Помоги проекту - поделись книгой:
— Да на, смотри! — Парень акт о смерти из кармана вытягивает и таксисту под нос. — Вот заключение. В ресторане еще от инфаркта умер. Я ж его сюда в крематорий вез. Морги у вас в Москве тесные — нигде моего Федю не брали. Я и хотел его в урну кремировать, чтоб потом до Владика без помех довезти.
Тут таксисту еще хуже поплохело: зря это он, оказывается, покойника-то трепал. Прямо вандал какой-то, зверь-изверг, а не таксист, муж и отец.
От сильных чувств и признался:
— Я его, говорит, Федю твоего, будил… Денег просил. Слишком интенсивно. Вот и приложил нечаянно об асфальт. Так я ж думал, что он живой!!! Сгрузил его после… тут. Где-то в овраге…
— Эх, и сволота, — морячок только плюнул. — Ладно, дядя. Пойдем Федю моего искать. Найдем — похороним честь по чести. Вину искупим. Я, конечно, тоже хорош — не доглядел.
Вылезли оба из машины и разошлись в разные стороны вдоль шоссе — мертвого Федю искать. А уж время за полночь. Одно хорошо: ночи летом светлые в Москве. Темнота кругом, но не совсем чтоб глаз выколи, а кое-что видно, если приглядеться.
Долго лазил морячок по оврагам, листву разгребал, шарил на ощупь. Тихо все, пусто. Кресты на могилках чернеют. Вымотался моряк, продрог от ночной сырости. Стали ему в голову разные нехорошие мысли закрадываться про всякие духи-призраки, про месть мертвецов и прочее, от чего кровь в жилах стынет. Махнул он на все рукой и решил: «Ладно, надо возвращаться. Утро вечера мудренее. Завтра по светлому снова сюда приеду, отыщу друга Федю и похороню его как следует. Нехорошо оно, конечно, вышло, да что поделаешь!»
Пошел назад, а машины нет нигде! Туда-сюда метнулся — нет машины. Что ж это, думает несчастный моряк, неужели бросил меня здесь таксист-мерзавец?!
Вдруг вдалеке ветка хрустнула. Моряк вздрогнул, глянул в ту сторону: какой-то темный силуэт у обочины. В канаву заполз, спрятался, только горб наружу торчит…
Мурашки тут же россыпью по позвоночнику побежали: моряк хладным потом облился при мысли, что он тут один на один с каким-то непонятным чудовищем. Но расхрабрился, сделал пару шагов навстречу — чтобы понять, кто это там прячется. Пригляделся: фу ты, черт! Да это ж машина! Точно, она, «Волга».
Стоит темная, без фар, без габаритов. И за баранкой никого. Странно.
«Удивительно, какой упорный таксист попался, — подумал моряк. — Все еще ищет Федю. Ну, пусть. Известно: кто клал — того и клад. А меня уж ноги не держат, такой день выдался тяжелый. Да и ночь не лучше… Посплю-ка я, пожалуй, тут, на заднем сиденье. Все равно ждать — без шофера-то не уеду».
Влез в машину, прилег на заднем сиденье и глаза прикрыл.
Вдруг сквозь сон чувствует — поехала машина.
Открывает глаза — за рулем по-прежнему никого. И мотора совсем не слышно — только шины шелестят. Как во сне, катится чертова колымага сама по себе — скрип-скрип и аккуратно так — к кладбищу подруливает… Ворота распахиваются, словно от ветра.
Что за наваждение? Моряк на заднем сиденье все руки себе исщипал в надежде проснуться.
Но от настоящего кошмара проснуться нельзя. Пронзило его страшное подозрение: не друг ли это его, Федя? Голос сразу осип, провалился куда-то. Еле выговорил:
— Федор? Это ты?
В ответ — тишина. Только всунулась в окно рука, в кладбищенской земле по локоть, и в баранку «Волги» вцепилась!
Моряк чуть дуба на месте не врезал.
Сердце у него в горле колотится, вжался в сиденье, словно примерз… Так и не мог пошевелиться. Но машина от кладбища все же отъехала и тишком-тишком до какого-то придорожного ларька добралась.
Завидев в том свое спасение, моряк, ухватился за ручку двери, дернул, что было сил, на дорогу шмякнулся задом, вскочил и дунул до самого метро без памяти, не оглядываясь. Не чуял, как и до гостиницы добрался, и спать лег. Сутки спал, пока весь хмель из дурной головы не вышел.
А дело-то, по правде, объяснялось просто: моряк в темноте машины перепутал.
Таксист-изверг поискал было Федю по оврагам и опомнился. Подумал: «И без того уже страху натерпелся. Еще ночью по кладбищу рыскать — сил моих на это уже нет. Поеду-ка домой. А то в жизнь с мертвяками этими не развяжешься». Плюнул на потерянные за поездку деньги, сел себе за баранку и был таков.
Но за то время у кладбища еще один какой-то «волжский бурлачок» встал. Проездом поломался, как на грех. Не мог завестись. Вот и толкал машину своим ходом до самого шоссе. А нечаянного пассажира в темноте проглядел, не заметил. Но это что ж? Бывают ошибки и почище того…
Проснулся морячок на следующий день только к вечеру. Голова с похмелья трещит, знобит после ночных похождений. Но хуже всего, конечно, муки совести:
— И как же это я Федю бросил? Эх, эх…
Сидит, чуть не плачет от стыда.
И тут вдруг с соседней койки укоризненный хрип:
— Да уж, Колян! Это ты точно неправ. И главное — где бросил?! На кладбище!!! Так тебя и разэтак, фраер, через колено!
Неописуемы в данной ситуации чувства бедного Коляна: он едва рассудка не лишился. Что говорить? Известно: врачебные ошибки дорого обходятся людям.
Впрочем, при более неудачных обстоятельствах они могли бы обойтись морячкам еще дороже.
Очень уж торопился давешний фельдшер со скорой. К тому же духота, жара, год солнечной активности. В общем, неправильно медик смерть констатировал, напрасно акт о смерти составил. А Федя, таксистом побитый, в овраге отлежался, алкогольная отрава из него на кладбище выветрилась… И к вечеру вернулся он в гостиницу живой и невредимый.
Колян ему все-таки обрадовался. Но потом. Попозже. Когда отошел от испуга.
А еще позже — надолго в тоску впал. Вспомнил, как пристраивал друга Федю по моргам, как в крематорий его вез… Упорство — хорошая черта. Но, если вдуматься — уж больно много ответственности налагает на человека.
Потерянные дети[9]
Странные слухи ходили о знаменитом на весь Советский Союз столичном магазине «Детский мир».
Это был единственный в стране магазин, который почему-то строили метростроевцы.[10]
Величественное здание, самый большой по тем временам универмаг в Европе занимал ни много ни мало — целый городской квартал, вписанный в границы нынешних Лубянской площади, Театрального проезда, улиц Рождественка и Пушечная.
Когда-то здесь находились торговые ряды и здание Лубянского пассажа.
Советские строители отчасти воспользовались наследием старины: магазин возвели на месте прежних фундаментов и сводчатых подвалов пассажа — над станцией метро глубокого залегания «Дзержинская» (сейчас — «Лубянка»).
И, подчеркивая особый столичный шик, это был единственный магазин в стране со своим отдельным входом в метро.
Магазин построили в рекордно короткие три года, впервые открыв его для публики 6 июня 1957 года.
Московские старожилы удивлялись соседству радостного «Детского мира» со зловещей Лубянкой (так именовали главное здание КГБ). Соседство и впрямь выглядело дико.
Дети же, входя в волшебное царство игрушек, ни о чем таком не задумывались. «Детский мир» был для них настоящей Страной Чудес, фантастическим миром счастливого детства.
Те, кто побывал там ребенком, надолго запомнили восхищение и страстный азарт приобретателя: «Неужели ЭТО может быть моим? Неужели ЭТО вообще МОЖЕТ БЫТЬ?!»
Весь нижний этаж — ярко украшенный внутренний световой дворик на месте бывшего пассажа — был заполнен игрушками. Был там громадный плюшевый медведь в человеческий рост, потрясающей красоты фарфоровые куклы, макеты кораблей и автомобили, огни и гирлянды, музыка и карусель…
У любого ребенка разбегались глаза и перехватывало дыхание при виде такого чуда. Да и родители, потрясенные сказочным изобилием, замирали от восторга.
Советские люди не были избалованы потребительским счастьем. Многие все еще недоедали, привыкнув к экономии на грани голода в войну и послевоенное время.
«Детский мир» сделался столичной диковиной — сюда, как в тайную пещеру Али-Бабы, жаждали заглянуть все советские люди, приезжавшие в Москву со всех концов СССР. Сходить в «Детский мир» и полюбоваться на его сокровища — это было настоящее приключение, путешествие в сказку.
Но не у всех сказок счастливый финал.
Николай Филимонович Репнин попал в «Детский мир» впервые в возрасте двух с половиною лет, в феврале 1963 года, вместе с мамой и сестрой Катей. Катя была старше брата всего лишь на четыре года, но в их положении имелась существенная разница: сестра разговаривала, как взрослая, почти не делая ошибок, а маленький Коленька все еще обходился двусложным «гульканьем» и отчаянными жестами — особенно когда сердился, чувствуя, что большие его не понимают.
Они приехали в «Детский мир» из подмосковной Балашихи, потому что приближался Катин день рождения.
Мама обещала купить ей к этому дню черные лаковые туфельки — такое чудо привозили в Союз из Чехословакии и продавали только здесь.
Если повезет, если туфельки будут, и подойдет размер, и хватит денег, и они отстоят очередь, где заняли место два часа назад — у Кати будут такие туфельки. И вся школа будет любоваться обновкой и завидовать ей!
Катя думала о лаковых туфельках из искусственной кожи с куда большим волнением, чем Золушка о хрустальных башмачках. Ведь у Золушки был еще принц, фея, карета и масса других вещей, о которых она могла подумать или помечтать.
А у Кати мечта была только одна: заветные туфельки.
И ради них она была готова страдать — стоять в очереди вместе с мамой. В очереди, которая винтом вилась по лестнице с первого до третьего этажа, и конца которой не было видно.
Каждые полчаса в очереди проводили перекличку. На ладонях писали номера и, если кто-то отлучался, номера переписывали: таким образом, несколько счастливчиков продвигались на пару ступенек вверх, в жар и духоту верхнего этажа…
Маленький Коля скоро утомился и стал проситься на руки к матери. Мама, раскрасневшаяся, с растрепавшимся на затылке узлом темных волос, стояла и придерживала ногой тяжелые сумки с покупками, которые она опустила на выщербленные ступеньки лестницы. Мимо очереди протискивались люди, пробираясь в другие отделы на верхних этажах магазина. Маму и Катю толкали, и сумки все время приходилось подхватывать еще и руками, чтобы никто не спихнул их нечаянно с лестницы.
Коля ныл, мама вздыхала и пыталась разговорами отвлечь сына, а Катя терпела, стиснув зубы и молча глядя перед собой.
Прошел час. Они подвинулись только на один лестничный пролет, застряв на марше между первым и вторым этажами.
С того места, где они теперь стояли, открывался вид вниз на огромный зал с игрушками.
Мама взяла Колю на руки и, чтобы развлечь его, стала показывать:
— Смотри, какой мишка! А вон, гляди, самолетик!
Это было опрометчиво: Коленька тут же захотел увидеть игрушечные чудеса поближе. Он смертельно скучал в очереди, ему давно не терпелось заняться настоящим делом: побегать, попрыгать, подергать за лапу медведя, залезть на карусель. Он хныкал и вертелся у мамы на руках.
— Ох, детишки маются, — неопределенно посочувствовала маме какая-то тетка в мужском пиджаке. — Погулять бы им!
— Катюш, может, пройдетесь с Коленькой? — предложила мама. Она устала держать сына на руках, но еще больше ей было жалко детей. Стоять столько времени на ногах для малышей — не шутка!
— А очередь? — строго спросила Катя.
— Ничего, я постою. А вы походите тут, посмотрите! Проветритесь.
Катя взглянула на маму и улыбнулась.
— Ладно. Мы недолго.
Мама поставила Колю на широкую ступеньку лестницы и велела ему:
— Слушайся сестру.
Коля заулыбался и схватил сестрину руку своей потной ладошкой. Со старшей сестренкой его часто отпускали вдвоем, и он знал, что Катя для него вроде как младшая мама.
— Ну, смотрите, не заблудитесь!
Катя, тоненькая и серьезная, осторожно начала спускаться, ведя за руку младшего брата. Он радостно гулькал, топая вниз по ступенькам.
Этот последний миг, когда мама видела своих детей вместе, запомнился ей на всю жизнь. После видение это часто преследовало ее — серьезная Катя и розовощекий улыбающийся Коля, они держатся за руки.
А потом поворачиваются и спускаются по лестнице — ступенька за ступенькой… Мать протягивает к ним руки, пытается остановить или закричать, но голоса нет, пропал. Дети уходят, спускаются все ниже — куда-то под землю, где пышет адское пламя.
Ей столько раз снился этот кошмар. Она поседела раньше срока, каждую ночь просыпаясь от отчаянного крика и бессильных слез.
Спустя два часа после их ухода она услышала по радио объявление: «Потерялся мальчик. Около двух лет, глаза голубые, волосы светлые. Одет в клетчатую рубашку, зеленые шорты и коричневые сандалии. Родителей просят подойти к кассе первой секции».
К этому времени она уже обегала весь первый этаж, обошла второй, опросила всех в очереди — не видели ли они девочку с косами и двухлетнего мальчика? Может быть, пока она разыскивала их внизу, Катя с братом вернулись искать ее в очереди? Обезумев от волнения, мать металась между первым и вторым этажами, не зная уже — куда идти и где искать детей.
Сумки она оставила в очереди сердобольной тетке, но боялась, что лицо этой тетки ей не удастся вспомнить. Перед глазами все плыло.
К счастью, радио делало объявления так громко, что его нельзя было не услышать.
Получив в руки Коленьку, испуганного и зареванного, мать с рыданием прижала его к груди и сердечная боль хоть немного, но утихла.
Но где же Катя? Маленький Коля, если и знал, куда подевалась его сестра, не мог объяснить этого взрослым. Когда его нашли, он был так напутан, что дрожал и, захлебываясь от слез, путал даже те звуки и слова, которые обычно выговаривал правильно.
Он был слишком мал, чтоб объяснить что-то толком.
Вещи, которые врезались в детскую память Николая Репнина, остались отрывочными воспоминаниями и даже спустя много лет так и не сложились в ясное понимание происшедшего. Больше всего это походило на переводные картинки — тусклые поначалу, они вспыхивали яркими красками и расцвечивались эмоциями, когда он пытался вспоминать, найти в них смысл. Но картинки эти оставались разрозненными и никак не связывались друг с другом.
Часто так выглядят события на грани сна и реальности, когда фантазия неотделима от того, что представало глазам наяву. Никаких разумных выводов на столь шаткой основе сделать не удалось.
Закрывая глаза, Николай Филимонович мог увидеть маленького себя и Катю — высокую, большую и строгую. Вокруг много людей, но он держится за руку сестры, и ему не страшно, только скучно… Потом они вместе смотрят игрушки — много-много игрушек. Но Катя все время тянет его куда-то, а он не может оторваться от красивой лошадки-качалки.
Он качается на лошадке, смеется, а Катя смотрит на него сверху, потом куда-то в сторону…
Ему страшно хочется в туалет, и он ноет, ноет и тащит Катю за руку… А Катя говорит: «Нет, пойдем, я тебе мишку покажу» — «Не хочу мишку! Не хочу!» — «Ну, пойдем, только разик… Там куколка, смотри какая…»
И тут Катя отодвинула мишку, залезла прямо на полку с куклами, а там оказалась дверца. Она приоткрылась, и оттуда выглянул маленький человечек в шляпе — крохотный, с рыжими волосами. «Иди сюда», — позвала Катя. И неожиданно провалилась куда-то в темноту… Он слышал ее крик и видел, как тянулись Катины руки, чтобы схватить что-то, они шевелились… А рыжий человечек в шляпе захлопнул дверцу, вылез и стал расти, расти… Он вырос и стал таким большим, что его голова уперлась в потолок. «Ты потерялся? — спросил рыжий в шляпе. — Пойдем, я отведу тебя». Нет! Нет! Не хочу!!! Страх, ужас и слезы. Больше Николай Филимонович Репнин не помнил ничего из своего приключения в «Детском мире». А Катю с тех пор никто никогда не видел. Ее не нашли.
Поделиться книгой: