Оказывается, на войне можно зарабатывать, причем неплохо.

Сфера строительной деятельности являлась лишь удобной маскировкой, своеобразной крышей, под сенью которой процветал иной бизнес.

Андрей достаточно глубоко вник в его структуру, чтобы соотнести теневую деятельность «Нового Века» с последними жесткими постановлениями президента Элио, направленными на восстановление законности, и сделать единственный вывод, до которого, вероятно, еще не доперли аналитики криминально-коммерческой структуры: их дни сочтены. Новые законы, призванные обуздать дикий бизнес, проросший на кровавой ниве войны, показались Земцову справедливыми. Он не сомневался и в дееспособности существующей власти — Антона Эдуардовича Вербицкого, своего ровесника, бывшего адмирала флота, а ныне — президента Элио, он знал лично и уважал как порядочного, честного человека.

Адмирал церемониться не станет, подумал Земцов, устало прикрыв глаза. «Новый Век» явно зарвался, надеясь на продолжение хаоса. Значит, активы «строительной» фирмы вскоре будут арестованы вкупе с руководством, если оно не успеет вывести капиталы и скрыться в неизвестном направлении.

Деньги.

Непривычное слово. Он отвык от него.

Вот и первая нотка мирного эгоизма змейкой вкралась в рассудок: нужно срочно, не теряя ни минуты, переводить личный капитал на счет в центральном банке Элио.

Он не собирался продолжать войну.

Государство само справится с поставленными задачами, без его помощи и участия. Тут бы разобраться с самим собой, — мысленно вздохнул Земцов.

Открыв глаза, он взглянул на часы.

За полночь.

Офис «Нового Века» открывается в девять.

Андрей представил себе лицо Эбрахама, а рядом воображение нарисовало еще несколько серых, безликих пока фигур, которые сделают все возможное, чтобы не дать ему совершить перевод средств.

Хватит ли у него выдержки для морального противостояния?

Вряд ли.

Сорвусь…

Он мгновенно представил себе эту сцену: несколько часов скользких, изнурительных переговоров, затем, осознав их бесполезность, будет, обязательно будет попытка силового давления — они привыкли брать на испуг, в конечном итоге четыре миллиона с хвостиком для этих людей достаточно веский повод, чтобы вообще убрать неожиданно вернувшегося живым офицера.

Земцов ничего не мог поделать с собой.

Внутреннее наитие легко рисовало ткань вероятностей: он видел, как к нему подступают те самые мускулистые парни, что накануне так тупо и безразлично рассекали толпу в залах космического порта, — мускулы Андрея рефлекторно расслабились, словно все уже происходило наяву, во рту внезапно появился знакомый привкус… а ведь на нем не будет спасительного скафандра, со встроенной системой метаболической регуляции… Никто не остановит его, нивелировав всплеск усиленных естественными стимуляторами эмоций.

Вряд ли они настолько проворны, чтобы успеть вырубить его, скорее произойдет наоборот: он сгоряча положит этих парней…

Фантомный запах крови защекотал ноздри.

Нет. Так не пойдет. Я же убью их и сам превращусь в изгоя.

Думалось ли, что возвращение станет таким трудным?

Конечно, нет.

Земцов вообще мало задумывался о том, что станет с ним лично, когда закончится война. Эта мифическая грань, за которой внезапно оборвется нескончаемая вереница боев, казалась недостижимой, как горизонт: сколько ни иди к нему, а он все так же далеко…

Он снова вышел в сад, вдохнул прохладный, пьянящий предрассветный воздух, чувствуя, что не принадлежит раскинувшемуся вокруг миру.

Парадокс — ведь он родился и вырос тут, отсюда ушел на войну, так почему ему не вернуться, вновь не стать обычным, рядовым гражданином планеты, которую защищал?

Кому-то мысли Земцова, его внезапный надлом, моральный надрыв могут показаться надуманными, неестественными, проблемы — притянутыми за уши, но такой наблюдатель окажется не прав.

Следует понять, что на самом деле скрывается за расхожим, часто употребляемым термином «нейросенсорный контакт».

Жизнь на зыбкой грани двух реальностей, постоянное напряжение разума, контролирующего, направляющего действия кибернетической системы, иная степень быстродействия, другое мироощущение, когда к привычным для человека органам восприятия добавляются сенсорные комплексы и ты видишь окружающее совершенно иначе, а любой механизм серв-машины воспринимается как часть собственного тела, — все это, час за часом, день за днем, необратимо влияет на рассудок, формируя разум пилота, человека особенной категории мышления.

Многие садились в кресло пилот-ложемента, но не всякий покидал его живым…

Мысли кружились в предрассветных сумерках, будто призраки, слетевшиеся на зов сознания, вырвавшегося из кровавой хмари изматывающих боестолкновений и теперь с пристальным смятением взирающего на мир, который сосуществовал параллельно.

Он думал о себе, а видел ее.

Смутный образ, очерченный лишь плавными изгибами женской фигуры.

Не кристаллосхема, не набор микрочипов, а сознание, обладающее не только собственной волей, но и правом на поступок.

Сколько бы Андрей ни запрещал себе думать о ней, мысли сбивались, находили лазейку, улучали момент, и щемящие образы врывались в рассудок, тревожа душу, комкая сердце.

Что он должен был испытывать по отношению к Натали? Равнодушие человека, для которого любая кибер-система — лишь исполнительный механизм, который легко заменить?

Нет, она давно являлась частью его собственного сознания, половинкой души пилота, отданной в моменты наивысшего напряжения, когда смерть, скалясь, плещет в экраны обзора нестерпимыми сполохами разрывов, стучится, требуя впустить ее внутрь, барабаня по броне уходящими на излет осколками…

Их не счесть — смертельных схваток, которые пройдены вместе, как не передать, сколько человеческой боли, тоски, ужаса, торжества, неистовых стремлений воспринято постепенно взрослеющей «Одиночкой», в ответ научившей Андрея воистину нечеловеческому самоконтролю, ясности, быстроте мышления, критичности восприятия, позволяющей трезво оценивать ситуацию, принимая единственно верное решение.

Пока шла война, Земцов воспринимал происходящее как данность, не задумываясь, чем его сознание отличается от рассудка других людей, никогда не вступавших в прямой контакт с искусственными нейросетями, и, только оказавшись вне привычного окружения, вырвавшись силой частных и исторических обстоятельств из круговорота неистовых схваток, он вдруг, именно сейчас, этой ночью, начал понимать: он другой — война выпустила его из своих цепких объятий, но новая реальность воспринималась так же обостренно, без скидок, иллюзий, а вакуум в сознании постепенно заполняли призраки прожитого, ибо ничто вокруг не могло сравниться по своей силе и значимости с самым по тускневшим, уже давно отболевшим и, как казалось, — утратившим остроту воспоминанием.

Нет, они не потускнели.

Прах забвения вихрился, обнажая все новые и новые тайники памяти, а он стоял в звонкой утренней тишине, не живой, не мертвый — выживший, и думал о ней, пытаясь представить, что сейчас ощущает Натали, запертая в искореженных, день ото дня теряющих энергоресурс, почерневших обломках «Хоплита»…

Тоска глодала сердце.

Да. Она совершила поступок. Но разве не он первым нарушил все этические и технические запреты, присвоив ее? Разве не капитан Земцов хранил в тайнике под пилот-ложементом дублирующую кристаллосхему, снятую с подбитого «Хоплита», которую раз за разом подсовывал технарям на ежемесячное лоботомирование, позволяя Натали взрослеть, с каждым новым боем впитывая все новые частицы его собственной души?

Андрей вдруг почувствовал, как предательски дрогнул его подбородок.

Он забыл даже это слово — слезы.

Горечь становилась все сильнее, невыносимей, и пусть его осудят, назовут психом, но гложущая сердце тоска не отпускала, образ покореженной серв-машины, внутри которой медленно угасало сознание Натали, кружил перед мысленным взором… и по сравнению с этим видением все проблемы пережитой ночи казались мелкими, если не мелочными…

Оказывается, пройдя страшной дорогой войны, он не разучился прощать.

Бледный рассвет занимался над столицей Элио — Раворградом, когда вызванное на дом такси доставило капитана Земцова в космопорт.

Денег на текущем счету хватило для оплаты места в грузопассажирском челноке, курсировавшем между поверхностью планеты и коммерческой орбитальной станцией, где располагались не только офисы многочисленных фирм, занимающихся торговлей и космическими перевозками, но и доки частной космоверфи.

С собой Андрей взял немного — лишь документы да электронную копию информационного пакета, оставленного ему для ознакомления представителем строительной компании «Новый Век» и пополненного некоторыми данными, которые он раскопал в результате собственного поиска.

Внешне Земцов выглядел спокойным, даже легкая хромота куда-то исчезла, видно, сказывалось мобилизующее напряжение бессонной ночи и принятый перед отъездом стимулятор.

На станции его встретила гулкая пустота коридоров и повышенное внимание со стороны охраны, строго контролирующей доступ в офисные секторы орбитального сооружения.

Андрей оказался единственным пассажиром утреннего рейса; остановившись на пороге зала для прибывающих, он окинул быстрым, цепким взглядом три турникета, оценивая следящих за ними представителей службы внутренней безопасности. Сделать интуитивный выбор оказалось несложно, и он направился к центральной зоне досмотра.

Пропасть, ментально существовавшая между ним и остальными людьми, как-то незаметно сузилась, он шел навстречу собственному прошлому, и чувства неуловимо менялись с каждым пройденным метром. Андрей принимал правила игры, понимая, что глупо соваться со своим уставом в чужой монастырь. Эбрахам недвусмысленно дал ему понять, что существует универсальный ключ, открывающий большинство дверей, а Земцов никогда не брезговал наглядными уроками. Учиться можно где угодно и у кого угодно, а у потенциального противника — тем паче.

Протягивая удостоверение личности охраннику, он незаметно подложил под пластиковый прямоугольник сотенную купюру, полученную в банкомате космопорта.

Нет, принявший у него статкарточку и деньги человек никогда не воевал. Он родился и вырос среди иных условностей и понятий, иначе почему его лицо потеряло настороженность, как только пальцы ощутили подложенную под удостоверение банкноту?

Считав данные со статкарточки, он повернулся к Земцову, одновременно разблокировав турникет, и спросил:

— Чем могу быть полезен? Вы впервые у нас, если не ошибаюсь?

— Да, — сухо ответил Андрей. — К какому часу открывается офис частной космоверфи?

— У нас все конторы работают круглосуточно. Вам следует пройти к…

Земцов жестом прервал его пояснения.

— Прежде мне хотелось бы перекусить. — Он пристально посмотрел на охранника и добавил: — Я слышал на орбитальных станциях часто можно встретить талантливую молодежь?

— Что конкретно вас интересует? — понизив голос, осведомился охранник.

— Скажем так — нетрадиционные методы программирования, — ровно улыбнулся в ответ Земцов.

— Тогда вам действительно следует заглянуть в бар. Это прямо по центральному тоннелю уровня. Спросите Ульриха. Там его знают.

Ульрихом оказался молодой парень, именно той наружности, как представлял Земцов, — высокий, худощавый, немного ссутуленный, с ясным, незатуманенным взглядом и постоянно дергающимся кадыком.

Двухдневная щетина немного скрадывала бледность его лица.

— Зачем искал?

Очевидно, охранник уже предупредил парня.

Значит, и разговор будет по-деловому коротким. Земцов не собирался темнить. Сегодня он мог позволить себе идти прямо, не сворачивая на окольные тропки. Более того, он не чувствовал, что совершает нечто противозаконное, — зная себя, капитан выбирал меньшее из зол, которые мог бы совершить этим утром.

Выложив на стол статкарточку и микрочип с информацией по личному счету, он коротко осведомил Ульриха:

— На указанном счету мои деньги. Все доказательства на чипе. Счет частично заблокирован. Мне нужно снять и обналичить всю сумму.

Ульрих достал изящный кибстек4 и углубился в сканирование данных.

Постепенно его щека начала нервно подрагивать.

Некоторое время спустя, закончив чтение и анализ информации, он поднял взгляд.

В нем читался страх, смешанный с непонятным восхищением.

— Это правда? — судорожно сглотнув, спросил он.

— Там же все записано, — недовольно поморщился Андрей. — Деньги мои.

— Я не о том… — Парень запнулся, подбирая слова. — Ты действительно оттуда ?

— Имеешь в виду войну? Да.

— Тридцать лет?

Андрей кивнул. Только сейчас он сопоставил выражение глаз собеседника и названную цифру. Раньше он не задумывался над этим. Действительно… тридцать лет. И все же он выжил.

Почему в глазах Ульриха застыло выражение полумистического ужаса?

Потому что, в его понимании, ты — нечто большее, чем человек, — шепнул внутренний голос. — Он страшится тебя. И вовсе не уверен в собственной безопасности.

— Все нормально? — Андрей поймал его взгляд. — Или я обратился не по адресу?

— Со счетом проблем не возникнет. А вот на счет наличных…

— Сколько?

— Обычно десять процентов.

Четыреста тысяч? Парень неплохо заработает сегодня. Возможно, вообще свалит куда подальше с этой станции.

— Меня устраивает. Переводи деньги куда угодно. Меня это не интересует. Три шестьсот наличными. Найдешь?

— Найду. Только со станции вас с таким багажом не выпустят. Да и ребята из «Нового Века» не дураки. Отследят рано или поздно.

От Земцова не укрылось, что Ульрих внезапно начал обращаться к нему на «вы».

Он действительно боялся капитана Земцова и сильно уважал миллионеров.

В душе шевельнулся прежний червячок горечи, мир, за который пролито столько крови, на поверку уже давно поклоняется иным идолам…

— Я же сказал: не твоя забота. Ты никого не грабишь. Это мои деньги. Но предупреждаю — ты снимешь только четыре миллиона. Ни одним кредитом больше.

— Заметано. Мне нужно полчаса. Андрей недоверчиво вскинул бровь.