Темная сторона Москвы

Все удивлялись соседству «Детского мира» и Лубянки. Действительно, выглядит странно.

Если только не принимать во внимание версию, согласно которой здание детского универмага с самого начала должно было служить прикрытием для иного строительства, особого, осуществленного тайно в государственных целях. К такой мысли подводят несколько различных фактов.

Послевоенные годы отмечены в истории как начало «холодной войны». Американцы в ходе Второй мировой продемонстрировали планете свое новое непобедимое оружие: ядерные удары по японским городам были произведены с целью запугать Советский Союз, только что выигравший войну с нацистской Германией.

Вся советская наука напряженно трудилась над созданием собственной бомбы и, конечно, над методами защиты. В рамках этой защиты был создан и так называемый проект «Метро-2».[11]

Удачное месторасположение детского универмага — вблизи от Кремля и здания КГБ (где, по некоторым косвенным сведениям, уже имелись мкогочисленные подземные ходы), рядом со станцией метро глубокого залегания (места, способного служить также и бомбоубежищем), и сам метод маскировки, типичный для приобретенного в войне инженерного опыта (наиболее ценные московские здания маскировали, разрисовывая фасады и крыши так, чтобы сверху они выглядели чем-то другим) — все это заставляло москвичей задумываться о как минимум двойном назначении этого красивейшего в Европе магазина детских товаров.

До сих пор в недрах Рунета циркулируют слухи о том, что в здании «Детского мира» якобы существовал один из глубинных лифтов «Метро-2», который вел не на подземные этажи самого универмага, а на станцию метро, размещенную ниже станции «Дзержинская». Там же, в магазине, находились секретные входы в подземелья Лубянки — ими пользовались в своих таинственных целях агенты КГБ.

Согласно легенде, «Метро-2» — это большая подземная сеть метро, бункеров, укрытий, оборонных заводов и ракетных шахт — целый город. Под землей живут люди — они работают на этих заводах, следят за состоянием ракет и бункеров. Большей частью военные и вольнонаемные граждане, которые дали подписку о неразглашении тайны.

Среди жителей подземелья — пропавшие дети и люди, которых когда-то похитило КГБ, и те, кто нечаянно заснул в метро и проснулся уже в подземном городе… С навсегда потерянной памятью.

Малыши, которые выросли под землей, и люди, потерявшие память, ничего не знают о верхнем мире — городе Москва. Они уверены, что Москва — это их мир, мир подземелья, темноты и каменных сводов. Ничего другого не существует.

Тайные входы в «Метро-2» строго охраняются и поныне… И тот, кто, пусть даже случайно, отыщет путь в секретный подземный город — взамен потеряет себя.

Не все загадки стоит разгадывать.

Вервольф

Исторический музей

Летом 1972 года, 16 мая, в среду, шестиклассник Шура Емельянов, как обычно, приехал на занятия историко-археологического кружка при Историческом музее в центре Москвы.

Шурке очень нравилось приходить в музей, когда тяжелые парадные двери закрывались перед посетителями и внутри можно было оставаться только сотрудникам, у кого имелся специальный пропуск.

У Шурки тоже был пропуск. Конечно, не солидная кожаная «корочка», как у взрослых работников музея, а просто сложенная пополам картонка без обложки. Но все-таки в Шуркином пропуске были и фотография, и печать на уголке — точь-в-точь, как на настоящей «корочке».

Документ придавал Шурке солидности. Чувствуя себя важной персоной, он прошел просторным вестибюлем музея по красным ковровым дорожкам, свернул по служебному коридору в помещения запасника, где проходили занятия кружка.

Сегодня Шурке повезло явиться сюда первым. Комната для занятий была открыта, но пуста. Наверное, руководитель кружка, Олег Владленович Пашков, куда-то вышел только что.

Шурка с упоением вдохнул знакомый сладковатый запах пыли и дерева. Ему всегда казалось, что это и есть дух настоящей истории, запах тайн и загадок.

В ожидании, пока начнется занятие, Шурка прошелся по комнате туда-сюда, прислушиваясь к тихому скрипу старинного паркета.

Почти все пространство в запаснике занимали стеллажи. Километры полок тянулись снизу доверху, занятые папками, рулонами, коробками, в которых хранились разные невостребованные исторические экспонаты и еще не разобранные находки различных экспедиций.

Прохаживаясь мимо стеллажей, Шурка разглядывал коробки и читал надписи. Каждая коробка была снабжена специальной каталожной карточкой, где отмечалось место, время проведения экспедиции и фамилия руководителя.

На одной потрепанной пожелтевшей коробке Шурка ярлычка не увидел. Непорядок. Очень странно. Может, отклеился? Шурка почесал затылок и решительно стащил коробку без надписей с полки.

Как он и думал, отклеившийся ярлычок обнаружился внутри. Стряхнув пыль с карточки, Шурка прочитал: «1947, УССР, Одесская область, Днестровский лиман, крепость. Саперная рота 16/47, нач. Корбут. П. А. «Поиск»».

Надпись эта вдруг взволновала Шурку. От слова «крепость» повеяло чем-то столь таинственным и притягательным, что он не удержался. Ничего страшного ведь не случится, если он, как участник археологического кружка, немножко покопается в старых находках. А вдруг там что-то важное лежит? Забыли случайно, оно и пылится без дела. Вместо того чтоб храниться в витрине экспозиции.

Шурке и в голову не могло прийти, что ему угрожает какая-то опасность!

Он начал обшаривать содержимое коробки из любопытства — ну-ка, что за находки откопала в крепости на Днестровском лимане рота под начальством П. А. Корбута?

Спустя двадцать минут, когда руководитель кружка Олег Владленович Пашков вошел в комнату вместе с двумя своими воспитанниками из числа старшеклассников, Шурка Емельянов лежал на полу, истекая кровью. У него было три глубоких резаных раны — на шее, руке и бедре. Он был без сознания.

Немедленно вызвали врача. По счастью, скорая приехала быстро.

Олег Владленович сам донес Шурку до машины и сел возле его носилок. Ребятам он объявил, что кружка сегодня не будет:

— Если кто явится — отправляйте всех по домам. Комнату немедленно закройте на ключ и отдайте его сторожу. И ничего в комнате не трогать! А то башку отверну, ясно?! — наказал он своим подопечным. Ребята, бледные и перепуганные, обещали.

По дороге в больницу Шурка пришел в себя. Его мучила странная слабость, все вокруг было каким-то нечетким и очень кружилась голова, но он увидел перед собой встревоженное лицо Олега Владленовича и, улыбнувшись ему, попытался объяснить, что с ним случилось.

— Волк! Это волк, Олег Владленович…

— Какой волк? Молчи! — кривясь от сочувствия, шептал Олег Владленович. Ему было стыдно, что он, здоровенный взрослый мужик, абсолютно цел, без единой царапины, а мальчишка, пацаненок, за которого он перед всем светом обязан отвечать, истекает кровью. Что ж такое могло случиться с ним в стенах музея?! Да к тому же когда внутри никого нет — только свои. Сейчас думать об этом не стоит — надо Шурку спасать. Но вторым планом в мыслях Олега Владленовича уже стучал металлический холодный молоточек: ЧП, ЧП!

Некая мрачная сторона жизни замаячила впереди как тень, грозя вот-вот выглянуть, высунуть свое мерзкое рыло из-под пелены обыденности.

«Волк… оборотень», — шептал Шурка и бледнел, угасал прямо на глазах.

— У него шок. Бредит, — вполголоса заметил фельдшер. — А может… собака напугала? Хотя в музее…

— Собака, волки, черти с рогами… Плевать мне сейчас на это! — взорвался Пашков. — Вы мне мальчишку спасите!

— Да вон больница уже, — испугался фельдшер. — Помогут. Чего вы?

Шурку положили в больницу Склифософского. Лучшие врачи-реаниматоры занялись его ранами.

Олегу Владленовичу трудно пришлось, когда он сказал, что не знает, откуда у мальчика взялись такие ножевые раны на теле. Что он, руководитель кружка, оставил своего подопечного одного в запаснике музея и не мог видеть, что с ним происходило в течение примерно получаса. Дежурный врач ничего не сказал Пашкову, но как-то брезгливо посмотрел на него.

— Вы в курсе, что я обязан известить милицию? — сухо спросил он и сделал знак медсестре.

Пашков затравленно глядел на врача. Он думал сейчас о том, что будет, если несчастный Шурка умрет. При этой мысли ему сделалось дурно.

— Да-да, конечно, — плохо понимая, о чем речь, согласился он. Нет, Шурка не должен умереть. Только не это! Сердобольная медсестра, увидав, как он побледнел, протянула ему ватку с нашатырным спиртом.

Тем временем Шурку положили под капельницу в палату интенсивной терапии. Он вновь потерял сознание, и ему назначили переливание крови. Олег Владленович дежурил в больнице до тех пор, пока не прибыли родители мальчика.

По факту ЧП завели уголовное дело. Следователь звонил Пашкову, обещал прийти в музей на днях, чтобы побеседовать со свидетелями и осмотреть место происшествия, но вот уже второй раз встреча отменялась. У капитана милиции, следователя Адашева, и без порезанных шестиклассников был завал на работе.

Шурка лежал в больнице, все еще в тяжелом состоянии. Его родители, ребята-кружковцы и начальство — все наседали на Пашкова, надеясь выяснить хоть какие-то подробности, понять, что произошло, но Олег Владленович ничего толком не мог им ответить. Он сам ничего не понимал.

Некоторое время спустя он решился: позвонил следователю и заявил, что больше ждать не может, что намерен осмотреть место происшествия сам. В конце концов, это его рабочее помещение, и дольше держать его на замке все равно невозможно.

В ответ на это следователь Адашев тяжело вздохнул и велел подождать еще полчаса: сейчас он сам подъедет.

— Не лезьте без меня. И возьмите перчатки на всякий случай.

Явился он, конечно, не через полчаса, а через час. Но Пашков был рад, что дело все-таки как-то двинулось. Он открыл запасник, и вместе они вошли в комнату.

Все здесь оставалось точно таким, как было в тот злосчастный вечер, 16 мая; кровь на полу, на том месте, где лежал без сознания Шурка, выразительно указывала, где именно случилось несчастье.

— Значит, здесь вы нашли мальчика. Угу. — Осматриваясь, следователь Адашев разговаривал как бы сам с собой, не глядя на Пашкова.

Олег Владленович мрачно кивнул.

Исторический, значит, кружок, — сказал Адашев. — А оружия-то, значит, не нашли… А это? Так и было?

С правой стороны комнаты, возле стеллажа, валялась перевернутая пожелтелая коробка.

— Не знаю. Это…

Шустрый капитан согнулся и поводил над коробкой пронзительным худым профилем, чтобы рассмотреть. Не касаясь находки руками.

— Как вы думаете, здесь кто-то был? Я имею в виду — кроме Шурки.

— Кружок у нас по средам в 18.30… Обычно я прихожу минут за пятнадцать, ребята некоторые уже к этому времени тоже подходят…

— Любят, значит, историю… А в тот раз?

— В тот раз меня позвали к телефону, замдиректора сама заскочила. Я пошел. Дверь оставил открытой — все равно в музее никого, кроме своих.

— А замдиректора? Осталась?

— Да нет, зачем? Мы с ней вместе пошли. Телефон в приемной, у директора. Она на свое место вернулась, она там сидит, в приемной.

— Угу…

— Я сторожа спрашивал уже: он у нас на воротах после шести вечера. Он сказал, точно не помнит, во сколько Шурка пришел, но, говорит, как обычно. Значит, немного раньше половины шестого. А двое ребят, наверное, уже после него явились — я с ними в коридоре встретился, когда шел из директорской.

— А сторож насчет них что говорит?

— Он точно не помнит, кто раньше, кто позже.

— У вас в музее журнала нет, посещения не отмечают?

— Для взрослых есть. А ребят не отмечают. Они ж не на работе…

— М-да… Ну, ладно. — Следователь подошел к кровавому пятну на полу и, кряхтя, опустился на коленки рядом с ним. Покрутив головой во все стороны, изогнувшись, заглянул под стеллаж, нависающий низко над полом.

— Черт, ничего не видно! И шея затекает, — выпрямившись, следователь вынул из кармана полиэтиленовый пакет, надел его на руку и, заняв снова крайне неудобную позу низкого старта, засунул руку в пакете под стеллаж.

— Угу. А вот и орудие преступления. Что это, как вы думаете, Олег Владленович? Нож или кинжал?

Пашков в изумлении уставился на предмет, который осторожно держал в руке следователь Адашев.

Вместе они подошли к письменному столу, приткнутому в уголке. Пашков зажег настольную лампу, расстелил первую попавшуюся карту изнанкой вверх, и следователь аккуратно выложил предмет из пакета.

Лезвие, испачканное в крови, побурело. Но пятна не портили впечатления; это было незаурядное и очень красивое орудие убийства: длиною чуть меньше мальчишеского локтя, изящный, но не тонкий, с широким лезвием — то ли нож, то ли кинжал. Черенок из светлой кости крепился на лезвии двумя винтами, посередине рукояти красовалась фигурная накладка из металла, изображающая что-то вроде волка, только какого-то странного…

— Волк. Только из шкуры вылез, — вполголоса произнес Адашев. Быстро взглянул на Пашкова и нагнулся к кинжалу, чтобы рассмотреть поближе. На верхушке черенка он заметил какие-то выпуклые буквы.

— Дабл В. Дважды…

Пашков тоже увидел буквы.

— Ох, нет! — сказал он. — Это не английский! Посмотрите на лезвии. Видите? Мелко? Werewolf.

— Вервольф? — повторил Адашев. — Хм. И что это значит?

— По-немецки «вервольф» — значит оборотень, — механически ответил Пашков. Шурка говорил об этом. Волк. Оборотень, Олег Владленович начинал смутно догадываться о том, что произошло.

Но, положа руку на сердце, честному научному сотруднику Исторического музея поверить в такие догадки было не менее трудно, чем в тайного убийцу среди своих коллег или ребят-кружковцев.

Пашков застыл посреди комнаты, вытаращив в пространство стеклянные пустые глаза.

Адашеву это не понравилось.

— Что это значит?! Товарищ Пашков! Говорите немедленно. Или мне придется вызвать бригаду и арестовать вас по подозрению…

— Погодите! — Олега Владленовича озарило. Он кинулся к валявшейся на полу коробке с ярлыком «1947 г….». — Здесь наверняка что-то должно быть! Отчет экспедиции… Описания…

— Это нельзя трогать! Возьмите, по крайней мере, перчатки! — засуетился Адашев. Пашков только отмахнулся.

— Неважно. Не в том суть! Вы сами сейчас поймете…

Он стремительно рылся, выкидывая из коробки какие-то свертки и предметы, уделяя внимание только истрепанным бумагам с пожелтевшими краями. И спустя пять минут лихорадочные поиски привели к желаемому результату.

— Вот! — торжествующе вскричал Пашков, махнув рукой капитану. — Смотрите! Читайте! Нет, я прочту…

И, не дожидаясь согласия, начал читать:

— «23 августа ефрейтор Гусев А. Д. и вольнонаемный Кравченко Д. П. нашли в северной стороне крепости, под стеной башни А, на участке АЕ-12 (точное место указано на плане, рис. 5) схрон команды «Вервольф», как и было донесено жителями деревни Лебяжино со слов захваченного ими фашистского прихвостня Коробчука Григория. Среди предметов, заложенных в схрон, были найдены: карта Одесской области, штабная немецкая, масштаб 200 000:20 (передано представителю СМЕРШ по району, Вороненкову И. Е.), котелок алюминиевый, фляга, консервы…» ну, это не интересно!

А, вот! «Кинжал специальный «вервольф» бойцов подразделения «Вервольф»…» Так, так, так… — Пашков остановился, пробежал по строчкам глазами и торжествующе ткнул пальцем в бумагу. — Точно! Я так и думал!

— Что вы думали? — озадаченно спросил Адашев. Он все еще ничего не понимал.