Петровкой, 38 и зданием бывшей женской пересыльной тюрьмы.
Одним словом, Колобовский переулок — это то самое, безусловно, историческое место, поселяясь в котором люди, казалось бы, должны быть готовы не только к неустройству излишне древнего коммунального хозяйства, но также и к встрече с нечистью.
Но к этому никто не бывает готов.
Осень 1976-го года выдалась необычно теплой. В старинном трехэтажном доме номер 27 по Колобовскому переулку еще не включили отопление, но железная крыша так нагревалась на солнце днем, что к вечеру в квартирах царила духота. Толстые кирпичные стены излишне ревностно хранили жар солнечного дня.
Жильцы распахивали форточки, забранные от комаров сетками, но это мало помогало. Наружный воздух, нагретый от пыльного городского асфальта, и воздух, нагретый внутри дома, просто взаимно обменивались запахами. Но движения эфира не получалось — ни ветерка, ни сквознячка.
Виктор Сергеевич Мукашев, 39 лет, проживающий в квартире номер 14 дома номер 27, встал в субботу пораньше, чтобы, наконец, отремонтировать потолок в кухне. Жена уже который месяц подзуживала и пилила его на этот счет. Раньше Виктор Сергеевич не подновлял потолок, отговариваясь бессмысленностью этой работы: крыша дома протекала, и желтушные пятна от протечек возникали снова и снова, как нехорошая застарелая болезнь.
Но этим летом ЖЭК починил крышу. Поэтому можно было наконец счистить старую штукатурку и заново побелить кухню.
Виктор Сергеевич, разумеется, жалел тратить законный выходной на ремонтные дела. Но против жены куда деваться?
Мукашев надеялся справиться с делом до полудня.
Накануне он одолжил у соседей из квартиры напротив стремянку, а брат еще в прошлую субботу привез ему специальную насадку на пылесос, с помощью которой можно было распылять жидкую побелку из банки, как из пульверизатора.
Умывшись и перекусив на скорую руку поджаренным хлебом с молоком, Виктор Сергеевич за пять минут соорудил себе шляпу из газеты — традиционный национальный головной убор домашнего ремонтника и, захватив мастерок, взгромоздился на стремянку.
Обшваркав инструментом один уголок над плитой (жена еще с вечера накрыла все в кухне полиэтиленом и газетами от пыли), Виктор Сергеевич заметил, что вентиляционная решетка на стене донельзя забита густой черной грязью.
— Японский городовой! — беззлобно констатировал Мукашев и спустился вниз. — И чем мы тут, в городе, дышим? — этот риторический вопрос он задал безмолвной кухонной стене, выкрашенной коричневой масляной краской.
Виктор Сергеевич заглянул в мойку, вынул оттуда кухонную тряпку, намочил теплой водой, слегка отжал и вновь полез наверх, надеясь просто стереть пыль с решетки.
Пыль казалась пушистой и невесомой, но на поверку оказалась прочно сцементирована жирными каплями оседающего в этом месте кухонного газа; мокрая тряпка не вытирала пыль, а прилипала к ней, приклеиваясь намертво к решетке.
Можно было попытаться оттереть решетку в горячей воде с порошком. Но для этого ее надо было снять. Открутить шурупы — еще полбеды. Края решетки были вмазаны в штукатурку.
Как это обычно случается, совершенно плевая на первый взгляд работенка моментально возносится до небес и превращается в серьезную проблему, стоит только проявить к ней повышенное внимание.
Сначала Виктор Сергеевич долго искал отвертку в ящике кухонного стола.
Пока не вспомнил, что все его отвертки были недавно убраны на антресоли женой. Потом он смазывал проржавевшие шурупы жидкостью ВД-40, чтобы резьба на этих древностях не сорвалась, когда он станет их откручивать…
Все это время в доме стояла обычная утренняя тишина. Впрочем, углубленный в свои занятия человек может и не замечать никаких звуков, если они не относятся к тому делу, на котором он сосредоточил все свои усилия.
Прошло не менее пяти минут, прежде чем возившийся с шурупами Мукашев осознал, что вентиляционная решетка слегка подрагивает — и не от движения его рук, а сама по себе. Что-то там, в глубине капитальной стены, шевелилось, шуршало, ворочалось.
— Мать честная! — воскликнул Виктор Сергеевич, услыхав этот звук. — Неужто стена осыпается?!
Оставив в покое шурупы, он ухватил решетку пальцами, просунув их через дырки внутрь, и подергал ее, ожидая, что оттуда посыплется мусор. И в этот момент его указательного пальца на правой руке коснулось что-то горячее и шершавое…
Движение было таким явственно осязаемым и неоспоримым, что Мукашев инстинктивно отдернул руки. За решеткой что-то зловеще зашуршало. Что-то возилось внутри стены, потревоженное и недовольное…
Измученная жарой, пенсионерка Елена Семеновна Миронова из квартиры 7 не смогла заснуть. В полпервого ночи женщина утомилась ворочаться в липких простынях и надумала попить воды.
Сев на краю горячей постели, Миронова нашарила под кроватью истрепанные домашние тапочки — когда-то они были очень нарядными, их ей подарила дочка.
Покряхтывая и вздыхая, пенсионерка кралась на кухню, стараясь ступать тихо, чтобы не беспокоить соседей снизу. При каждом шаге скрипели старые деревянные полы. Дом давненько требовал ремонта, но в ЖЭКе каждый год не находилось средств.
Елена Семеновна не зажгла свет в кухне — ей и без того все тут было знакомо. Она постояла перед раскрытой форточкой, надеясь, что, может быть, с улицы подует какой-нибудь шальной зефир. На всякий случай она даже придержала у горла халат — в жару так легко простудиться.
Но никакого зефира не было. Мертвая тишина стояла в доме и на улице. Крона древнего вяза с его пышной листвой, которая, словно во сне, постоянно дышала и шевелилась под окнами во дворе, — даже она теперь молчала, обессиленная, высушенная жарой.
Пенсионерка вздохнула, вытянула из шкафчика хрустальный стакан (он тоненько, жалобно звякнул) и тяжелыми шагами приблизилась к мойке. Протянула руку, чтобы повернуть кран с холодной водой, и вдруг… совсем близко, над ухом, услышала шепот — страшный, тяжелый, густой звук.
Что-то злобно ворочалось, шипело внутри стены. От неожиданности Елена Сергеевна шарахнулась в сторону, ударилась плечом о кухонный шкафчик и упала. Она расшибла голову о выступающую резную ножку буфета и потеряла сознание. Оттого и не почувствовала жгучего укола в правую руку — один, потом второй…
На руке остались красноватые пятнышки. Но это уже не имело значения для самой Елены Сергеевны. К утру пенсионерка была мертва.
К концу недели почти все жильцы дома номер 27 так или иначе столкнулись с пугающим феноменом: старый дом шуршал, шипел, и кто-то, видимо, подтачивая стены изнутри, ворочался в нем. А неожиданная смерть вполне еще здоровой и ничем не болевшей пенсионерки Мироновой вызвала самые нехорошие слухи.
Ее смерть сделалась предметом обсуждения в известном домовом дискуссионном клубе — на скамеечках возле третьего подъезда.
Древняя старушка из пятой квартиры, еще помнившая фамилию последнего владельца дома номер 27, предположила, что в доме пробудился и занялся местью дух домохозяина, сгинувшего в революцию.
— Крутояров вернулся, точно говорю! Он нехорошо помер. Вернулся живых стращать. Мстить будет всем, кто ему за имущество не платит, — убежденно прошамкала старуха и подозрительно вгляделась в старые стены дома.
— Да что вы такое несете, бабушка Клавдия! Это просто крысы в доме завелись. Надо санэпидемстанцию вызвать. Или тараканы завелись… В общем, травить надо, травить! — воскликнула молодая — без году неделя — пенсионерка Белова. Она была менее чувствительна к мистике, поскольку никакого шипения и ерзания в стенах своей квартиры еще не слышала.
— Какие же крысы в стенах? Крысы в подвале водятся! Да и были б то крысы или тараканы там — этих, сволочей, сразу видать. И жрут все и гадят, сволочи. И воняют, — разумно высказался местный алкоголик Шапкин. Он был еще трезв, и его выслушали внимательно.
— А как именно помер Крутояров? — спросил Игорек Шорохов, молодой парень из квартиры 16.
— А? Как помер? Повесился. На чердаке повесился, — ответила бабка с дореволюционной памятью.
— Ну и чего ему теперь шевелиться? Столько лет прошло! — легкомысленно воскликнул Игорек.
Все присутствовавшие почему-то вздохнули.
— Клад он тут в стенах замуровал. Люди говорили — большие миллионы. Сильно богатый был. Вот хочет теперь до них добраться.
— Я поняла! — воскликнула Леночка Тарасова, одинокая молодая мамаша, выгуливавшая своего четырехмесячного Димку в коляске. — У бывшего хозяина на том свете только теперь деньги кончились. Вот он и шипит.
Леночка захихикала. Крохотный Димка сосал кулачок и таращил светленькие глазки на маму. Услышав про хозяина, который шипит, Димка, неизвестно почему, вдруг скривился и захныкал.
— Ч-чч-чч! Ш-шш-шш! — зашипели на младенца все присутствовавшие женщины.
Димка был голоден и чувствовал неприятное посасывание в животе. Однако всеобщее громогласное шипение заставило его изумиться и на какое-то время замолчать.
— Ну, нам пора домой, кушаньки! — заявила Леночка и попрощалась с соседями.
— Смейся, смейся, молодка. Вон Миронова уже насмеялась, небось. И вы все… досмеетесь, — прошамкала бабка Клавдия. Но она говорила так тихо, что никто ее не услышал. Тем более — Леночка.
Маленькому Димке, как бы он ни плакал, не полагалось сразу есть. До еды он был вынужден принимать ежевечернюю ванну, рекомендуемую врачами поликлиники от младенческой потницы.
Пока Ленина мама тетешкала на руках внука Димку, пытаясь отвлечь малыша от плаксивого настроения, Леночка сполоснула детскую ванночку горячей водой с мылом, поставила на взрослую чугунную ванну прочную деревянную решетку, водрузила на нее Димкин водоем и наполнила теплой водой.
Ванная комната окуталась душным паром, кафель и белые крашеные стены покрылись капельками конденсированной влаги.
— Мам, давай! Готово! — крикнула Леночка в коридор, слегка приоткрыв дверь, чтоб тепло не вышло.
— Несу! — отозвалась бабушка и принесла распеленутого голенького Димку. Леночка засмеялась от удовольствия, увидав сына. Он уже не плакал, а с интересом ждал.
Крепкие мамины руки подняли его и осторожно опустили в воду до подбородка. Вода была теплая, но все же охлаждала кожу, и это было приятно. Димка загукал от удовольствия и попытался произнести речь, но только слюней напускал в свою ванночку.
— Фу, какой ты! — засмеялась Леночка, глядя на розового пухлого улыбающегося Димку. В ванной было тихо и слышно, как капала вода из плохо привернутого крана. Мягко поддерживая под плечики, молодая мама медленно возила сына по воде туда-сюда, вперед-назад, будто играя в лодочки. Оба умиленно смотрели друг на друга.
И тут в ванной раздался посторонний звук — явственное злобное шипение.
Леночка едва не утопила Димку, от неожиданности отпустив руки под водой. Лоб ее разом вспотел.
Шипение раздавалось где-то совсем близко.
Лена подняла голову и краем глаза заметила какую-то толстую черную веревку, просунутую сквозь вентиляционную решетку в потолке. Инстинкт не позволил размышлять: выхватив из воды Димку, она прижала к себе легкое младенческое тельце. Ноги напружинились, приготовившись бежать…
И она исполнила свое намерение: в тот момент, когда на то самое место, где только что находился розовый выпуклый животик ребенка, в теплую воду детской ванночки плюхнулась… гадюка.
Поделиться книгой: