Помоги проекту - поделись книгой:
— Смотрите, здесь руководитель экспедиции пишет, что, когда схрон был обнаружен, ефрейтор Гусев А. Д., рассматривая нацистский кинжал, не удержался и, вроде как желая проверить балансировку, метнул нож в ближайшее дерево. Ему повезло еще, этому ефрейтору, что он, во-первых, был не один, а во-вторых, на открытом месте. Он метнул нож в одну сторону, а нож… на лету развернулся, сменил направление с точностью до наоборот и наверняка вонзился бы в горло этому дурачку Гусеву, если б не быстрая реакция. Ефрейтор успел уклониться от удара, но все равно кинжал разрезал ему левую скулу и слегка задел ухо. Вольнонаемный Кравченко, увидав такое чудо, перепугался и чуть было не сбежал. Потом все же опомнился, помог раненому добраться до санчасти… Не верите?! Читайте! Вот тут все написано!
Ошарашенный Адашев внимательно посмотрел на Пашкова и действительно стал читать. А возбужденный, взволнованный Олег Владленович принялся расхаживать между стеллажами.
— Вот это да! Теперь только бы Шурка выздоровел… Знаете, у меня просто гора с плеч! Если бы не Шурка, пацан… Теперь ясно, что среди наших убийц нет! А то косились же все друг на друга, на меня.
Мысли Олега Владленовича, радостно взметнувшись, налезали одна на другую.
— Нет, но это же надо! Если б только не Шурка — я б считал, что это везение. Какой случай! Ведь все уверены же были, что это легенды. Враки, россказни дурачков!
— А что, про такой кинжал кто-то рассказывал? — осторожно спросил Адашев. — Я, конечно, не специалист, но…
— Ох! — скривился Олег Владленович. — Слушайте сюда. Основной задачей организации «Вервольф» была месть. Нацисты создали ее уже в конце войны, когда поражение публично никто не признавал — партия боролась с паникерами и тщательно прореживала свои ряды, отсеивая «слабовольных». За неверие в победу нациста могли и расстрелять. Но уже каждый чуял всеми фибрами души — от рядового солдата до верхушки Вермахта: дело пахнет керосином!
Именно тогда рейхсфюрер Гиммлер поручил обергруппенфюреру СС Гансу-Адольфу Прютцману сформировать на всех оккупированных территориях боевые отряды «Вервольфа», наделив их особыми полномочиями. И особым, специально для них разработанным, снаряжением… В нацистской Германии не жалели средств для победы, во всем и везде был свой смысл, символика и особенности. Вы знаете, например, что у каждой нацистской службы имелась особая униформа и холодное оружие? Даже служба егерей обзавелась красивыми кинжалами, а для офицеров подразделений СД и СС, для элиты — оружие строго регламентировалось, в соответствии с иерархией…
«Вервольф» означает «волк-оборотень». Лозунг бойца-вервольфа призывал: «Преврати ночь в день, а день в ночь!» Они должны были бить врага даже на завоеванных территориях, уничтожая хитростью, коварно притворяясь своими! Вы только представьте уровень человеконенавистничества Гитлера: убивать после проигрыша в войне. И эту бессмысленную бойню нацисты считали делом чести!
Хитрая немецкая наука изобрела для организации оборотней специальное вооружение. Тоже с символическим смыслом — оно могло верно служить своему владельцу, но в руках недруга оборачивалось против него же. Оно служило тому, кто знал его секрет. Случайных людей оно должно было убивать само.
Говорили, что внутрь кинжала немцы вставляли специальные полые трубки и заливали их ртутью. Не знаю, это надо исследовать… — Пашков приблизился к столу… но, среагировав на предупреждающее мычание Адашева, в руки кинжал не взял.
— Им можно безнаказанно резать и колоть противника с близкого расстояния. Но только не метать. Ни в коем случае! Жидкая ртуть переливается внутри трубок, нож стремительно меняет центр тяжести, и — обратите внимание, какое острое лезвие! — подобно бумерангу, летит назад — в сторону, противоположную той, откуда бросили.
Я так понимаю, Шурка Емельянов — а он пацан шустрый, — раскопал в коробке нож… Не знаю, зачем он туда полез, дуралей. От скуки, должно быть. Он и минуты спокойно не посидит! В общем, нашел и не удержался от соблазна. Решил кинуть разочек такой замечательный, взрослый настоящий ножик…
— Да, — согласился Адашев, невольно любуясь окровавленным орудием смерти. — Такой красавец. Сам в руки просится…
— Не надо! — вздрогнул Пашков. Он тоже, как зачарованный, стоял над кинжалом, глядя на волка. Глазки зверя злобно поблескивали.
— Но я обязан это забрать! — возразил Адашев. — И приобщить к делу. Это ж орудие преступления, как-никак! Иначе как я дело закрою?
— Но… как же…
— Не волнуйтесь, товарищ Пашков! Ножик этот фашистский никуда не денется. Следствие завершим — обратно в музей вернется. Будете исследовать в свое удовольствие.
— Но вы… Это же…
— Да, да. Со всеми предосторожностями! Можете не сомневаться. Как говорится: кто предупрежден, тот вооружен! Я знаю. — И, обернув кинжал пакетом, следователь Адашев сунул «вервольф» в карман.
— Ну, я пойду? До свидания, Олег Владленович!
Но больше они с Олегом Пашковым не свиделись.
Шура Емельянов вышел из больницы спустя две недели, с ним все обошлось, по счастью. Только небольшие шрамы остались, которые, как известно, украшают мужчину.
А вот капитан Адашев, как объяснили Пашкову в управлении, когда он, обеспокоенный, начал названивать и интересоваться, — погиб при исполнении от рук неизвестных мерзавцев.
Его зарезали насмерть на следующий день после того, как он забрал орудие преступления из запасника музея. Кинжал «вервольф» пропал. В милиции о кинжале ничего не знали и даже не поверили в его существование. Все попытки Пашкова объяснить и рассказать ведомство внутренних дел с негодованием отвергло. Оно и понятно. Единственное убедительное доказательство — сам кинжал — исчезло.
Поэтому только Пашков догадывался, кто виновен в этом «глухом» убийстве, так и не раскрытом, закопанном в пыльных архивах МВД навсегда.
Организацию «Вервольф» ликвидировали в 1946 году, но, как и многое в этой последней войне, она оставила чудовищные следы на земле даже и после своей смерти.
Старые вещи
Тишинский рынок… Он смотрелся анахронизмом уже в семидесятые годы. Унылые, облезлые деревянные прилавки под навесами — точь-в-точь торговые ряды средневековой Москвы или колхозный рынок где-нибудь в районном Забубенске. Это было, наверное, самое неподходящее соседство для авангардистского памятника из переплетенных букв.[12]
Но памятник поставили именно здесь. Таксисты обозвали его «татуированным членом», и он сделался местной достопримечательностью, дополнительным городским ориентиром. («Куда? На Тишинку? А, это к Члену? Лады, понял!»)
По московскому обычаю совмещать несовместимое, собирать и ассимилировать все случайное, мозаичное, в нечто искренне органичное, типично московское, они ужились; авангард и блошиный рынок старья долгие годы шли по жизни вместе.
И было в этом нечто символически-судьбоносное… Ибо — неисповедимы пути моды!
Тишинку обожали московские стиляги. Это они первыми освоили ее, проторили пути. Еженедельно московские модники и модницы прочесывали рынок в поисках добротных, хотя и вышедших из употребления вещиц. Солдатские шинели, пестрые галстуки, лаковые туфли на пуговицах, пиджаки с ватными плечами, бабушкины шали, шапки-пирожки из каракуля, лисьи шкурки со стеклянными глазками — все это покупалось за копейки, с восторгом переделывалось, перелицовывалось и выводилось в свет.
Обладатель новинки с запахом нафталина тешил самолюбие мыслью о том, что его вещица существует в единственном экземпляре, зато обошлась ему не в пример дешевле, нежели дизайнерское творение модного кутюрье.
Но даже восторги любителей моды не сравнятся с радостью какого-нибудь собирателя, сумевшего прикупить немецкий фарфоровый соусник XIX века или серебряный подстаканник времен Петра Третьего за несоизмеримые с реальной стоимостью предметов пять рублей. Подобное счастье просто неописуемо. Коллекционеры о такой удаче слагают легенды!
Затаившись в сердце Москвы, забившись в густое переплетение улиц и переулков, старая Тишинка — блошка, барахолка — долгие годы служила приманкой, соблазнительным талисманом, источником людского счастья…
А какие колоритные персонажи обитали здесь, создавая неповторимую атмосферу загадки, темного, хищного азарта, тайны и вечного поиска!
Пухлые забавные старички, невинные старушки с дореволюционным выговором — куклы, вынутые из сундука времени. Маргиналы всех мастей и родов: алкоголики, на продажу и нараспашку; хитроглазые шнырливые ханурики; толкачи, распродающие мелочи из своей доли где-то потыренного добра. Предприимчивая золотая молодежь из рядов валютных махинаторов и фарцовщиков, неожиданно для себя открывших новую рыночную нишу. Мастеровитые барахольщики, разнообразные «старье-берем»…
Но во всей этой пестряди особо выделялась фигура старухи Шмульф.
Ее помнит каждый, кто хоть однажды имел с нею дело.
Могучая седая старуха с мрачным лицом; грубые, почти мужские черты лица, словно топором вырубленные. Весной и осенью, зимой и летом она неизменно появлялась на Тишинке, одетая в одно и то же мужское пальто какого-то грязного цвета и бесформенные черные боты. Страшной молчаливой глыбой высилась старуха над обитателями рынка, занимая место в ряду самодеятельных продавцов, развернувших мелочную торговлю на импровизированных прилавках — деревянных ящиках, которые в советских магазинах именовали «тарой».
Не в пример другим торговцам, образующим тесный сплоченный клан тишинских завсегдатаев, старуха Шмульф не входила в конфиденции с коллегами. Многие сомневались, что «Шмульф» — ее настоящая фамилия. Никто не был с этой дамой накоротке.
Общаясь с покупателями, она обходилась скупыми жестами. Редко кто слышал ее голос. А вот глаза у старухи были поистине выразительны. Они пробирали до дрожи — черные как антрацит, живые, необъяснимо молодые, они полыхали из глубоких глазниц, обжигая прохожих.
Зловещей старухе хватало взгляда, чтобы отпугнуть, заставить отказаться от цены, выразить глубокое презрение и несогласие или, напротив, завораживающе согласиться… И тем самым утянуть за собой, по-ведьмачьи завлечь в бездну.
У старухи Шмульф не бывало неудач. У нее всегда отлично шла торговля. Все тишинские торговки и торгаши завидовали ей, боялись ее, распускали о ней дикие слухи.
— Почем? — Немолодая женщина, укутанная в теплый пуховый платок, останавливается у импровизированного прилавка. У женщины тусклый голос, скучные глаза. Пальцем в дырявой вязаной перчатке она указывает на мелочевку, разложенную на ящике. Женщину заинтересовал наперсток — обычный железный наперсток советского производства. В нем нет ровно ничего примечательного.
Но над ящиком высится суровая глыба старухи Шмульф. Голоса ее никто не слышит, а черные глаза горят как уголья.
— Двадцать копеек? Пятьдесят? — женщина в платке уже раскрыла сумочку; копаясь, разыскивает мелочь, чтоб забрать никчемушный наперсток.
Но рядом останавливается какой-то военный — подполковник в форменном темно-зеленом пальто. Он куда-то спешно шагал, размахивая руками, но неожиданно для самого себя притормозил рядом с ящиком-прилавком — вдруг, словно услышал команду.
— Так, что это у вас?
Странным, затуманенным взглядом мужчина обшаривает прилавок старухи Шмульф и по-военному скоро принимает решение:
— Мне вот это дайте!
Указав на наперсток, он вынимает из-за пазухи портмоне.
— Эй! Я была первая! — тусклая женщина в платке словно проснулась. Она горит возмущением и тычет рублевую купюру старухе Шмульф.
— Я была первая! Наперсток мой. Вот рубль!
Старуха Шмульф неподвижна как скала. Только глаза разгораются ярче.
— Это мое! Вот, бабушка, три рубля! — отрывисто командует подполковник и тоже протягивает деньги. Шмульфиха не реагирует и на эту купюру. Она вперяет свой колдовской взгляд в тусклую женщину, и под старухиным взглядом та распаляется.
— Какое нахальство! Я была первой!
— Здесь вам, гражданочка, рынок. А не сберкасса! — злобно гавкает военный. Он достает пятирублевку и сует старухе Шмульф. Одновременно плечом пытается оттереть упорную гражданочку.
— Да на что вам наперсток?! — изумляется тетка.
— Не ваше дело! Хочу купить — покупаю.
— Ах, так?! Вот, женщина, плачу десятку! — тетка в платке победоносно размахивает десяткой перед носом подполковника.
Десять рублей по тем временам — деньги немалые. Зарплата московской уборщицы или няни в детском саду — семьдесят рублей в месяц. На десятку можно купить не меньше трех бутылок водки или почти пять кило вареной колбасы (если найдешь, где продадут столько в одни руки).
Тетка уверена, что победила. Тем горше ее разочарование.
— Двадцать пять! — рявкает подполковник и тоже, прежде чем предъявить сиреневую двадцатипятирублевку старухе Шмульф, считает необходимым помахать купюрой перед носом противницы.
— Тридцать! — без запинки выкликает тетка. Ее дух не сломлен, но кошелек явно подвел. Это печальное обстоятельство написано на ее растерянном лице. Со злобным восторгом она решает биться до последнего, чтобы, по крайней мере, разорить, насколько удастся, своего врага. Между покупателями разгорается соревнование алчности — аукцион.
— Тридцать пять! Сорок! Сорок пять! — кричит баба, размахивая пустыми руками перед лицом оскорбившего ее нахала.
— Пятьдесят, — насмешливо глядя на упрямицу, чеканит военный.
Пятьдесят рублей — это ровно половина месячной зарплаты тетки в платке. Подавленная величием суммы, она внезапно приходит в себя и отступает. Она поднимает воротник обтрепанного пальто и часто моргает — как только что проснувшийся человек. Она торопится уйти, потому что не понимает, что с ней случилось…
Но точно так же не понимает этого и военный. Отсчитав пятьдесят рублей старухе Шмульф, он сует в карман покупку — абсолютно ненужный ему наперсток — и удаляется скорым шагом, так быстро, как будто его сносит порывом ветра. В его душе застыло торжествующее ощущение победы.
Пройдет много часов, прежде чем он осознает, насколько призрачна эта победа и что на самом деле она представляет собой: победу идиота на главном конкурсе идиотов.
…Старуха Шмульф прячет купюру в вытертый добела кожаный кошелек с шариками-зубцами и, защелкнув, опускает в карман. Ее глаза на мгновение тускнеют. Если кто-то что-то и понимает здесь, то только она.
За двадцать минут, проведенных на рынке, заработать пятьдесят рублей! Теперь можно две недели здесь не появляться. Если только не захочется еще… Темные глаза старухи Шмульф бесцеремонно обшаривают мир вокруг.
Это она, Шмульфиха, продала Ляле Беловой, молоденькой восемнадцатилетней девочке, дочке известного кинорежиссера, которую знал весь Тишинский рынок за пристрастие к оригинальным нарядам, фетровую шляпку с вуалью, расшитую гарусом, за фантастическую по тому времени сумму в двести рублей. Говорили, что шляпка принадлежала самой Изабелле Юрьевой — именно поэтому, мол, Лялечка и купила ее.
Но удивительную вещицу девушка поносила недолго — в ту же осень, когда состоялась роковая покупка, Лялечка неудачно забеременела и умерла при операции…
Потом был Коля Бутса — футбольный фанат. Он собирал советские и зарубежные марки на тему спорта. За марку с изображением Льва Яшина, которой не хватало в его коллекции, он заплатил Шмульфихе сто двадцать рублей и безвозмездно передал ей в собственность фарфоровую дрезденскую балерину XIX века. Наверное, он был невероятно счастлив, когда исполнилась его заветная мечта. Но вся удача, отпущенная Коле судьбой, на этом приобретении закончилась.
В тот же день Коля Бутса вывалился из окна четвертого этажа у себя в квартире и до конца жизни вел полусонное существование инвалида-колясочника с затуманенным рассудком, даже на четверть не осознающим, что творится вокруг него.
Зато его фарфоровая балерина в руках старухи Шмульф натворила еще больших бед. Красивая безделушка была продана за бешеные деньги полусумасшедшему коллекционеру с Ордынки. И это вызвало такую дикую зависть со стороны другого страстного собирателя, что соперники подрались и стычка едва не закончилась убийством.
А торговля старухи Шмульф процветала. Неважно, покупала она или продавала — старуха богатела на каждой сделке. Но зачем, к чему нужна была ей торговля?
Богатство никак не сказывалось на ней. Вообще никаких перемен: все так же являлась она на рынок в допотопном мужском пальто и невообразимых черных ботах, по-прежнему хмурая и молчаливая. Не худела и не толстела и не покупала себе места получше, чем в ящичном ряду. Какие выгоды имела она от своей торговли? Какой доход?
Тишинские завсегдатаи заметили: любая сделка со Шмульфихой делала людей счастливыми и несчастными одновременно. Как будто зловещая старуха торговала не вещами, а чем-то совсем иным. Какими-то инфернальными субстанциями.
Шептались, что старуха зарабатывает себе на жизнь в самом прямом смысле этих слов: живет, пока торгует. Как вампир, она питается эмоциями и страстями, которые на Тишинке кипят, как нигде в городе.
Она продает и покупает жизни. И сама давно продалась дьяволу…
В конце концов сделалось плохой приметой купить что-либо у старухи Шмульф. Завсегдатаи рынка как огня стали бояться ее; торговцы избегали ее соседства.
Но несчастные коллекционеры не принадлежат себе. Они руководствуются не разумом — их существом движет страсть, не менее жгучая, чем неразделенная любовь. Не менее дикая, чем алчность.
Страсть — одна из болезней, которая только тем и отличается, что в больницах ее не лечат.
Собиратели и попадались чаще всего на крючок к старухе Шмульф: повязанные своей страстью, они шли, как собачки на поводке — каждый за своей судьбой.
Однажды журналисту Илье Кротову попался в руки интересный материал об аферах в среде коллекционеров. Можно было написать громкую, общественно значимую статью с разоблачениями и бичеванием нравов — такие в те времена очень ценили; такие приносили славу и служили ступенькой в карьере.
Журналист погрузился в расследование и накопал массу неприятных вещей — начиная от личных склок между собирателями до фактов подделок, намеренных обманов, воровства и даже нескольких чудовищных убийств.
Где-то в середине отвратительного клубка всплыло; имя старухи Шмульф.
Каждый второй участник грязного дела был так или иначе связан с нею или ссылался на нее в своих показаниях. И все они боялись ее. Говоря о старухе, они не могли скрыть тот благоговейный иррациональный ужас, какой перед нею испытывали.
Журналист Кротов удивился и захотел пообщаться с инфернальной старухой — тишинской достопримечательностью.
Интервью состоялось. Неизвестно, какой стих нашел на Шмульфиху, но она, внимательно вглядевшись в энергичное лицо молодого журналиста, ответила на его вопросы.
Поделиться книгой: