Голон Анна & Голон Серж

Анжелика (Анжелика - Маркиза ангелов)

Анн и СЕРЖ ГОЛОН

АНЖЕЛИКА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

МАРКИЗА АНГЕЛОВ

Глава 1

- Нянюшка, - спросила Анжелика, - для чего Жиль де Рец убивал столько детей?

- Все это козни дьявола, моя девочка. Жиль де Рец, людоед из Машкуля, хотел стать самым могущественным сеньором среди всех. В его замке было полно всяких колб, склянок и горшков с красным варевом, а над ними клубились зловонные пары. Дьявол требовал себе в жертву сердца маленьких детей. Вот почему Жиль де Рец убивал. Потрясенные матери с ужасом смотрели на черную башню Машкуля, вокруг которой всегда стаями кружилось воронье - столько трупов невинных младенцев было в подземельях замка.

- И он их всех съедал? - спросила дрожащим голосом Мадлон, маленькая сестренка Анжелики.

- Нет, всех просто не смог бы, - ответила кормилица. Склонившись над котлом, она некоторое время молча помешивала заправленный салом суп из капусты.

Ортанс, Анжелика и Мадлон, дочери барона де Сансе де Монтелу, сидя за столом, на котором уже стояли миски и лежали ложки, с замиранием сердца ждали продолжения.

- Он поступал еще хуже, - снова заговорила кормилица, и в голосе ее зазвучал гнев. - Сперва требовал, чтобы младенца - девочку или мальчика привели к нему. Испуганный малыш кричал, звал свою мать, а сеньор, развалившись на кровати, наслаждался его ужасом. Затем приказывал подвесить дитя у стены на специальном приспособлении вроде виселицы, которое сжимало бедняжке грудь и шею, душило его, но не до смерти. Малютка бился, словно придушенный цыпленок, потом начинал хрипеть, глаза несчастного вылезали из орбит, он весь синел. И в огромном зале слышались лишь хохот жестоких мучителей да стоны их маленькой жертвы. Наконец Жиль де Рец давал знак снять ребенка, сажал его к себе на колени, прижимал лобик бедненького ангелочка к своей груди и нежно успокаивал.

"Ничего, ничего страшного, - говорил он. - Нам просто хотелось немного поразвлечься, но теперь уже все кончено. Теперь у тебя будут конфетки, чудесная пуховая постелька, шелковый костюмчик, как у маленького пажа..." Малыш затихал. Его наполненные слезами глазки начинали светиться радостью. И вот тут-то сеньор неожиданно всаживал ему в шейку свой кинжал... А когда он умыкал совсем юных девушек, то творил такие мерзости...

- А что он с ними делал? - спросила Ортанс.

Но тут вмешался старый Гийом, который сидел у очага и растирал на терке свернутые трубочкой листья табака.

- Да помолчите же вы, сумасшедшая старуха! - проворчал он в свою пожелтевшую бороду. - Я солдат, и то от ваших россказней у меня все внутри переворачивается...

Толстая Фантина Лозье с живостью обернулась к нему.

- Россказни!.. Сразу видно, Гийом Люцен, что вы чужак, совсем чужак в наших краях. А ведь стоит поехать в сторону Нанта, и сразу же наткнешься на проклятый замок Машкуль. Уже двести лет миновало с той поры, как творились эти злодеяния, а люди, проходя мимо, все еще осеняют себя крестом. Но вы не здешний, откуда вам знать о наших предках.

- Хороши же ваши предки, если все они такие, как Жиль де Рец!

- Жиль де Рец был величайшим злодеем, и кто еще, кроме нас, жителей Пуату, может похвастаться, что и. у них был такой вот страшный душегуб. А когда его в Нанте судили и приговорили, он перед смертью раскаялся и попросил прощения у бога, и все матери, чьих детей он мучил и съел, все они надели по нему траур.

- Ну и ну! - воскликнул старый Гийом.

- Вот какие мы здесь, в Пуату, люди! Великие во зле и великие в прощении!

Кормилица с суровым видом поставила миски на стол и горячо поцеловала маленького Дени.

- Я, конечно, в школу ходила недолго, - продолжала она, - но все же могу отличить сказки, которыми развлекаются на посиделках, от того, что и впрямь происходило в старину. Жиль де Рец жил на самом деле. И пусть тело его сгнило в нашей земле, но, кто знает, может, душа его и сейчас еще бродит где-нибудь неподалеку от Машкуля.

И лучше ее не трогать, это не домовые и не феи, что разгуливают среди больших камней в полях. Да и над домовыми тоже лучше не насмехаться...

- А над привидениями можно смеяться, няня? - спросила Анжелика.

- Тоже не надо, детка. Привидения не злые, но они почти все несчастные и обидчивые, зачем же насмешками заставлять их страдать еще больше?

- А почему старая дама, которая появляется в нашем замке, плачет?

- Разве узнаешь? В последний раз я повстречала ее шесть лет назад, как раз между бывшим караульным помещением и большой галереей, и мне показалось, тогда она не плакала. Может, потому, что мессир барон, ваш дедушка, велел отслужить в часовне молебен за упокой ее души.

- А я слышала, как она шла по лестнице башни, - сказала служанка Бабетта.

- Это, верно, была крыса. Старая дама из Монтелу очень скромная, она старается никого не беспокоить. А еще думают, что она была слепая. Ведь она ходит, вытянув вперед руку. Или она что-то ищет. Иногда она подходит к спящим детям и проводит рукой по их личикам.

Фантина говорит все тише и наконец заключает зловещим шепотом:

- А может, она ищет своего мертвого ребеночка...

- Вас послушать, тетушка, хуже, чем на бойне побывать, - запротестовал старый Гийом. - Пусть ваш сеньор де Рец и в самом деле был великим человеком и вы, его земляки, гордитесь им, хотя вас и разделяют двести лет, пусть дама из Монтелу - очень достойная дама, но я лично нахожу, что нехорошо так пугать наших крошек, ведь они от страха даже перестали набивать свои животики.

- А-а, полно вам прикидываться ягненком, солдафон вы эдакий, вояка чертов! Сколько животиков у таких же крошек проткнули вы своей пикой на полях Эльзаса и Пикардии, когда служили австрийскому императору? Сколько хижин подожгли, заперев двери и живьем изжарив там целые семьи? А разве вилланов вы никогда не вешали? Столько вешали, что ветки на деревьях обламывались! А сколько изнасиловали женщин и девушек, и они, не снеся позора, наложили на себя руки?..

- Как и все, как все другие, тетушка. Такова солдатская судьба. Такова война. Но в жизни этих девочек не должно быть ничего, кроме игр да веселых историй.

- До той поры, пока на страну не налетят как саранча солдатня и разбойники. А тогда жизнь маленьких девочек станет ох как похожа на солдатскую: те же война, несчастье, страх...

Горько поджав губы, кормилица подняла крышку большого глиняного горшка с заячьим паштетом, намазала бутерброды и раздала их всем по кругу, не обойдя и старого Гийома.

- Слушайте меня, детки, слушайте, что говорит вам Фантина Лозье...

Пока шла перепалка между кормилицей и Гийомом, Ортанс, Анжелика и Мадлон опустошили свои миски и теперь снова навострили уши, а их десятилетний брат Гонтран вышел из темного угла, где он сидел, надувшись, и подошел к столу. Настал час войн и грабежей, отчаянных рубак и разбойников, которые носятся в зареве пожарищ под вопли женщин и стук мечей...

- Гийом Люцен, вы ведь знаете моего сына? Он конюх нашего хозяина, барона де Сансе де Монтелу.

- Да, знаю, очень красивый парень.

- Ну так вот, о его отце я могу вам сказать только одно: он служил в армии монсеньера кардинала Ришелье, когда тот пошел на Ла-Рошель, чтобы уничтожить протестантов. Сама я не была гугеноткой и всегда молилась богородице, чтобы она помогла мне остаться девушкой до замужества. Но после того. как войска нашего христианнейшего короля Людовика XIII прошли через Пуату, я, как бы это сказать помягче, потеряла свою невинность. А в память о тех дьяволах, чьи латы, утыканные гвоздями, разорвали единственную рубашку, что у меня была тогда, мой сын носит имя Жан Латник. Ведь один из этих дьяволов - его отец. А о всяких разбойниках да грабителях, которых голод то и дело выгонял на большую дорогу, я бы столько могла порассказать - ночи не хватит. Что они вытворяли со мной на соломе в риге в то время, как их дружки палили на очаге пятки моему мужу, допытываясь, куда он спрятал деньги! А я чуяла запах, да думала, что они жарят поросенка.

Толстая Фантина рассмеялась и налила себе сидру, чтобы промочить горло, пересохшее от этой длинной тирады.

Итак, детство Анжелики де Сансе де Монтелу протекало в рассказах о людоедах, привидениях и разбойниках.

В жилах Фантины Лозье текла кровь, в которой была и доля мавританской крови - примерно в XI веке мавры дошли чуть ли не до Пуату, и Анжелике вместе с молоком кормилицы передались страстность и богатая фантазия, издавна свойственные людям этого края, края болот и лесов, открытого, словно залив, теплым океанским ветрам.

Она сжилась с этим миром, где волшебство и трагедия переплетались. Он нравился ей, и она научилась не бояться его. Она с жалостью смотрела на перепуганную маленькую Мадлон и на свою чопорную старшую сестру Ортанс, которая явно сгорала от желания спросить кормилицу, что делали с ней разбойники на соломе в риге.

А восьмилетняя Анжелика сразу же догадалась, что там произошло. Ведь сколько раз она водила на случку коров и коз! А ее приятель, пастушок Никола, объяснил ей, что мужчины и женщины занимаются тем же, чтобы у них были дети. Вот так и у кормилицы появился ее Жан Латник. Анжелику смущало только одно: почему кормилица рассказывала об этом то голосом томным и взволнованным, то с искренней ненавистью.

Впрочем, зачем допытываться, отчего кормилица вдруг задумчиво умолкает, отчего приходит в ярость. Надо просто радоваться тому, что она есть, что она всегда в хлопотах, толстая, рослая, с сильными руками, что можно уютно примоститься на ее широко расставленных под бумазейным платьем коленях и она тебя приголубит, словно птенчика, споет колыбельную песенку или расскажет о Жиле де Реце.

***

Старый Гийом Люцен был попроще. Говорил он медленно, с тяжелым акцентом. По слухам, он был не то швейцарец, не то немец. Вот уже скоро пятнадцать лет, как он, хромая, босой пришел сюда по старой римской дороге, которая ведет из Анже в Сен-Жан-д'Анжели. Вошел в замок Монтелу и попросил кружку молока. Да так и прижился в замке. Он был мастер на все руки - мог починить и смастерить что угодно, по поручению барона де Сансе он относил письма его друзьям, живущим по соседству, и принимал вместо него сборщика налогов, когда тот являлся в замок за деньгами. Старый Гийом терпеливо выслушивал его, потом что-то отвечал ему на своем наречии - то ли тирольском, то ли швейцарском, - и сборщик, обескураженный, уходил.

Где он сражался, на севере или на востоке? И как могло случиться, что этот чужестранный наемник пришел из Бретани, как утверждали люди, которые встретили его на дороге? О нем знали только то, что он в Люцене служил в войсках кондотьера Валленштейна и что там ему выпала честь вспороть пузо толстому славному королю Швеции Густаву-Адольфу, который во время битвы заблудился в тумане и наткнулся на австрийских копейщиков.

Когда на чердак, где жил Гийом, сквозь паутину пробивались лучи солнца, можно было видеть, как сверкают его старые доспехи и каска, из которой он до сих пор пил глинтвейн, а иногда даже хлебал суп. Когда же в лесу поспевали орехи, их сбивали его огромной - в три раза выше самого Гийома - пикой.

Больше всего Анжелика завидовала его маленькой черепаховой с инкрустацией табакерке с теркой, которую он, как и все немецкие наемники, служившие во французской армии, величал "кокоткой". Кстати, "кокотками" <Здесь игра слов Ie griveis - солдат-наемник, la grivoise - кокотка и табакерка с теркой.> называли в армии и самих наемников.

Весь вечер двери просторной кухни замка беспрерывно открывались и закрывались. Со двора из ночи входили, принося с собой крепкий запах навоза, слуги и служанки, среди них был и конюх Жан Латник, такой же смуглый, как и его мать.

Меж ног входящих проскальзывали в кухню собаки: две борзые - Марс и Маржолен - и забрызганные по самые уши грязью таксы.

Двери, ведущие во внутренние покои, пропускали ловкую Нанетту - она поступила к де Сансе Горничной в надежде научиться хорошим манерам и потом перейти от своих нищих хозяев к мессиру маркизу дю Плесси де Бельер. Маркиз жил в нескольких лье от Монтелу. Взад и вперед носились две девочки-служанки со спадающими на глаза нечесаными волосами Они таскали дрова в гостиную и разносили воду по комнатам. Появлялась в кухне и сама госпожа баронесса. У нее было доброе, обветренное от деревенского воздуха лицо, преждевременно увядшее от многочисленных родов. Она была одета в серое саржевое платье, а голову ее прикрывал платок из черной шерсти, так как и в гостиной, где она коротала время с бароном-дедушкой и старушками тетками, было более сыро, чем в кухне.

Она спросила, скоро ли будет готов липовый отвар для мессира барона, потом справилась, хорошо ли пососал грудь малыш, не капризничал ли. Мимоходом она погладила по щеке дремавшую Анжелику, длинные волосы которой цвета потемневшего золота рассыпались по столу и блестели в отсветах пламени очага.

- Пора в постель, девочки. Пюльшери сейчас проводит вас.

Всегда покорная Пюльшери, одна из старых теток, каждый вечер укладывала девочек спать. Она была бесприданницей и так и не сумела найти себе мужа или хотя бы монастырь, куда бы ее согласились принять, но, вместо того чтобы плакаться или дни напролет сидеть над вышиванием, она, желая быть полезной, охотно выполняла роль наставницы при своих племянницах, за что в замке ее немножко презирали и выказывали гораздо меньше внимания, чем другой тетушке, толстой Жанне.

Пюльшери занималась старшими племянниками. Младших детей укладывала кормилица, а Гонтран, у которого не было наставника, отправлялся спать на свой соломенный тюфяк под крышу, когда ему заблагорассудится.

Вслед за худощавой старой девой Ортанс, Анжелика и Мадлон входили в гостиную, где пламя очага и три свечи не могли до конца рассеять густую темень, веками накапливавшуюся под высокими старинными сводами. На стенах, спасая от сырости, висели гобелены, но такие уже старые, источенные молью, что невозможно было разобрать, что за сцены изображены на них, и только молчаливой укоризной глядели оттуда чьи-то мертвенно-бледные лики.

Девочки подходили к деду и делали реверанс. Старый барон сидел у огня в своем широком черном плаще, отороченном вытертым мехом. Но его белоснежные руки, лежавшие на набалдашнике палки, были поистине королевские. Голову барона покрывала широкополая черная фетровая шляпа, а его квадратная, как у короля Генриха IV, борода покоилась на стоячем гофрированном воротнике, который Ортанс втайне считала давно вышедшим из моды.

Второй реверанс девочки делали тетушке Жанне - та сидела с недовольным видом и не удостаивала их даже улыбкой, затем они поднимались по длинной каменной лестнице, где было сыро, как в склепе. В спальнях зимой было пронизывающе холодно, но зато прохладно летом. Впрочем, там только спали. Большая кровать - одна для всех трех девочек - словно саркофаг, возвышалась в углу пустой комнаты; остальная обстановка была распродана последними поколениями баронов де Сансе. Каменные плиты пола, которые зимой застилали соломой, во многих местах дали трещины. На кровать взбирались при помощи скамеечки с тремя ступеньками. Облачившись в ночные кофты и надев на головы чепчики, сестры де Сансе де Монтелу становились на колени и, возблагодарив господа бога за все его благодеяния, вскарабкивались на мягкую перину и ныряли под рваные одеяла. Анжелика тут же выискивала дыру в простыне, просовывала сквозь нее и дырку в одеяле свою розовую ножку и принималась шевелить пальцами, смеша Мадлон.

После рассказов кормилицы Мадлон дрожала от страха как осиновый лист. Ортанс тоже было страшно, но, как старшая, она не подавала виду. У одной лишь Анжелики все эти ужасы вызывали какое-то радостное возбуждение. Жизнь для нее состояла из тайн и открытий. За деревянной обшивкой стен скреблись мыши, под крышами обеих башен замка летали, пронзительно крича, совы и летучие мыши. Слышно было, как во дворе скулили борзые, а мулы, которые паслись на лугу, приходили почесать спину о стены замка.

Иногда в зимние снежные ночи слышалось завывание волков, выходивших к жилью из дремучего леса Монтелу, а с наступлением весны по вечерам из деревни в замок доносилось пение крестьян, которые при свете луны танцевали ригодон.

***

Одна из стен замка Монтелу выходила на болото. Здесь была самая древняя часть крепостной стены, построенная еще в далеком XIV веке сеньором Ридуэ де Сансе, соратником Бертрана дю Геклена. По концам ее находились две большие башни, опоясанные наверху крытыми дранкой мостками для дозорных. Прихватив с собой Гонтрана или Дени, Анжелика взбиралась туда, и они развлекались тем, что плевали в машикули, через которые в старину солдаты из ведер обливали противника кипящим маслом. Стена возвышалась на самом краю небольшого, но высокого известкового мыса, за ним простирались болота. Давно, еще в первобытные времена, на месте болот было море отступив, оно оставило тесное сплетение рек, ручейков, прудов, заросших впоследствии травой и ивами и превратившихся в царство лягушек и ужей, и крестьяне передвигались здесь не иначе как на лодках. Деревушки и отдельные хижины стояли на возвышавшихся над топями островках бывшего залива. Герцог де ла Тремуй, уверявший, что он любитель экзотики, и гостивший одно лето у маркиза дю Плесси, много плавал по этому водному краю и прозвал его "зеленой Венецией".

Этот огромный заливной луг, это пресноводное болото раскинулось от Ниора и Фонтене-ле-Конта до самого океана. Немного не дойдя до Марана, Шайе и даже Люсона, оно сливалось с горькими болотами, то есть с солончаками. Дальше шел берег, вдоль которого тянулись белые холмы драгоценной соли - предмета жестокой борьбы между таможенниками и контрабандистами.

И если кормилица почти никогда не рассказывала о них никаких историй - а их ходило множество в этих краях, - то лишь потому, что ее родная деревня стояла в стороне, на твердой земле, и Фантина Лозье глубоко презирала людей, которые живут "ногами в воде", да еще вдобавок все гугеноты.

Фасад самого замка Монтелу, построенного позже, всеми своими многочисленными окнами смотрел в противоположную от болот сторону. Только старый подъемный мост с ржавыми цепями, на которых любили сидеть куры и индюки, отделял главный вход в замок от луга, где паслись мулы. Справа от входа находилась принадлежавшая барону голубятня с крышей из круглой черепицы и ферма. Остальные службы были расположены по другую сторону рва. Вдали виднелась колокольня деревни Монтелу.

За деревней густым кудрявым ковром, без единой лужайки, до самого севера края Гатин и Вандейского бокажа тянулись дубовые и каштановые рощи. Если бы такая прогулка показалась вам хоть немного привлекательной и вас не испугали бы ни волки, ни бандиты, вы могли бы дойти почти до самой Луары и до провинции Анжу.

Ньельский лес, самый ближний к замку, принадлежал маркизу дю Плесси. Крестьяне Монтелу пасли там своих свиней, что служило причиной бесконечных тяжб с экономом маркиза, неким Молином, человеком очень алчным. В этом лесу жили несколько ремесленников, изготовлявших сабо, угольщиков и старая колдунья Мелюзина. Зимой колдунья иногда выходила из лесу, выменивала на лечебные травы у кого-нибудь из крестьян миску молока и тут же, стоя на пороге дома, выпивала ее.

По примеру Мелюзины Анжелика тоже собирала разные корни и цветы, высушивала их, затем одни варила, другие растирала в порошок, рассыпала по пакетикам, а затем прятала все в тайник, о существовании которого не знал никто, кроме старого Гийома. Бывало, Пюльшери часами не могла дозваться ее.

Анжелика очень огорчала Пюльшери, она даже плакала иногда, думая о девочке. По мнению Пюльшери, Анжелика олицетворяла собой крах того, что называлось традиционным воспитанием, и, более того, Анжелика была как бы живым свидетельством упадка их знатного рода из-за бедности и нищеты.

С раннего утра девочка уносилась куда-то с распущенными волосами, одетая почти как простая крестьянка в рубашку, корсажик и выгоревшую юбку, и ступни ее маленьких ножек, изящных, словно у принцессы, огрубели, потому что она не долго думая зашвыривала свои башмаки в первый попавшийся куст, чтобы легче было бегать. Если ее окликали, она едва поворачивала свое круглое загорелое личико с сияющими зелеными глазами цвета дягиля, который тоже растет на болоте и называется по-латыни "анжелика".

- Надо бы отдать ее в монастырь, - вздыхала Пюльшери.

Но молчаливый, измученный заботами барон де Сансе лишь пожимал плечами. Как мог он поместить в монастырь свою вторую дочь, если у него не было денег отдать туда старшую? Ведь его годовой доход составлял не более четырех тысяч ливров, из которых пятьсот ливров ему надо было вносить за двух старших сыновей, воспитывавшихся в монастыре у августинцев в Пуатье.

Один приятель Анжелики, сын мельника Валентин, жил на болотах.

Другой - Никола, сын крестьянина, отца шестерых детей, - жил около леса. Мальчик уже был пастухом у мессира де Сансе.

С Валентином Анжелика плавала в челноке по каналам, вдоль которых росли дягиль, незабудки и мята. Дягиль был высокий, густой, душистый, и Валентин охапками рвал его и продавал монахам Ньельского монастыря: они приготовляли из его корней и цветов целебный настой, а из стеблей - всякие сласти. В обмен Валентин получал старые монашеские наплечники и четки, которыми потом он в деревнях, где жили протестанты, бросался в ребятишек, и те убегали с такими воплями, словно это сам дьявол плевал им в лицо. Мельника, отца Валентина, огорчали странные повадки сына. Сам он был католиком, но считал, что к людям иной веры надо проявлять терпимость. Да и что за нужда его сыну торговать дягилем, если он получит от него в наследство звание мельника и добротную мельницу, построенную на сваях у воды?

Валентин, двенадцатилетний мальчик, был какой-то странный. Румяный, отлично сложенный, но с блуждающим взглядом и молчаливый, словно рыба. Завистники мельника даже поговаривали, будто Валентин просто дурачок.

С пастушком Никола, болтуном и хвастунишкой, Анжелика ходила по грибы, ежевику и чернику. Вместе собирали они и каштаны. Из веток орешника Никола мастерил для нее дудочки.

Мальчики ревновали Анжелику друг к другу, и эта ревность доходила иногда до бешенства. А она уже стала такая красивая, что крестьяне видели в ней живое воплощение фей, живущих в большом дольмене на поле Колдуньи.

У Анжелики была мания величия.

- Я - маркиза, - заявляла она каждому, кто соглашался слушать ее.

- Ах, так? Каким же образом вы стали маркизой?

- Я вышла замуж за маркиза, - отвечала она.

"Маркизом" был то Валентин, то Никола, то еще кто-нибудь из тех безобидных, как птицы, мальчишек, которые носились с нею по лугам и лесам. И еще она так забавно говорила:

- Я, Анжелика, веду на войну своих ангелочков. Отсюда и пошло ее прозвище: маленькая маркиза ангелов.

***

В начале лета 1648 года, когда Анжелике исполнилось одиннадцать лет, кормилица Фантина начала проявлять тревогу, опасаясь появления разбойников и солдат. Хотя в стране, казалось, все было спокойно, кормилица, которая и раньше предсказывала много событий, "чуяла" разбойников в жарком воздухе этого душного лета. Она то и дело поворачивалась лицом к северу, в сторону дороги, словно пыльный ветер мог донести до нее запах незваных гостей.

Ей достаточно было пустяка, чтобы угадать, что творится вокруг, и не только в окрестностях замка, но и по всей провинции, и даже в Париже.

Купив у разносчика-овернца немного воску и несколько лент, она могла рассказать мессиру барону о всех самых важных событиях, происходящих во французском королевстве.

Скоро введут новый налог; во Фландрии идет сражение; вдовствующая королева не знает, что ей придумать, чтобы раздобыть денег для жадных принцев. Сама королева живет стесненно, а король со светлыми кудрями носит слишком короткие штанишки, как и его юный брат, которого называют "маленьким братом короля", потому что его дядя, брат короля Людовика XIII, еще жив.

Тем не менее монсеньор кардинал Мазарини скупает изящные безделушки и итальянские картины. Королева его любит. Парламент в Париже недоволен. Из деревень до него доносятся стоны несчастных вилланов, разоренных войнами и налогами. Облачившись в великолепные мантии, подбитые горностаем, господа из парламента в роскошных экипажах отправляются в Луврский дворец, где, уцепившись одной рукой за подол черного платья своей матери-испанки, а другой - за красную мантию итальянца, кардинала Мазарини, их встречает маленький король.

Господа из парламента пытаются убедить этих великих мира сего, которые мечтают лишь о власти и богатстве, что крестьяне не в состоянии больше платить подати, горожане не в состоянии вести торговлю, что народ изнемогает от налогов, которыми облагается абсолютно все и вся. Того и гляди скоро введут налог на миску, из которой ешь! Вдовствующая королева недовольна. Монсеньор Мазарини тоже недоволен. Тогда малолетнего короля везут на заседание парламента. Звонким голосом, хотя и не совсем уверенно, словно вызубренный урок, он заявляет всем этим важным господам, что деньги нужны для армии, для мира, который скоро будет подписан. Король кончил. Парламент подчиняется его воле. Новый налог будет утвержден. Интенданты провинций разошлют по городам и весям своих чиновников. Те начнут угрожать. А что делать добрым людям? Сначала они будут умолять, плакать, потом схватятся за косы, поубивают писарей и сборщиков налогов, разбредутся по дорогам, чтобы присоединиться к беглым солдатам. И вот тогда страна наводнится разбойниками.

Слушая кормилицу, трудно было поверить, чтобы столько всего мог нарассказать ей один болван-разносчик. Говорили, что она просто фантазерка, но она и в самом деле обладала необычным чутьем. Одно слово, слабый намек, появление слишком нахального нищего или встревоженного торговца - и Фантина уже была на пути к истине. В раскаленном предгрозовом воздухе прекрасного лета 1648 Года она чуяла разбойников, и Анжелика так же, как и она, ждала их появления...

Глава 2

В тот вечер Анжелика решила половить раков с пастушком Никола.

Никому ничего не сказав, она умчалась к хижине Мерло, родителей Никола. Деревушка из четырех жалких лачуг, в которой жили Мерло, приютилась на опушке большого Ньельского леса. Однако земля, которую они возделывали, принадлежала барону де Сансе.

Увидев дочь своего сеньора, мать Никола сняла крышку со стоявшего на огне котелка и бросила туда кусок сала, чтобы суп был понаваристее.

Анжелика выложила на стол курицу, которой она открутила голову, перед уходом забежав на птичий двор. Она уже не впервые приходила в гости к крестьянам, и всегда не с пустыми руками. Согласно сеньоральному праву, голубятня и курятник были только в замке, и почти никто из крестьян не имел домашней птицы.

Глава семьи сидел у очага и ел черный хлеб. Франсина, их первенец, подошла к Анжелике и поцеловала ее. Франсина была всего на два года старше Анжелики, но на ней уже давно лежала забота о младших братьях, да, кроме того, ей приходилось работать в поле, и она не могла, как ее беспечный брат Никола, ловить раков и бегать по грибы. Это была тихая, ласковая девочка со свежим, розовым личиком, и госпожа де Сансе собиралась взять ее к себе в горничные вместо Нанетты, которая раздражала ее своей дерзостью.

Когда все поели, Никола увел Анжелику из хижины.

- Зайдем в хлев за фонарем.

Они вышли. Надвигалась гроза, и стало очень темно. Позже Анжелика вспоминала, что, когда она повернулась лицом в сторону римской дороги, проходившей в полулье от хижины, ей почудился какой-то неясный шум.

В лесу было еще темнее.

- Ты не бойся волков, - сказал Никола, - летом они сюда не заходят.

- А я и не боюсь.

Вскоре дети дошли до ручья, опустили на дно плетеные корзины-раковницы с кусочками сала. Время от времени они поднимали мокрые раковницы, облепленные гроздьями синих раков, которых притягивал свет фонаря, и вытряхивали их в корзину побольше, прихваченную специально для этой цели. Анжелика и думать позабыла о том, что их могут застигнуть здесь стражники из замка дю Плесси, и что, случись такое, разразится грандиозный скандал: одна из дочерей барона де Сансе поймана с поличным в чужих владениях, где она с фонарем ловила раков в компании юного бродяги.

Вдруг Анжелика насторожилась, Никола тоже.

- Ты ничего не слышал? - Вроде кто-то кричал...

Некоторое время дети, замерев, прислушивались, потом вернулись к раковницам. Но тревога не покидала их, и они снова прервали свое занятие.

- Теперь я хорошо слышу. Таи кто-то кричит.

- Это в деревне.

Никола торопливо собрал снасти и закинул корзину с раками за спину. Анжелика взяла фонарь. Они пошли обратно, бесшумно ступая по заросшей мхом тропинке. Приблизившись к опушке, они внезапно остановились. Сквозь деревья просачивался слабый свет, отчего стволы казались розовыми.

- Это... это ведь не заря? - прошептала Анжелика.

- Нет, это пожар!

- Боже мой, а если горит твой дом? Бежим скорей!

Но Никола удержал ее.

- Подожди. На пожаре так не орут. Это что-то другое.

Крадучись они дошли до самой опушки. За деревьями тянулся большой отлогий луг, упиравшийся в хижину Мерло. Остальные три хижины стояли примерно в полулье от нее, у дороги. Горела одна из тех, дальних. Пламя вырывалось из-под крыши, освещая суетившихся разбойников - они с криком бегали по двору, вынося из хижины добычу, выводя из хлева коров и ослов.

Разбойники темной плотной рекой текли по ложбине со стороны римской дороги. Поток, ощетинившийся палками и пиками, проплыл мимо хижины, задержался немного во дворе, а потом направился дальше, в сторону Монтелу. Никола услышал, как закричала его мать. Затем раздался выстрел - это отец, видимо, все же успел сорвать со стены и зарядить свой старый мушкет. Но немного погодя папашу Мерло выволокли, словно мешок, во двор и стали избивать палками.

Анжелика увидела, как по двору одной из хижин с криком и рыданиями промчалась в поле женщина в одной рубашке. За нею гнались бандиты. Женщина надеялась укрыться в лесу Никола и Анжелика, взявшись за руки, побежали в чащу, то и дело цепляясь за кусты.

Но пожар и монотонный вой, в который слились крики и плач, наполнившие ночь, притягивали детей помимо их воли, и, когда они вернулись на опушку, они увидели, что преследователи настигли женщину и теперь волокли ее по лугу.

- Это Полетта, - прошептал Никола.

Спрятавшись за стволом огромного дуба, они прижались друг к другу и, тяжело дыша, округлившимися глазами смотрели на это ужасное зрелище.

- Они забрали у нас и осла, и свинью, - проговорил Никола.

Занялся рассвет, и пламя пожара побледнело, огонь уже начал затихать. Остальные лачуги грабители поджигать не стали. Большинство разбойников прошли мимо, не задерживаясь в этой жалкой деревушке, и уже давно двинулись в сторону Монтелу. А теперь уходили и те, кто всласть потешился здесь грабежом и насилием. Анжелика и Никола ясно видели их истрепанную одежду, их ввалившиеся, покрытые темной щетиной щеки. У некоторых на голове были широкополую шляпы с перьями, а у одного даже нечто вроде каски, и это делало его похожим на солдата. Но в основном все они были в бесформенных, потерявших цвет лохмотьях. Грабители то и дело перекликались, заплутавшись в утреннем тумане, надвинувшемся с болот. Их осталось всего человек пятнадцать. Отойдя немного от дома Мерло, они остановились, чтобы показать друг другу свою добычу. По их жестам, по тому, как они начали ссориться, можно было догадаться, что они считают ее слишком скудной: несколько холстов и платков, вытащенных из сундука, горшки, большие хлебы, головки сыра. Один из разбойников впился зубами в окорок, который он крепко держал за кость. Скот угнали те, кто ушел раньше. Наконец грабители увязали жалкий наворованный скарб в два или три тюка и ушли, даже не оглянувшись.

Анжелика и Никола долго не решались выйти из леса. Солнце уже сияло на небе, и под его лучами блестели капельки росы на лугу, когда дети, набравшись наконец смелости, зашагали к деревне, где теперь царила странная тишина.

Когда они приблизились к дому Мерле, послышался плач младенца.

- Это мой младший братишка, - прошептал Никола. - Слава богу, хоть он жив.

Опасливо озираясь - а вдруг кто-нибудь из грабителей задержался в хижине, - они бесшумно проскользнули во двор. Они шли, взявшись за руки и замирая на каждом шагу. Первым, на кого они наткнулись, был папаша Мерло. Он лежал на земле, уткнувшись лицом в навозную кучу. Никола нагнулся и попытался приподнять его голову.

- Па, папа, ты жив?

Он выпрямился.

- Похоже, что умер. Посмотри, какой он белый, а ведь всегда лицо у него такое красное.

В хижине надрывался малыш. Он сидел на развороченной кровати и отчаянно размахивал ручонками. Никола подбежал и схватил его.

- Спасибо тебе, пресвятая дева, малыш цел и невредим!

Анжелика расширенными от ужаса глазами глядела на Франсину. Девочка, бледная как смерть, лежала на полу с закрытыми глазами. Платье у нее было задрано, а по ногам струилась кровь.

- Никола, что они... что они с нею сделали? - прошептала Анжелика сдавленным голосом.

Теперь и Никола увидел сестру. Ярость исказила его лицо, оно сразу словно постарело. Бросив взгляд на дверь, он с ненавистью выкрикнул:

- Проклятые, проклятые!

Резким движением он протянул Анжелике малыша.

- Подержи его.

- Никола опустился на колени рядом с сестрой и стыдливо прикрыл ее разорванной юбкой.

- Франсина, это я, Никола. Скажи, ты жива?

Из хлева рядом с хижиной доносились стоны. Согнувшись чуть ,ли не вдвое, охая, вошла матушка Мерло.

- Это ты, сынок? Ох, бедные мои детушки, бедные детушки! Горе-то какое! Они забрали и осла, и свинью, и все наши жалкие гроши. Говорила же я вашему отцу, зарой деньги в землю.

- Мам, тебе больно?

- Да я-то ничего. Я женщина, всякое на своем веку повидала. Но Франсина, бедняжка, ведь она совсем еще ребенок, она могла умереть.

Она плакала, обняв дочь своими грубыми руками крестьянки и укачивая ее, словно маленькую.

- А где же остальные? - спросил Никола.

После долгих поисков нашли наконец и остальных детей - мальчика и двух девочек: они спрятались в ларь, когда грабители, забрав оттуда хлеб, стали насиловать их мать и сестру.

Тем временем в хижину пришел сосед, следом подошли и другие многострадальные жители деревни, чтобы поделиться своими горестями. Убитых оказалось только двое: Мерло и еще один старик, который тоже схватился за мушкет. Других мужчин просто привязали к лавкам и избили, но не до смерти. Дети все были живы, а одному крестьянину удалось даже выпустить из хлева своих коров, и они разбежались, а теперь, может, удастся отыскать их. Но сколько разграблено крепких холстов, одежды, разной утвари, посуды, украшавшей очаги, окороков, сыров, и главное - грабители забрали деньги, те скудные экю, которых у крестьян и так почти никогда не бывало!

Полетта еще продолжала причитать и плакать.

- Их было шестеро!..

- Замолчи! - грубо остановил ее отец. - Сама только и шастаешь с парнями по кустам, так что ничего, переживешь. А вот корова наша должна была телиться! Мне-то потруднее будет обзавестись коровой, чем тебе возлюбленным.

- Надо уходить отсюда, - сказала матушка Мерло, держа на руках Франсину, которая все еще была в беспамятстве. - За этими могут прийти другие.

- Укроемся вместе с уцелевшей скотиной в лесу. Как тогда, когда нагрянули войска Ришелье.

- Пошли в деревню.

- В Монтелу! Да они наверняка там!

- Лучше в замок, - предложил кто-то.

С этим все дружно согласились.

- Правильно, идемте в замок!

Многовековой инстинкт заставил их искать спасения под крышей сеньора, своего господина, в замке, под защитой крепостных стен и башен которого они трудились уже не один век.

Анжелика, которая стояла с малышом на руках, почувствовала, как у нее от горя сжимается сердце.

"Бедный наш замок, - думала она. - Он уже разваливается. Разве мы можем укрыть в нем всех этих несчастных? А если грабители уже ворвались туда? Разве старый Гийом со своей пикой сумеет преградить им путь?"

Но вслух она сказала:

- Правильно, идемте в замок! Но только не по дороге и даже не тропинками через поле. Если разбойники бродят около замка, мы не сможем подойти к воронам. Единственный путь - дойти до пересохшего болота и пробраться в замок через большой ров. Там в стене есть заброшенная дверца, но я знаю, как ее открыть.

Она умолчала о том, что много раз удирала из замка через эту дверцу, наполовину заваленную кучей мусора из подземелья, где находились "каменные мешки", о существовании которых теперешние бароны де Сансе едва ли помнили. Один из этих "мешков" и служил Анжелике убежищем, где она, как колдунья Мелюзина, растирала свои травы и приготовляла из них разные зелья.

Крестьяне отнеслись к словам Анжелики с доверием. Некоторые из них только сейчас заметили ее, но все они настолько привыкли видеть в ней добрую фею, что даже не удивились ее появлению здесь именно в тот момент, когда на них обрушилась беда.

Одна из женщин взяла из ее рук ребенка, и Анжелика под палящим солнцем повела свой маленький отряд кружным путем, через болота, затем по краю крутого мыса, который некогда возвышался над гладью залива Пуату. Лицо ее было покрыто пылью и забрызгано грязью, но она подбадривала крестьян.

Она провела их через узкую щель заброшенной потайной двери. В подземелье их окутала приятная прохлада, но дети, испугавшись темноты, заплакали.

- Не бойтесь, не бойтесь, - успокаивала их Анжелика. - Скоро мы будем уже в кухне, и няня Фантина даст нам супу.

Напоминание о Фантине всех подбодрило. Вслед за дочерью барона де Сансе, охая и спотыкаясь, крестьяне вскарабкались по полуразрушенной лестнице и прошли через захламленные залы, по которым бегали крысы. Анжелика шагала уверенно - это было ее царство.

Когда они проходили мимо большой залы, их на мгновение испугал шум голосов. Но и Анжелика и тем более крестьяне не могли даже на секунду представить себе, что в замок ворвались грабители. Чем ближе они подходили к кухне, тем ощутимее становился запах супа и глинтвейна. Судя по всему, на кухне толпилось много народу, но это были не разбойники, так как разговаривали они тихо, спокойно и даже вроде печально. Как оказалось, это испольщики, крестьяне из других деревень пришли укрыться за ветхими стенами замка.

Неожиданное появление такой толпы испугало сидящих в кухне, и они в ужасе закричали, приняв входящих за разбойников, Но кормилица увидела Анжелику, бросилась к ней и крепко обняла.

- Птичка моя, жива! Благодарю тебя, господи! И тебя, святая Радегонда! И тебя, святой Илер! Благодарю вас всех!

Впервые страстные объятия кормилицы вызвали у Анжелики чувство раздражения. Она только что провела "своих людей" через болота! Она так долго шагала впереди этих несчастных! Она уже не ребенок! И Анжелика резко, почти грубо вырвалась из объятий Фантины Лозье.

- Дай им поесть, - сказала она.

***

Позже, словно во сне, она увидела полные слез глаза матери, которая гладила ее по щеке.

- Дочь моя, сколько волнений вы нам доставили!

К Анжелике подошла тетушка Пюльшери, осунувшаяся, с покрасневшим от слез лицом, потом отец, дедушка...

Девочке все они представлялись просто забавными марионетками. Большая кружка глинтвейну, которую она выпила, совершенно опьянила ее, погрузила в состояние приятного дурмана. Вокруг нее люди вновь и вновь вспоминали события трагической ночи: как разбойники налетели на деревню, как загорелись первые дома, как синдика выбросили из окна со второго этажа его нового дома, которым он так гордился.

Мало того, эти безбожники, эти мародеры надругались даже над деревенской церквушкой: они украли священные сосуды, а кюре с его служанкой привязали к алтарю. Они продали душу дьяволу! Как иначе можно объяснить все это?

Рядом с Анжеликой старая женщина, баюкая, держала на руках внучку девочку-подростка с опухшим от слез лицом. Бабушка качала головой, без конца повторяя с ужасом:

- Что они с нею вытворяли! Что они с нею вытворяли! Просто не верится!..

Только и было разговоров, что об изнасилованных женщинах, об избитых мужчинах, об угнанных коровах и козах. Вспоминали, как истошно ревел осел пономаря, когда грабители, пытаясь увести его, тянули за уши, а хозяин держал несчастную скотину за хвост.

Многим удалось убежать от разбойников. Одни спрятались в лесу, другие - на болотах, но большинство нашли приют в замке. Во дворах и в хозяйственных постройках замка места было достаточно, чтобы разместить с таким трудом спасенный скот. К несчастью, беглецы привлекли к замку внимание нескольких грабителей, и, несмотря на мушкет барона де Сансе, дело могло бы кончиться плохо, если бы старому Гийому не пришла в голову великолепная мысль. Повиснув на ржавых цепях подъемного моста, он поднял его. Словно жестокие, но трусливые волки, грабители отступили перед жалким рвом с тухлой водой.

И тут разыгралась удивительная сцена. Стоя у ворот, старый Гийом выкрикивал проклятия на своем родном языке и грозил кулаком вслед убегавшим в темноту оборванцам. Неожиданно один из грабителей остановился и ответил ему что-то. И вот в ночи, обагренной заревом пожаров, завязался странный диалог на грубом германском наречии, от которого мороз по коже пробегал.

Никто в точности не знал, что сказали друг другу Гийом и его соотечественник, но, как бы там ни было, разбойники к замку больше не подходили, а на заре и вовсе ушли из деревни. Теперь к Гийому все относились как к герою, чувствуя себя в безопасности под защитой отважного воина.

Это происшествие свидетельствовало о том, что среди грабителей, орудовавших в округе, была не только деревенская голь и городская беднота, как это показалось вначале, но и солдаты с севера Европы, из армий, распущенных после подписания Вестфальского мира. В этих армиях, сколоченных германскими князьями для службы французскому королю, можно было встретить кого угодно - и валлонцев, и итальянцев, и фламандцев, и лотарингцев, и льежцев, и испанцев, и германцев.

Миролюбивые жители Пуату раньше даже не представляли себе, что на свете существует столько разных народов. Некоторые утверждали, будто бы среди грабителей был даже поляк, один из тех диких всадников, которых кондотьер Жан де Берт привел недавно в Пикардию, чтобы они поубивали всех младенцев.

Его видели. У него было желтое лицо, высокая меховая шапка и, судя по тому, что к концу дня ни одна женщина в деревне не избежала его, неистощимая мужская сила.

***

На пепелищах выросли новые хижины. Строили их быстро: замешивали глину с соломой и тростником, и вот уже готово довольно прочное жилище. Потом началась жатва - разбойники не уничтожали посевов, урожай был хороший, и это утешило крестьян. Только две девочки - Франсина и другая - не оправились после надругательства и, пролежав несколько дней в горячке, умерли.

Ходили слухи, что из Ниора власти выслали конный отряд в погоню за грабителями, которые, похоже, не были связаны с другими бандами и не имели настоящего вожака.

Как бы там ни было, но набег грабителей на земли баронов де Сансе мало что изменил в привычной жизни обитателей замка. Разве только старый барон еще чаще стал поносить злодеев, на чьей совести лежало убийство славного короля Генриха IV, да непокорных протестантов.

- Эти люди воплощают собой мятежный дух, губящий королевство. Было время, когда я осуждал монсеньера Ришелье за его жестокость, но теперь вижу - он был даже слишком мягок.

В тот день единственными слушателями старого барона, перед которыми он разглагольствовал, были Анжелика и Гонтран. Они переглянулись с видом сообщников. До чего же отстал от жизни их милый дедушка! Все внуки горячо любили своего деда, но редко разделяли его старомодные суждения.

Гонтран, которому почти сравнялось двенадцать, осмелился возразить:

- Дедушка, эти разбойники вовсе не гугеноты. Они католики, но они убежали из армии, потому что там голод. И еще среди них есть чужеземные наемники, которым, говорят, не платили денег, да крестьяне из разоренных войной деревень.

- В таком случае они не должны были приходить сюда. И все равно я никогда не поверю, что протестанты им не помогают. Да, в мое время солдатам платили мало, не спорю, но платили регулярно. Уж поверь мне, все эти беспорядки подогревают чужеземцы, может быть, англичане или голландцы. Протестанты бунтуют, создают коалиции, тем более что Нантский эдикт слишком уж снисходителен к ним, он даровал им не только свободу вероисповедания, но еще и гражданские права.

- Дедушка, а что это такое - гражданские права, которые дали протестантам? - спросила вдруг Анжелика.

- Ты еще мала, внученька, и не поймешь, - ответил старый барон и, помолчав, добавил:

- Гражданские права - это нечто такое, чего нельзя отнять у людей, не обесчестив себя.

- Значит, это не деньги, - заметила девочка.

- Совершенно верно, Анжелика. Ты не по возрасту сообразительна, - похвалил ее старый барон.

Но Анжелика считала, что этот вопрос требует уточнений.

- Выходит, если разбойники ограбят нас дочиста, у нас все-таки останутся наши гражданские права?

- Правильно, деточка, - ответил ей Гонтран.

Анжелика уловила в голосе брата иронию и подумала, не смеется ли он над нею.

Гонтран был молчаливый, замкнутый мальчик. Не имея ни наставника дома, ни возможности учиться в коллеже, он вынужден был довольствоваться теми жалкими крохами познаний, которыми делились с ним деревенский учитель и кюре.

Большую часть времени он проводил в одиночестве на чердаке, где растирал красный кошениль или месил разноцветную глину для своих странных композиций, которые он называл "картинами" или "живописью".

Хотя Гонтран рос таким же заброшенным ребенком, как и все дети барона де Сансе, он часто упрекал Анжелику в том, что она дикарка и не умеет вести себя, как подобает девочке из знатной семьи.

- А ты не так глупа, как кажешься, - добавил он ей тогда в виде комплимента.

Глава 3

Беседуя с Анжеликой и Гонтраном, старый барон уже давно прислушивался, пытаясь понять, что происходит во дворе: оттуда доносилась какая-то перебранка, шум голосов смешивался с кудахтаньем вспугнутых кур. Затем кто-то протопал по подъемному мосту, крики стали еще громче, и ясно слышался голос Гийома. Дело было к вечеру, стояла великолепная осенняя погода, и обитатели замка разбрелись кто куда.

- Не бойтесь, дети, - сказал старый барон, - наверно, Гийом прогоняет какого-нибудь нищего...

Но Анжелика уже выбежала на крыльцо.

- На дядюшку Гийома напали, ему угрожают! - прокричала она оттуда.

Прихрамывая, барон заковылял за своей ржавой шпагой, Гонтран схватил арапник. Выйдя на крыльцо, они увидели старого слугу, вооруженного пикой, а рядом с ним Анжелику.

Противник был поблизости, хотя и недосягаем, поскольку находился уже по другую сторону подъемного моста, но все еще хорохорился. Это был высокий детина с изможденным от голода лицом, он задыхался от ярости. И в то же время старался держать себя в руках как представитель закона.

Увидев его, Гонтран тотчас же опустил арапник и потянул деда назад.

- Это сборщик налогов, он пришел за деньгами. Его уже много раз прогоняли...

Посрамленный чиновник - вид у него после схватки был весьма жалкий продолжал медленно пятиться, но, заметив, что подкрепление в нерешительности, осмелел. Он остановился - правда, на почтительном расстоянии - и, вынув из кармана измятый во время сражения свиток, вздыхая, принялся любовно расправлять его. Затем с ужимками начал читать: предписывается барону де Сансе без промедления уплатить задолженность в сумме 875 ливров, 19 су и 11 денье за испольщиков, десятую часть сеньоральной ренты, королевский налог, налог на покрытых кобыл, "пыльное право" - пошлину за перегон скота по королевской дороге и пени за просрочку платежа.

Старый барон побагровел от ярости.

- Уж не думаешь ли ты, болван, что дворянин, услышав этот бред, тотчас же выложит деньги, словно простой виллан! - кричал он в бешенстве.

- Вы же знаете, что мессир барон, ваш сын, до сих пор довольно аккуратно платил ежегодные налоги, - низко кланяясь, проговорил чиновник. - Хорошо, я приеду еще раз, когда он будет дома. Но предупреждаю: если завтра в это же время я в четвертый раз не застану его и не получу денег, я немедленно подаю на взыскание в суд и ваш замок и вся мебель будут проданы, а деньги поступят в королевскую казну.

- Вон отсюда, прихвостень государственных ростовщиков!

- Мессир барон, не забывайте, что я состою на службе и могу быть также назначен судебным исполнителем.

- Чтобы быть исполнителем, нужно иметь решение суда, - вконец разгневался старый обнищавший дворянин.

- Если вы не уплатите, решение суда я вам обеспечу, это дело нехитрое, уж поверьте мне.

- Но чем, по-вашему, мы должны платить, если у нас нет денег? - прокричал Гонтран, увидев, что дедушка растерялся. - Раз уж вы судебный исполнитель, так можете сами убедиться, что грабители увели у нас жеребца, двух ослиц и четырех коров, а к тому же большая часть суммы, которую вы с нас требуете, - это подати, что должны внести испольщики моего отца. До сих пор он добровольно платил за них, потому что они бедны, но ведь он вовсе не обязан делать это. А во время последнего набега грабителей крестьяне пострадали еще больше нас, и едва ли после такого разбоя отец сможет погасить задолженность...

Рассудительные слова мальчика подействовали на чиновника больше, чем брань старого сеньора. С опаской косясь на Гийома, он сделал несколько шагов вперед и уже более мягким, почти сочувственным, но все же твердым тоном заявил, что его дело получать приказы фиска и передавать их. По его мнению, только прошение, направленное мессиром бароном через интенданта провинции в Пуату на имя генерального интенданта фиска, может задержать арест имущества.

- Между нами, - добавил чиновник, и эти слова вызвали гримасу отвращения у старого барона, - между нами, скажу вам, Что даже мое непосредственное начальство - прокурор или налоговый инспектор - не правомочно освободить вас от налогов или предоставить льготу. Но ведь вы дворянин, и у вас, должно быть, есть высокие связи, поэтому мой дружеский совет вам - используйте их!

- Я бы не счел за честь называть вас своим другом, - резко заметил старый барон де Ридуэ.

- А я говорю для того, чтобы вы передали это мессиру барону, вашему сыну. Нищета никого не щадит, так-то вот! Думаете, мне приятно, когда от меня все шарахаются, словно от призрака, да еще награждают тумаками, точно паршивую собаку? Ну, ладно, прощайте, не поминайте лихом!

Он надел шляпу и, прихрамывая, зашагал прочь, с грустью разглядывая порванный во время драки рукав своего широкого плаща.

В противоположную сторону, в замок, тоже прихрамывая, зашагал и старый барон, а за ним, молча, Анжелика и Гонтран.

Старый Гийом, проклиная воображаемых врагов, отнес свою древнюю пику к себе в логово, хранилище исторических обломков.

Вернувшись в гостиную, старый барон принялся расхаживать взад и вперед, и дети долго не решались заговорить с ним. Наконец в сумеречной тишине зала раздался голосок Анжелики.

- Скажи, дедушка... вот грабители оставили нам наши гражданские права, а этот человек в черном, не унес ли он их сейчас с собой?

- Иди к маме, девочка, - дрогнувшим голосом ответил старый барон.

Он отвернулся, сел в свое высокое кресло с вытертой обивкой и умолк.

Дети, попрощавшись, ушли.

***

Арман де Сансе, узнав, какой прием был оказан сборщику налогов, вздохнул и долго теребил клинышек своей седой бородки а la Людовик XIII.

Анжелика любила, хотя и несколько покровительственно, своего доброго и спокойного отца, на загорелый лоб которого повседневные заботы наложили глубокие морщины.

Чтобы поставить на ноги свей многочисленный выводок, этому потомку нищих аристократов приходилось отказываться от всех удовольствий, которым обычно предаются люди его положения. Он редко куда-нибудь выезжал и почти не охотился, в отличие от своих соседей-дворян, которые были не богаче его и находили утешение в том, что все свое время проводили за травлей зайцев и кабанов.

А барон Арман де Сансе целиком посвятил себя заботам о семье. Одет он был ненамного лучше, чем его крестьяне, и как от них, от него исходил резкий запах навоза и лошадей. Он любил своих детей. Они доставляли ему радость, и он гордился ими. В них он видел смысл своей жизни. Главное место в ней занимали дети. Второе - его мулы. Одно время он даже мечтал разводить у себя этих вьючных животных, которые были выносливее лошадей и крупнее ослов.

И вот теперь грабители угнали его лучшего жеребца и двух ослиц. Это было настоящее бедствие, и барон даже подумывал, не продать ли ему оставшихся мулов и те небольшие луга, которые он сохранял, чтобы их прокормить.

На следующий день после прихода сборщика налогов барон Арман де Сансе тщательно отточил гусиное перо и, расположившись за своим бюро, принялся сочинять челобитную на имя короля с просьбой освободить его от ежегодных налогов.

В своем послании он подробно описал, в каком бедственном положении он, дворянин, находится.

Прежде всего он просил извинить его за то, что пока может назвать только девять живых детей, но надеется, что их будет больше, так как "моя жена и я еще молоды и мы охотно увеличиваем их число".

Затем он добавил, что его немощный отец, который при Людовике XIII дослужился до полковника, не имеет пенсии и находится на его иждивении. Сам он имел чин капитана, был представлен к повышению, но ему пришлось покинуть королевскую службу ввиду того, что жалованья офицера королевской артиллерии 1700 ливров в год - "не хватало, чтобы жить соответственно чину". Он упомянул также, что содержит двух престарелых тетушек, которые, будучи "бесприданницами, не смогли ни найти себе мужей, ни уйти в монастырь, и упасть которых - чахнуть в смиренном труде". Далее барон писал, что у него пятеро слуг и один из них, крайне полезный в доме человек, - бывший солдат, тоже не имеющий пенсии. Старшие два сына учатся в коллеже, и их образование обходится в 500 ливров. Одну дочь надо бы поместить в монастырь, но для этого требуется еще 300 ливров. В заключение он упомянул что в течение многих лет платил налоги за своих испольщиков, чтобы удержать их на мызах, и вот теперь должен внести за них в государственную казну 875 ливров, 19 су и 11 денье только за текущий год. А его годовой доход едва достигает четырех тысяч ливров, и ему нужно кормить девятнадцать человек и в то же время поддерживать тот образ жизни, которого требует дворянское звание, а тут вдобавок ко всем несчастьям на его земли напали разбойники, разграбили и разорили дома, многих крестьян поубивали, а оставшихся в живых ввергли в еще более жестокую нужду. Заканчивая письмо, Арман де Сансе просил благосклонно уменьшить ему налог, оказать помощь в виде безвозвратной или же временной ссуды в сумме не менее тысячи ливров и молил о "королевской милости": в случае, если будет предпринят поход в Америку или Индию, взять в качестве знаменщика его старшего сына, "юного шевалье", обучающегося логике у монахов, которым, кстати, барон задолжал за его содержание более чем за целый год.

Барон добавил, что со своей стороны он всегда готов принять любую должность, совместимую с его дворянским званием, лишь бы она дала возможность прокормить семью, так как он понимает, что его земли, даже если их продать, не спасут его...

Чтобы высушить чернила, Арман де Сансе посыпал песком свое длинное послание, на которое ушло несколько часов тяжкого труда, отдельно написал записку своему покровителю и кузену маркизу дю Плесси де Бельер, умоляя его передать прошение в руки самого короля или же вдовствующей королевы и сопроводить послание наилучшими рекомендациями, чтобы оно было принято благосклонно.

В заключение он из вежливости приписал: "Я уповаю, сударь, увидеть вас вскорости в наших краях и иметь возможность оказать вам услугу, поделиться с вами вьючными мулами, например, - у Меня есть Прекрасные мулы! - или прислать к вашему столу фрукты, каштаны, сыры или простоквашу".

***

Несколько недель спустя к бедам несчастного барона Армана де Сансе прибавились еще новые.

Это случилось в преддверии зимы. В один из вечеров в замке услышали, как по дороге, а затем и по старому подъемному мосту, который, как всегда, словно украшали расположившиеся на перилах индюшки, процокали лошадиные копыта.

Во дворе залаяли собаки Анжелика, благодаря стараниям тетушки Пюльшери сидевшая взаперти в комнате за рукоделием, бросилась к окну.

Она увидела, как с лошади соскочили двое длинных и тощих, одетых в черное всадников, а следом на тропинке появился нагруженный баулами мул, которого вел крестьянский мальчик.

- Тетушка! Ортанс! - позвала Анжелика. - Взгляните-ка, по-моему, это наши братья, Жослен и Раймон.

Ортанс с Анжеликой и старая дева поспешили вниз. Они появились в гостиной в тот момент, когда мальчики здоровались с дедом и тетушкой Жанной. Со всех сторон сбегались слуги. Пошли за бароном в поле и за баронессой - в сад.

Юноши отнеслись к этому радостному переполоху довольно сдержанно.

Одному из них было пятнадцать лет, другому - шестнадцать, но их часто принимали за близнецов, так как они были одного роста и похожи друг на друга. У обоих - матовый цвет лица, серые глаза, черные прямые волосы, свисавшие на помятый, грязный белый воротник их монастырского платья. Отличало их только выражение лица: у Жослена оно было более жесткое, у Раймона - более скрытное.

Пока братья односложно отвечали на вопросы старого барона, кормилица, сияя от счастья, постелила на стол красивую скатерть, принесла горшочки с паштетом, хлеб, масло и котелок с каштанами нового урожая. Глаза юношей заблестели. Не дожидаясь приглашения, они уселись за стол и принялись есть - жадно и неаккуратно, что привело в восторг Анжелику.

Она заметила, что братья худы и бледны, что их костюмы из черной саржи сильно вытерты на локтях и коленях.

Разговаривая, они опускали глаза. Ни тот, ни другой, казалось, не узнали ее, а вот она помнила, что некогда помогала Жослену доставать птиц из гнезда, так же как теперь ей самой помогает Дени.

У Раймона на поясе висел пустой рог. Анжелика спросила, для чего он.

- Для чернил, - ответил он высокомерно.

- А я свой выбросил, - сказал Жослен. Пришли со свечами отец и мать. Барон был рад встрече с сыновьями, но немного встревожен.

- Почему вы здесь, мальчики? Ведь вы даже на лето не приезжали. Начало зимы - несколько необычное время для каникул, не правда ли?

- Летом мы не приехали потому, - начал объяснять Раймон, - что нам не на что было нанять лошадь или хотя бы отправиться в почтовой карете, которая ходит между Пуатье и Ниором.

- И если мы сейчас здесь, то совсем не оттого, что разбогатели... продолжал Жослен.

- ...А потому, что монахи выставили нас вон, - закончил Раймон.

Наступило тягостное молчание.

- Ради святого Дени, скажите, что же вы натворили, судари мои, коль скоро вам нанесли такое оскорбление? - воскликнул старый барон.

- Ничего. Просто уже почти два года августинцы не получали за нас платы. Вот они и дали нам понять, что вместо нас хотят принять учеников, чьи родители щедрее... - Барон Арман принялся ходить взад и вперед по гостиной, что было у него признаком крайнего возбуждения.

- Нет, это невозможно! Если вы ни в чем не провинились, не могли же монахи так бесцеремонно выставить вас за дверь: ведь вы дворяне! И монахи это знают...

Жослен, старший из братьев, зло ответил:

- Да, они прекрасно это знают, я даже могу повторить вам слова эконома, которыми он нас напутствовал: он сказал, что дворяне - самые неаккуратные плательщики и, если у них нет денег, пусть обходятся без латыни и прочих наук. Старый барон распрямил свою сутулую спину.

- Мне просто трудно поверить в правдивость ваших слов: подумайте сами, ведь церковь и дворянство едины, и воспитанники монастырей - будущий цвет государства. И уж кому, как не августинцам, знать это!

Раймон, который готовился стать священником, упорно не подымая глаз, ответил деду:

- Монахи говорили нам, что бог сам указует на своих избранников. Может, он счел нас недостойными?..

- Оставь свои шуточки, Раймон! - прервал его брат. - Сейчас не время для этого, поверь мне. Если ты хочешь стать нищим монахом - дело твое, но я старший и я согласен с дедом: церковь должна уважать нас, дворян. Ну а если она отдает предпочтение простолюдинам, детям ремесленников и лавочников - воля ее! Она сама роет себе могилу, и ее ждет гибель!

Оба барона, старший и младший, в один голос возмущенно воскликнули:

- Жослен, не смей богохульствовать!

- А я не богохульствую, я говорю то, что есть на самом деле. В моем классе логики, где я самый младший, а по успехам второй из тридцати, двадцать пять учеников - дети богатых ремесленников или чиновников, и они аккуратно вносят плату, а дворян пятеро, и только двое вносят плату вовремя...

Эти слова Жослена подбодрили Армана де Сансе - выходит, он не одинок в своих бедах.

- Ах, значит, вместе с тобой исключили еще двоих воспитанников-дворян?

- Ничего подобного, их родители - влиятельные сеньоры, и августинцы их боятся.

- Я запрещаю тебе так отзываться о твоих воспитателях, - сказал барон Арман, а его старый отец пробурчал как бы про себя:

- Слава богу, что король умер и не может видеть, что творится!

- Да, вы правы, дедушка, слава богу, - усмехнулся Жослен. - Кстати, Генриха IV убил один удалой монах.

- Помолчи, Жослен, - вмешалась вдруг Анжелика. - Ты вообще не мастер говорить, а когда ты открываешь рот, то становишься похож на жабу. И потом, монах убил Генриха III, а не Генриха IV.

Юноша вздрогнул и с удивлением посмотрел на кудрявую девочку, которая так спокойно поучала его.

- А-а, ты здесь, лягушка, болотная принцесса! Маркиза ангелов!.. Подумать только, я даже не поздоровался с тобой, сестренка.

- А почему ты называешь меня лягушкой?

- Потому, что ты обозвала меня жабой. И потом разве ты не пропадаешь вечно в болотных зарослях, среди тростников? Или ты стала такой же послушной и чопорной, как Ортанс?

- Надеюсь, что нет, - скромно ответила Анжелика. Вмешательство Анжелики несколько разрядило атмосферу.

Братья поели, и кормилица убирала со стола. Но обстановка в гостиной по-прежнему оставалась тягостной. Каждый втайне думал о том, как устоять перед новым ударом судьбы.

В тишине до них донесся отчаянный плач младенца. Мать, обе тетушки и даже Гонтран, воспользовавшись этим, пошли "взглянуть, что случилось". Но Анжелика осталась с дедом, отцом и старшими братьями, которые возвратились домой с таким позором.

Ей не давала покоя одна мысль: не утратила ли на сей раз их семья свои гражданские права? Ее так и подмывало спросить об этом, но она не решалась. Однако к братьям она испытывала какую-то презрительную жалость.

Вошел старый Гийом - его не было, когда юноши приехали, - и принес в честь прибывших еще один канделябр. Он неуклюже поцеловал старшего, капнув при этом на него воском. Младший почти надменно уклонился от неловких объятий старика.

Но это не обескуражило старого солдата, и он без колебаний высказал свое мнение:

- Давно уже пора было возвратиться. Да и на что вам зубрить латынь, если вы на родном-то языке едва пишете? Когда Фантина сказала мне, что молодые хозяева воротились насовсем, я сразу же подумал: вот теперь-то мессир Жослен сможет отправиться в плавание.

- Сержант Люцен, неужели я должен напоминать тебе о дисциплине? неожиданно сухо оборвал его старый барон.

Гийом замолчал. Анжелику поразил высокомерный тон деда, в котором она к тому же уловила тревогу. А старый барон обратился к старшему внуку:

- Надеюсь, Жослен, ты уже выкинул из головы свои детские мечты стать моряком?

- А почему я должен их выкинуть, дедушка? Мне даже кажется, что теперь у меня просто нет иного выхода.

- Пока я жив, ты не будешь моряком! Все, что угодно, но только не это! - И старик стукнул своей палкой по выщербленным плитам пола.

Жослена, казалось, сразило неожиданное вмешательство деда в его планы на будущее, которые он давно уже лелеял в душе. Именно они-то и помогли ему без особого огорчения отнестись к изгнанию из монастыря.

"Кончились все эти молитвы и зубрежка латыни, - думал он. - Теперь я мужчина и смогу отправиться в плавание на королевском судне..."

Арман де Сансе попытался вступиться за сына.

- Помилуйте, отец, почему такая непримиримость? Эта служба не хуже любой другой. Кстати, должен вам сказать, что в прошении, которое я недавно послал на имя короля, я среди прочего писал, что мой старший сын, возможно, пожелает поступить на капер или военный корабль, и просил помочь ему в этом.

Но старый барон в гневе замахал руками. Анжелика никогда не видела деда таким сердитым, даже в день его стычки со сборщиком налогов.

- Не люблю я людей, которым земля предков жжет пятки! Что они найдут там, за морями? Чудеса из чудес? Нет! Голых дикарей с татуированными руками! Старший сын дворянина должен служить в королевской армии! Вот и все!

- А я и не мечтаю о лучшей доле, чем служить королю, но только на море, заметил юноша.

- Жослену шестнадцать лет. Ему уже пора определить свою судьбу, неуверенно вставил его отец.

На морщинистом лице старого барона, обрамленном небольшой седой бородкой, отразилось страдание. Он поднял руку.

- Да, некоторые члены нашей семьи до него определяли свою судьбу сами. Дитя мое, неужели и вы обманете мои надежды! - с невыразимой горечью воскликнул он.

- Простите, отец, я вовсе не хотел воскрешать в вашей душе тягостные воспоминания, - виновато проговорил барон Арман. - Ведь сам я никогда не помышлял об иных землях, я даже выразить не в силах, как привязан я к нашему родному Монтелу. Но я и сейчас еще помню, каким тяжелым и ненадежным было мое положение в армии. Когда нет денег, даже знатность рода не поможет достичь высоких чинов. Я погряз в долгах, и, чтобы прокормиться, мне случалось продавать всю свою экипировку - коня, палатку, оружие - и даже отдавать внаймы своего слугу. Вспомните, сколько отличных земель вам пришлось превратить в деньги, чтобы обеспечить мое содержание в армии...

Анжелика с большим интересом следила за разговором. Она никогда не видела моряков, но жила в краю, куда по долинам Севра и Вандеи доносилось призывное дыхание океана. Она знала, что со всего побережья от Ла-Рошели до Нанта через Сабль д'Олонн уходили рыбацкие суда в дальние страны, где живут красные, как огонь, и полосатые, как кабаны, люди. Рассказывали даже, что один бретонский матрос из Сен-Мало привез во Францию дикарей, у которых на голове вместо волос росли перья, как у птиц.

О, если бы она была мужчиной, она бы не стала спрашивать разрешения у деда!.. Уж она-то давно уехала бы и увезла с собой в Новый Свет всех своих ангелочков.

***

На следующее утро Анжелика бродила по двору, когда крестьянский мальчик принес барону Арману какой-то измятый клочок бумаги.

- Это от эконома Молина, он просит меня заехать к нему, - сказал барон, давая знак конюху седлать его лошадь. - Я вряд ли вернусь к обеду.

Баронесса де Сансе в соломенной шляпке, надетой поверх косынки, - она собиралась идти в сад - поджала губы.

- Нет, это просто неслыханно! - вздохнула она. - В какие времена мы живем! Допустить, чтобы какой-то простолюдин-гугенот позволял себе так вот запросто вызывать к себе вас, прямого потомка Филиппа-Августа? Не представляю себе, какие достойные вашего звания дела может иметь дворянин с экономом соседнего замка? Опять, должно быть, эти мулы...

Барон ничего не ответил жене, и она ушла, покачивая головой.

Во время этой сценки Анжелика проскользнула в кухню, где лежали ее башмаки и накидка.

Потом она направилась в конюшню к отцу.

- Отец, можно я поеду с вами? - попросила она с самой обворожительной гримаской.

Он не мог отказать и посадил ее к себе в седло. Анжелика была его любимицей. Он находил ее очень красивой и иногда в мечтах представлял себе, что она выйдет замуж за герцога.

Глава 4

Был ясный осенний день, и на голубом небе вырисовывалась багряная листва не потерявшего еще своего пышного убора леса.

Когда они проезжали мимо главных ворот усадьбы маркиза дю Плесси, Анжелика пригнулась, чтобы увидеть стоящий в конце каштановой аллеи очаровательный белый замок Плесси-Бельер, который отражался в пруду, словно фантастическое облако. Вокруг царила тишина, и построенный в стиле Ренессанс замок, покинутый хозяевами ради жизни при дворе, казалось, дремал, окутанный тайнами своего парка и сада. По пустынным аллеям бродили лани, забредшие сюда из Ньельского леса.

Эконом Молин жил в двух лье от замка, у одного из въездов в парк. Его добротный, крепкий дом из красного кирпича под голубой крышей казался бдительным стражем легкого палаццо, итальянское изящество которого все еще поражало местных жителей, привыкших к мрачным феодальным твердыням.

Молин выглядел под стать своему дому. Суровый, богатый, уверенный в своих правах и в своей власти, он фактически являлся хозяином огромной усадьбы Плесси-Бельер, владелец которой постоянно отсутствовал. Лишь иногда, раз в два года, в охотничий сезон осенью или во время цветения ландышей, кавалькада сеньоров и дам со своими каретами, лошадьми, борзыми и музыкантами заполняла Плесси. Несколько дней проходили в сплошном празднике. Развлечения этого блестящего общества немного ужасали мелких дворян-соседей, которых приглашали в замок, чтобы посмеяться над ними. Затем все возвращались в Париж, а замок под неусыпным оком эконома вновь погружался в тишину.

Заслышав цокот копыт, Молин вышел во двор и несколько раз низко склонился перед гостями в привычном поклоне, что при его лакейской должности не составляло для него особого труда. Анжелика, знавшая, каким жестоким и спесивым может быть Молин, не поддалась на эту лесть, но барону Арману она явно доставила удовольствие.

- У меня сегодня выдалось свободное утро, дорогой Молин, и я подумал, что незачем откладывать наше свидание...

- Премного вам благодарен, мессир барон. Я боялся, не сочтете ли вы дерзостью с моей стороны, что я послал вам приглашение со слугой.

- Меня это ничуть не оскорбило. Я знаю, что вы избегаете появляться в нашем доме из-за моего отца, который упорно видит в вас опасного гугенота.

- О, вы так проницательны, мессир барон! Действительно, мне бы не хотелось вызвать недовольство мессира де Ридуэ и госпожи баронессы, ведь она очень набожна. Поэтому я предпочитаю принимать вас у себя и надеюсь, что вы и ваша маленькая барышня окажете мне честь разделить с нами трапезу.

- Я уже не маленькая, - живо возразила Анжелика. - Мне десять с половиной лет, и у нас есть еще моложе меня: Мадлон, Дени, Мари-Аньес и братик, который недавно родился.

- Прошу мадемуазель Анжелику извинить меня. И впрямь, когда в семье столько малышей, от старших требуется и рассудительность, и зрелость мысли. Я был бы счастлив, если б моя дочь Бертиль подружилась с вами, ведь монахини из монастыря, где она воспитывается, твердят мне, что у нее - увы! - куриные мозги и от нее многого ждать не приходится.

- Вы преувеличиваете, Молин, - из вежливости запротестовал барон Арман.

"На этот раз я согласна с Молином", - подумала Анжелика. Она ненавидела его лицемерную смуглянку дочь.

Чувства, которые она испытывала к Молину, было трудно определить. С одной стороны, он вызывал у нее неприязнь, с другой - даже некоторое уважение, что объяснялось, скорее всего, благополучием, которым веяло от него и от его дома. Он носил темные костюмы из добротной ткани, и, наверно, их отдавали или, вернее, продавали до того, как они начинали терять вид. На ногах у него были туфли с пряжками, на довольно высоком каблуке, по последней моде.

И ели они вкусно. Маленький носик Анжелики сразу уловил приятный аромат, едва они вошли в сверкающую чистотой залу с выложенным плитками полом, дверь из которой вела в кухню. Жена Молина в глубоком реверансе погрузилась в свои юбки и тут же снова занялась стряпней.

Эконом провел гостей в небольшой кабинет и приказал принести туда свежей воды и графин вина.

- Мне нравится это вино, - сказал он, подняв стакан, - оно из винограда, растущего на косогоре, который долгое время был заброшен. Хороший уход - и вот в прошлом году я уже собрал там урожай. Конечно, вина Пуату уступают винам Луары, но они весьма тонкие. Помолчав, он добавил:

- Я не могу даже выразить, мессир барон, как я счастлив, что вы откликнулись на мое приглашение и приехали сюда. Это для меня счастливый знак, и я надеюсь, что задуманное мною дело закончится благополучно.

- Вы как будто подвергаете меня своего рода испытанию?

- Не гневайтесь на меня за это, мессир барон. Я не могу похвастаться образованием, я обучался всего-навсего у деревенского кюре. Но скажу вам, чванство некоторых дворян никогда не казалось мне доказательством их большого ума. А чтобы говорить о делах, даже самых незначительных, требуется ум.

Барон откинулся на спинку мягкого стула и с любопытством посмотрел на своего собеседника. Его слегка беспокоило, о чем собирается говорить с ним этот человек, чья репутация была отнюдь не безупречной.

Ходили слухи, что он очень богат. В первые годы своей службы он был жесток с крестьянами и испольщиками, но в последнее время старался держаться мягче даже с самыми неимущими крестьянами.

Никто толком не знал причины этих перемен и его столь неожиданной доброты. Крестьяне не доверяли ему, но так как с некоторых пор он стал сговорчивее в вопросах об оброке и других повинностях, налагаемых королем и маркизом, то к нему относились с уважением.

Злые языки болтали, будто он делал это, чтобы ввести в долги своего вечно отсутствующего хозяина. Тем более что маркиза и ее сын Филипп интересовались своей усадьбой не больше, чем сам маркиз.

- Если верить людям, то вы скоро сможете приобрести все замки дю Плесси, пожалуй, слишком прямолинейно сказал Арман де Сансе.

- Все это наговоры, мессир барон. У меня не только нет иных помыслов, кроме как оставаться преданным слугой своего хозяина маркиза, но я и не вижу для себя особой выгоды в этом приобретении. А чтобы окончательно рассеять ваши сомнения, скажу вам - и это не будет нарушением долга с моей стороны, - что поместье уже заложено!

- Только не предлагайте мне купить его, у меня нет на это средств...

- Я далек от этой мысли, мессир барон... Еще немного вина?..

Анжелике наскучил разговор мужчин, и она, незаметно выскользнув из кабинета, направилась в большую залу, где госпожа Молин раскатывала тесто для огромного сладкого пирога. Она улыбнулась девочке и протянула ей коробку, от которой исходил восхитительный запах.

- Возьмите, деточка, покушайте. Это засахаренный дягиль. Видите, он ваш тезка. Я его приготовляю сама на хорошем белом сахаре, и он у меня получается вкуснее, чем у монахов в монастыре, они-то берут неочищенный сахар. И уж конечно, парижские кондитеры не очень-то ценят их варево, ведь оно теряет всякий аромат, потому что монахи готовят его в тех же котлах, что суп и кровяную колбасу, и даже не вымоют их как следует.

Слушая госпожу Молин, Анжелика с наслаждением откусывала кусочки липких зеленых стебельков. Так вот во что превращаются после варки эти большие и крепкие болотные растения, в запахе которых ей всегда чудилась горечь.

Анжелика восхищенно оглядывалась по сторонам. Мебель блестела. В углу, у двери в кабинет, стояли часы. Ее дед говорил, что часы - это изобретение дьявола. Девочке захотелось получше рассмотреть их и послушать, о чем они шепчут, и она подошла к кабинету, где продолжали беседовать мужчины. Она услышала, как ее отец говорил:

- Клянусь святым Дени, Молин, вы меня поражаете! О вас всякое говорят, но, в общем, все сходятся на том, что вы человек самобытный и у вас есть чутье... Однако то, что я услышал от вас сейчас, - абсолютная утопия!

- Что же в моем предложении, мессир барон, кажется вам таким безрассудным?

- Ну подумайте сами! Зная, что я занимаюсь разведением мулов и мне путем скрещивания удалось вывести довольно хорошую породу, вы предлагаете расширить это дело и берете на себя труд сбывать моих мулов. Все это прекрасно. Но я перестаю вас понимать, когда вы говорите о заключении долгосрочного контракта с... Испанией. Дорогой мой, мы же воюем с Испанией!

- Война не будет продолжаться вечно, мессир барон.

- Мы тоже уповаем на это. Но можно ли начинать серьезное коммерческое дело, основываясь на столь шаткой надежде?

На губах Молина промелькнула снисходительная усмешка, но разорившийся дворянин не заметил этого и пылко продолжал:

- Как же вы собираетесь вести торговлю со страной, которая находится в состоянии войны с нами? Во-первых, это совершенно справедливо запрещено, коль скоро Испания - наш враг. Кроме того, границы закрыты, дороги и мосты охраняются. Ну хорошо, я согласен, поставлять врагу мулов - это совсем не то, что поставлять оружие, тем более что война идет уже не на нашей земле, а на чужой. И вообще у меня слишком мало мулов, чтобы ими торговать! На это требуется много денег и долгие годы Труда, чтобы все наладить. Нет, мои финансовые дела не позволяют мне пойти на такой риск.

Из самолюбия он умолчал, что именно по этой причине ему, возможно, придется просто продать всех своих мулов.

- Но мессир барон не откажется признать, что у него имеются четыре превосходных производителя, и что ему будет гораздо легче, чем мне, купить и других хороших производителей у окрестных дворян. Ну а несколько сотен ослиц можно приобрести по десять - двадцать ливров за голову. Небольшие дополнительные работы по осушению болот помогут улучшить пастбища, хотя ваши тягловые мулы и не избалованы. Мне кажется, если вложить в это дело двадцать тысяч ливров, можно наладить его как следует, и года через три-четыре оно будет процветать.

У бедного барона перехватило дыхание.

- Черт возьми, ну и размах у вас! Двадцать тысяч ливров! Неужели вы воображаете, что столько стоят мои злосчастные мулы, над которыми все здесь открыто насмехаются! Двадцать тысяч ливров! Уж не вы ли ссудите их мне!

- А почему бы и не ссудить? - спокойно сказал эконом.

Барон посмотрел на него с некоторым испугом.

- Но это было бы безумием с вашей стороны, Молин! Считаю нужным поставить вас в известность, что у меня нет ни одного поручителя.

- Меня удовлетворил бы простой контракт, по которому я получаю половину прибылей и ипотечное право на наше дело, но контракт мы должны заключить в Париже, не предавая его огласке.

- Боюсь, я не скоро получу возможность поехать в Париж. Кроме того, ваше предложение представляется мне настолько необычным и даже рискованным, что мне бы хотелось предварительно посоветоваться кое с кем из друзей...

- В таком случае, мессир барон, оставим эту затею, ибо залог нашего успеха - в полной тайне. Иначе не стоит и начинать.

- Но я не могу один решиться на такое дело, которое к тому же, по моему глубокому убеждению, противно интересам моей родины!

- Она также и моя родина, мессир барон...

- Что-то сомнительно, Молин!

- Тогда прекратим этот разговор, мессир барон. Будем считать, что я ошибся. Хотя я полагал, зная об исключительных успехах, достигнутых вами, что только вы способны создать в нашем краю крупное скотоводческое хозяйство. И оно должно быть под вашим именем.

Барон был польщен.

- Не в этом моя главная забота...

- Может быть, тогда мессир барон разрешит мне подсказать ему, какое касательство имеет это дело непосредственно к тому, что беспокоит его, а именно - к достойному устройству его многочисленного семейства...

- Вы суете нос не в свои дела, Молин, и заслуживаете того, чтобы я отстегал вас хлыстом...

- Как вам будет угодно, мессир барон. Однако, хотя мои средства куда скромнее, чем некоторые здесь воображают, я намеревался в качестве аванса - в счет будущих доходов от нашего дела, естественно, - прямо сейчас одолжить вам именно такую сумму, то есть двадцать тысяч ливров, чтобы вы могли целиком посвятить себя делам, не тревожась о судьбе детей. Я по собственному опыту знаю, что работа не клеится, когда человека снедают заботы.

- И не дает покоя фиск, - добавил барон, и легкая краска залила его загорелое лицо.

- А чтобы деньги, которые я вам ссужу, не вызвали кривотолков, в наших общих интересах, как мне кажется, молчать о нашем контракте. И поэтому, каково бы ни было ваше решение, я настоятельно прошу, чтобы этот разговор остался между нами.

- Я понимаю вас. Но вы тоже должны понять меня: я не могу не рассказать о предложении, которое вы мне сделали, своей жене. Ведь речь идет о будущем наших девятерых детей.

- Извините, мессир барон, за нескромный вопрос, но умеет ли госпожа баронесса молчать? До сих пор мне не приходилось слышать о женщине, которая могла бы хранить тайну.

- У моей жены репутация отнюдь не болтуньи. К тому же мы ни с кем не встречаемся. Нет, если я попрошу ее, она будет молчать.

В этот момент Молин заметил, что Анжелика стоит, прислонившись к дверному косяку, и, не таясь, слушает их разговор. Барон обернулся, тоже увидел ее и нахмурил брови.

- Анжелика, подойдите сюда, - сухо сказал он. - Мне кажется, что у вас появилась дурная привычка подслушивать у дверей. Вы неслышно появляетесь и всегда в самый неподходящий момент. Ваше поведение весьма прискорбно.

Молин пристально смотрел на девочку, но он, казалось, не был так раздосадован, как барон.

- Крестьяне говорят, что она фея, - сказал он, и на лице его появилась тень улыбки.

Анжелика, ничуть не смутясь, вошла в комнату.

- Вы слышали наш разговор? - спросил ее барон.

- Да, отец. Молин сказал, что Жослен сможет поступить в армию, а Ортанс в монастырь, если вы разведете много мулов.

- Странные ты делаешь выводы. Ну а теперь послушай меня. Обещай, что никому ничего не расскажешь. Анжелика подняла на него свои зеленые глаза.

- Пожалуйста... Но что я получу за это?

Молин хмыкнул - Анжелика! - с удивлением и недовольством воскликнул барон.

Ответил девочке Молин:

- Вы сперва докажите нам, мадемуазель Анжелика, что умеете держать язык за зубами. Если, как я надеюсь, наше соглашение с мессиром бароном, вашим отцом, будет заключено, то все равно дело начнет процветать не сразу, а до той поры наши планы должны оставаться в глубокой тайне. А потом в награду от нас вы получите мужа...

Анжелика скорчила гримаску, подумала и сказала:

- Хорошо, обещаю.

И она вышла из кабинета. В кухне госпожа Молин, отстранив прислугу, сама ставила в печь украшенный кремом и вишнями пирог.

- Госпожа Молин, мы скоро будем обедать? - спросила Анжелика.

- Нет еще, деточка, но, если вы очень голодны, я сделаю вам бутерброд.

- Я не голодна, просто мне хотелось знать, успею ли я сбегать к замку.

- Ну конечно. Когда накроют на стол, мы пошлем за вами мальчика.

Анжелика умчалась и, сбросив за первым же поворотом аллеи свои башмаки, спрятала их под камень, чтобы обуться на обратном пути. А потом легче лани понеслась вперед. В подлеске пахло мохом и грибами, после недавнего дождя не просохли лужицы, и она с разбегу перепрыгивала через них. Она была счастлива. Молин обещал ей мужа. Правда, она не была убеждена, что это такой уж замечательный подарок. На что ей нужен муж? Впрочем, если он окажется таким же милым, как Никола, у нее будет постоянный товарищ для походов за раками.

Но вот в конце аллеи на голубой эмали неба вырисовался белоснежный замок Плесси-Бельер. Это, конечно, был сказочный замок фей, второго подобного ему не сыскать в их краях. Все соседние жилища феодалов похожи на Монтелу - серые, замшелые, подслеповатые. А этот, построенный в прошлом веке итальянским зодчим, - ее множеством окон, портиков, слуховых окошек. Через ров, заросший кувшинками, перекинут миниатюрный подъемный мост. Стоящие по углам башенки служат лишь украшением. Архитектура здания простая и легкая. В его соединительных арках, воздушных сводах нет ничего лишнего, в них все так же естественно и изящно, как в сплетении ветвей или цветочных гирлянд.

И лишь герб над главным входом, где была изображена химера с высунутым огненным языком, напоминал тяжеловесные украшения неспокойной старины.

Анжелика с поразительной ловкостью вскарабкалась на террасу, а оттуда, цепляясь за лепные украшения окон и балконов, забралась на второй этаж, где водослив послужил ей удобной опорой. Она прильнула лицом к оконному стеклу. Она уже не в первый раз залезала сюда, и ей не надоедало любоваться этой таинственной, всегда закрытой комнатой, разглядывать поблескивающие в полумраке на Инкрустированных столиках безделушки из серебра и слоновой кости, яркие, рыжие с синим, новые гобелены, висевшие на стенах картины.

В глубине комнаты находился альков, где стояла кровать, покрытая стеганым камчатым одеялом. Полог из той же тяжелой материи отливал золотом. Висевшая над камином огромная картина притягивала взгляд и особенно восхищала Анжелику. Она с трудом могла представить себе изображенный там легкомысленный мир обитателей Олимпа, очаровательных и свободных язычников. Бородатый фавн взирал на державших друг друга в объятиях бога и богиню, и их великолепные тела, как и весь этот замок, казались олицетворением античной красоты и грации здесь, в самом сердце девственного леса.

Это зрелище волновало и даже немного угнетало Анжелику.

"Вот бы мне потрогать все, - думала она, - погладить, подержать в руках. О, если бы когда-нибудь все это стало моим!.."

Глава 5

В мае юноши Пуату, воткнув в шляпу зеленый колосок, и девушки, украсив себя цветами льна, отправляются танцевать вокруг дольменов - огромных каменных столов, которые были воздвигнуты среди полей еще в доисторические времена.

На обратном пути все постепенно парочками разбредаются по лугам и по перелеску, наполненному ароматом ландышей.

В июне папаша Солье выдавал замуж дочь и устроил по этому случаю грандиозный праздник. Солье был единственный из арендаторов барона де Сансе, у которого, как и у самого барона, на поле работали только испольщики.

Солье был зажиточный арендатор, и. к тому же он еще держал в деревне кабачок.

Маленькая романская церквушка была убрана цветами, восковые свечи были толщиной в кулак. Сам барон повел невесту к алтарю.

Свадебный пир продолжался несколько часов. Стол ломился от угощений: белой и черной кровяной колбасы и от всяких прочих колбас, от сыров. Вдоволь было и вина.

После трапезы, согласно обычаю, деревенские дамы преподносили новобрачной свадебные подарки.

Молодая сидела в своем новом доме на скамье у большого стола, уже загроможденного всевозможной посудой, медными и лужеными котлами, постельным бельем. Голову ее украшал пышный венок из маргариток, ее круглое, немного тяжеловатое лицо сияло от удовольствия.

Госпожа де Сансе была, пожалуй, даже смущена своим скромным подарком: всего-навсего несколько тарелочек, правда из прекрасного фаянса, которые она хранила специально для подобных случаев. Анжелика вдруг подумала о том, что дома семья де Сансе всегда ест из простых крестьянских мисок. Эта нелепость возмутила и ранила ее: как все-таки странно устроены люди! Можно не сомневаться, что и эта крестьянка тоже не станет пользоваться тарелками, а тщательно запрячет их в сундук и будет, как прежде, есть из своей миски. И вот в Плесси тоже, сколько там всяких чудесных вещей, которые заперты, словно в склепе!..

Анжелика насупилась и едва коснулась губами щеки новобрачной.

Окружив супружеское ложе, мужчины изощрялись в остроумии.

- Эй, красавица, - крикнул один из них, - глядя на тебя и на твоего муженька, не скажешь, что на заре вам потребуется горячительный напиток для подкрепления сил.

- Мама, что это за напиток, о котором всегда толкуют на свадьбах? спросила Анжелика, когда они выходили из дома.

- Есть такой обычай у вилланов, так же как, например, обычай делать подарки или танцевать, - уклончиво ответила баронесса.

Но это объяснение не удовлетворило девочку, и она дала себе слово дождаться, когда молодым понесут горячительный напиток.

На деревенской площади под большим вязом, где обычно танцевали, пока еще было тихо. Мужчины сидели вокруг столов, установленных под открытым небом.

Анжелика вдруг услышала рыдания старшей сестры:

Ортанс просила, чтобы ей разрешили уйти домой, - она стыдилась своего скромного, заштопанного платья.

- Вот еще глупости! - воскликнула Анжелика. - Вечно ты что-то придумываешь, дуреха. Разве я жалуюсь на свое платье, хотя оно вон какое узкое и короткое. Вот только туфли очень жмут. Но я принесла сабо и надену их, чтобы легче было танцевать. Уж я-то повеселюсь на славу!

Но Ортанс не успокаивалась), уверяла, что ей жарко, что она плохо себя чувствует и хочет вернуться домой. Госпожа де Сансе подошла к мужу - он сидел среди почетных гостей - и предупредила, что уходит и оставляет Анжелику на него. Девочка присела на минутку рядом с отцом. За ужином она плотно поела, и теперь ее клонило ко сну.

Вокруг них собралась вся деревенская аристократия - кюре, синдик, школьный учитель, который в случае надобности становился и певчим, и хирургом, и цирюльником, и звонарем, а также несколько крестьян, которых называли землепашцами, так как они были владельцами плугов с волами, хотя пахарей для работы они нанимали. Здесь же сидел и Артем Калло, землемер из соседнего городка, присланный на время в эту деревню, чтобы помочь осушить близлежащее болото. Он казался каким-то ученым чужестранцем, хотя родом был из Лимузена. Тут же сидел и отец новобрачной, сам Поль Солье, скотовод, занимающийся разведением рогатого скота, лошадей и ослов.

По правде говоря, этот дородный мужчина был самым зажиточным из крестьян барона Армана де Сансе и уж наверняка богаче своего господина.

Анжелика, глядя на нахмуренное лицо отца, без труда разгадала его мысли.

"Вот еще одно доказательство, что дворянство приходит в упадок", - должно быть, с грустью думал он.

***

Тем временем на площади у большого вяза началась какая-то суматоха, и двое мужчин, держа под мышками какие-то белые, сильно надутые мешки, взобрались на бочки. Это были волынщики. К ним присоединился музыкант со свирелью.

- Сейчас начнутся танцы! - закричала Анжелика и кинулась в дом синдика, где она спрятала свои сабо.

Барон Арман видел, как Анжелика вернулась вприпрыжку, прихлопывая руками, словно уже слышала музыку, которая вот-вот должна была зазвучать. Ее золотистые волосы рассыпались по плечам. И барон неожиданно - может, из-за ее ставшего слишком коротким и узким платьица - увидел, как она развилась за последние месяцы. Прежде совсем девочка, она выглядела сейчас старше своих лет - у нее стали шире плечи, а под поношенным лифом саржевого платьица угадывались груди. Молодая кровь ярким румянцем пробивалась сквозь золотистый загар ее щек, а, когда она смеялась, ее влажные губы открывали чудесные ровные зубки.

Как и большинство деревенских девушек, она украсила лиф своего платья букетиком желтых и лиловых примул.

Сидевших рядом с бароном мужчин тоже поразила эта перемена, происшедшая в девочке, - от нее веяло страстью и какой-то необыкновенной свежестью.

- Ваша барышня становится красавицей, - подмигнув мужчинам, с угодливой улыбкой заметил барону папаша Солье.

К гордости барона примешалось чувство беспокойства.

"Девочка уже большая, не следует ей торчать среди этих вилланов, внезапно подумал он. - Пожалуй, не Ортанс, а ее нужно поскорее отдать в монастырь.."

Анжелика, не подозревая ни об устремленных на нее взглядах, ни о тревожных мыслях отца, раскрасневшаяся, возбужденная, смешалась с толпой юношей и девушек, которые группками или парочками сбегались со всех сторон.

Она чуть не наскочила на подростка, которого даже не сразу узнала, так нарядно он был одет.

- Ба! Валентин! До чего же ты красив, дорогой мой! - воскликнула она на местном диалекте, которым хорошо владела.

Сын мельника был в костюме, сшитом наверняка в городе, из такого добротного серого сукна, что полы кафтана казались накрахмаленными Кафтан и безрукавка были украшены несколькими рядами блестящих золотых пуговиц, туфли и мягкая шляпа - металлическими пряжками и бантами небесно-голубого атласа, такого же цвета были и подвязки. Этот нелепый наряд сидел на нем мешковато, словно с чужого плеча, но красное лицо четырнадцатилетнего мальчика сияло от удовольствия. Анжелика не видела Валентина несколько месяцев, так как он уезжал с отцом в город, и теперь она с удивлением обнаружила, что едва доходит ему до плеча, и от этого даже немножко оробела. Чтобы скрыть смущение, она схватила Валентина за руку.

- Пошли танцевать.

- Нет! Нет! - отказался он. - Я боюсь испортить свой красивый костюм. Лучше я пойду выпью с мужчинами, - самодовольно добавил он и направился к столу, где сидела вся местная аристократия, к которой присоединился и его отец.

- Потанцуем! - крикнул один из мальчиков, схватив Анжелику за талию.

Это был Никола. Его темно-карие, как зрелые каштаны, глаза искрились весельем.

Они стали друг к другу лицом и под пронзительные и однообразные звуки волынок и свирели принялись притоптывать ногами. Врожденное чувство ритма вносило в эти вроде бы монотонные и тяжеловесные крестьянские танцы какую-то удивительную гармонию. Глухой стук сабо, в такт музыки ударяющих по земле, сливался со звуками волынок и свирели, а сложные фигуры, которые все танцующие выполняли очень слаженно, придавали этому сельскому балету изящество.

Наступил вечер. Его освежающая прохлада приятно овевала разгоряченные лица танцоров. Вся отдавшись танцу, забыв обо всем на свете, Анжелика чувствовала себя счастливой. Ее кавалеры сменялись один за другим, и в их блестящих, смеющихся глазах она читала что-то такое, что вызывало в ней смутное волнение.

Пыль легкой дымкой поднималась над землей, заходящее солнце окрашивало ее в розовый цвет. У крестьянина, игравшего на свирели, надутые щеки напоминали два мяча, а глаза были выпучены от натуги.

Сделали перерыв, и все устремились утолить жажду к столам, уставленным кувшинами.

- Отец, о чем вы задумались? - спросила Анжелика, садясь рядом с бароном, который все еще пребывал в мрачном настроении.

Она раскраснелась и тяжело дышала. Барон почти рассердился на нее, видя, что она так счастлива и беспечна, в то время как его гложут заботы и он уже не может, как некогда, веселиться на сельском празднике.

- О налогах, - ответил он дочери, хмуро глядя на сидевшего напротив него сборщика налогов Корна, которого столько раз выставляли из замка барона.

- Нехорошо думать о таких вещах, когда все радуются, - проговорила девочка. - Разве наши крестьяне думают об этом сейчас, хотя им платить еще тяжелее, чем нам? Не так ли, господин Корн? - весело крикнула она через стол. - Верно ведь, что в такой день никто не должен думать о налогах, даже вы?..

Сидящие за столом дружно расхохотались. Потом начали петь, и папаша Солье затянул песенку "Сборщик по зернышку клюет...", которую Корн выслушал с добродушной улыбкой. Но барон знал, что скоро придет время для менее невинных песенок, которые обычно поют на свадьбах, к тому же его беспокоило поведение дочери - девочка пила вино рюмку за рюмкой, - и он решил, что пора уходить.

Он сказал Анжелике, чтобы она шла за ним: сейчас они откланяются и вдвоем вернутся в замок. Раймон, не говоря уже о малышах с кормилицей, давно дома. На свадьбе оставался только старший сын Жослен: в этот момент он обнимал за талию очень миленькую деревенскую девушку. Барон не стал читать ему нравоучений. Он был доволен, что тщедушный и бледный подросток, держа в своих объятиях самое Природу, обретает хороший цвет лица и вполне здоровые желания. Сам барон был куда моложе, когда впервые затащил на сено цветущую пастушку из соседней деревни. Кто знает, может, эта девушка удержит Жослена в родном краю?

Уверенный, что Анжелика следует за ним, барон шел не оглядываясь и раскланивался направо и налево.

Но у его дочери были совсем иные планы. Она весь вечер обдумывала, как бы ей остаться здесь до зари, чтобы присутствовать при церемонии "горячительного напитка", и теперь, воспользовавшись толчеей, выскользнула из толпы. Взяв в руки сабо, она побежала к последним домам деревни, где было тихо и пустынно, потому что все, даже старухи, ушли на праздник. Анжелика увидела прислоненную к сараю лестницу, быстро вскарабкалась по ней и очутилась на мягком душистом сене.

Выпитое вино и усталость после танцев давали себя знать, Анжелика зевнула.

"Я посплю, - подумала она, - а потом пораньше проснусь и как раз попаду на церемонию "горячительного напитка".

Веки ее сомкнулись, и она погрузилась в глубокий сон.

***

Анжелика проснулась с восхитительным чувством какого-то блаженства. В сарае было по-прежнему темно и жарко. Ночь еще не кончилась, издалека доносился шум праздника.

Анжелика не могла понять, что с ней происходит. Она была охвачена какой-то истомой, ей хотелось потянуться и застонать. Вдруг она почувствовала, как чья-то рука тихо скользнула по ее груди, потом спустилась вдоль тела и коснулась ног. Кто-то горячо и прерывисто дышал ей в лицо. Она протянула руку и ощутила под пальцами жесткую материю.

- Это ты, Валентин? - прошептала Анжелика.

Он не ответил и придвинулся ближе.

Винные пары и одурманивающая темнота несколько оглушили Анжелику. Она не испугалась. Да, это Валентин, она узнала его по тяжелому дыханию, по запаху, даже по рукам, всегда изрезанным тростником и болотной травой. Они были такие шершавые, что от их прикосновения она вздрогнула.

- Ты уже не боишься больше испортить свой красивый костюм? - прошептала она наивно, но с невольным лукавством.

Он что-то пробормотал и прижался лбом к тоненькой шейке Анжелики.

- От тебя хорошо пахнет, - вздохнул Валентин, - ты пахнешь, как цветок дягиля.

Он попытался ее поцеловать, но ей было неприятно прикосновение его влажных губ, и она оттолкнула его. Он схватил ее крепче и прижал к себе. Эта неожиданная грубость окончательно пробудила Анжелику от сонного дурмана, сознание ее прояснились. Она пробовала вырваться, встать, но Валентин, задыхаясь, крепко держал ее обеими руками. Тогда она в ярости принялась бить его кулаками по лицу.

- Пусти меня, деревенщина, пусти! - кричала она.

Валентин наконец разжал руки, и она, соскользнув с сена, спустилась по лестнице во двор. Она была в бешенстве и в то же время испытывала какую-то непонятную тоску... Веселые крики, огни факелов прорезали ночь, они приближались к ней.

Фарандола!

Девушки и юноши, держась за руки, проносились мимо нее. Анжелику увлек за собой стремительный поток. В предрассветном сумраке фарандола текла по улочкам, перепрыгивала через ограды, перекатывала через поля. Опьянев от вина и сидра, танцующие то и дело спотыкались, падали друг на друга и хохотали. Фарандола вернулась на деревенскую площадь, перескочила через опрокинутые столы и скамьи. Наконец факелы погасли.

- Напиток! Горячительный напиток! - вдруг раздались требовательные голоса, и все принялись колотить в дверь дома синдика, который уже лег спать.

- Эй, хозяин, проснись! Надо подкрепить силы молодых!

Анжелике удалось наконец вырваться из цепочки танцующих, и она увидела странное шествие.

Впереди, разодетые, словно королевские шуты, что в старину живали при дворе, шли два комичных персонажа в расшитых мишурой костюмах, увешанных колокольчиками. Следом двое мужчин несли на плечах палку, на которой был подвешен за дужку огромный котел. Их окружали дружки с кувшинами для вина и кружками. За ними шествовали все жители деревни, которые еще держались на ногах; процессия получилась довольно внушительная.

Толпа бесцеремонно ввалилась в дом молодых.

Анжелика нашла, что они очень мило лежали рядышком на большой кровати. У молодой лицо было пунцовое. Однако оба охотно выпили горячее вино с пряностями, которое им преподнесли. Но тут один из мужчин, попьянее других, попытался сдернуть простыню, которой стыдливо прикрывались юные супруги. Молодой муж ударил его кулаком. Завязалась драка. Бедняжка новобрачная, вцепившись в свои простыни, истошно кричала. Анжелику со всех сторон толкали разгоряченные дракой парни, она задыхалась от тяжелого запаха вина и потных тел и, наверно, не устояла бы на ногах и ее затоптали бы, не окажись рядом Никола, который вытащил ее из этой свалки и помог выбраться из дома.

- Уф! - вздохнула она, очутившись на свежем воздухе. - Нет, не нравится мне эта ваша церемония. Скажи, Никола, а зачем молодоженам приносят горячее вино?

- Черт побери! Так надо же их подкрепить после брачной ночи!

- Разве это так утомительно?

- Говорят...

Он почему-то вдруг рассмеялся. Глаза у него блестели, черные кудри спадали на загорелый лоб. Она увидела, что он тоже пьяный, как и все остальные. Он вдруг протянул к ней руки и, пошатываясь, подошел совсем близко:

- Анжелика, знаешь, ты такая миленькая, когда говоришь об этих вещах... Ты такая миленькая, Анжелика...

Он обнял ее за шею. Она молча высвободилась и ушла.

Над опустевшей площадью поднималось солнце. Праздник кончился. Анжелика нетвердым шагом брела по дороге в замок, и ее одолевали горькие мысли.

Ну вот, сначала Валентин, а потом и Никола, оба они вели себя так странно. Сегодня она потеряла сразу обоих друзей. Анжелике казалось, что детство ее кончилось, и при мысли, что ей уже больше не бродить со своими приятелями по болотам и лесам, ей захотелось плакать.

Тут ее и встретили барон де Сансе и старый Гийом, которые отправились на розыски. Анжелика шла им навстречу неуверенной походкой, в разорванном платье, с соломинками в растрепанных волосах.

- Mein Gott! <Бог мой! (нем.)> - воскликнул потрясенный Гийом и остановился.

- Где вы были, Анжелика? - строго спросил барон.

Но старый солдат, увидев, что девочка не в силах отвечать, поднял ее на руки и понес в замок.

Расстроенный этим событием, Арман де Сансе твердо решил, что он должен во что бы то ни стало найти деньги и поскорее поместить Анжелику в монастырь.

Глава 6

Однажды в дождливый зимний день Анжелика, сидя у окна, вдруг с изумлением увидела на дороге, ведущей к подъемному мосту, утопающую в грязи многочисленную кавалькаду и подпрыгивающие на ухабах экипажи. Впереди ехали лакеи в расшитых желтым ливреях, за ними - кареты и повозка, судя по всему, с багажом, горничными и слугами.

На землю спрыгнули форейторы, чтобы провести упряжку лошадей через узкие ворота. Лакеи, стоявшие на запятках первого экипажа, тоже спрыгнули на землю и открыли лакированные дверцы, на которых красовался красный с золотом герб.

Анжелика стремглав сбежала по башенной лестнице и очутилась на пороге как раз в тот момент, когда во дворе какой-то разодетый сеньор, поскользнувшись на навозе, уронил на землю свою шляпу с пером. Изо всех сил огрев лакея палкой по спине, сеньор разразился проклятиями.

Перепрыгивая с одного камня на другой на носках своих элегантных ботфортов, он наконец добрался до входа, где на него с любопытством уставились Анжелика и кто-то из ее младших братьев и сестер.

Вслед за этим вельможей вошел подросток лет пятнадцати, одетый столь же изысканно.

- Но ради святого Дени, где же мой кузен? - воскликнул приезжий, оглядываясь с недовольным видом.

Увидев Анжелику, он закричал:

- Клянусь святым Илером, вылитый портрет моей кузины де Сансе! Точно такой я видел ее в Пуатье во время ее свадьбы. Вы не возражаете, детка, если вас поцелует ваш старый дядюшка?

Он приподнял ее и нежно поцеловал. Когда он снова поставил ее на пол, девочка два раза чихнула, настолько резок был аромат духов, который исходил от одежды сеньора.

Она потерла рукавом кончик носа и тут же мельком додумала, что сейчас ей досталось бы от Пюльшери, но не покраснела, так как ей не знакомы были чувство стыда или смущения.

С приветливой улыбкой она сделала реверанс гостю, догадавшись наконец, что это маркиз дю Плесси де Бельер, потом подошла поцеловать своего кузена Филиппа.

Юноша отпрянул и в ужасе взглянул на маркиза:

- Отец, неужели я обязан поцеловать эту... хм... эту юную особу?..

- Конечно же, молокосос, пользуйтесь случаем, пока не поздно! - воскликнул знатный сеньор и расхохотался.

Подросток осторожно коснулся губами круглых щечек Анжелики, а потом, достав из кармана своего камзола надушенный кружевной платочек, помахал им перед собой, словно отгоняя мух.

До колен в грязи, вбежал барон Арман.

- Маркиз дю Плесси, какая приятная неожиданность! Почему же вы не послали гонца предупредить о вашем приезде?

- По правде говоря, дорогой кузен, я рассчитывал проехать прямо в Плесси, но нам не повезло - у нас под Нешо сломалась ось. Мы потеряли много времени. Приближается ночь, и мы продрогли. А ваша усадьба совсем рядом, вот я и решил без церемоний попросить у вас приюта. У нас с собой есть и кровати, и гардеробы, только укажите нашим слугам, в каких покоях нам разместиться. А мы тем временем поболтаем в свое удовольствие. Филипп, поздоровайтесь же с вашим дядюшкой де Сансе и со всем очаровательным выводком его наследников.

Не смея перечить отцу, юный щеголь покорно подошел к барону и низко, с нарочитой церемонностью, поскольку его приветствие было предназначено человеку в простой деревенской одежде, склонил свою белокурую голову. Затем он смиренно поцеловал пухлые и грязные щечки своих кузин и кузенов. После этого снова вынул кружевной платочек и с надменным видом понюхал его.

- Мой сын придворный комедиант, он так далек от деревни! - заявил маркиз. - Только на одно и способен - бренчать на гитаре. Я определил его пажом к монсеньору Мазарини, но боюсь, как бы он его не научил там любви по-итальянски. Юнец и без того похож на смазливую девушку, не правда ли?.. Вы, конечно, знаете, что такое любовь по-итальянски?

- Нет, - простодушно признался барон.

- Я вам как-нибудь расскажу, когда нас не будут слышать эти невинные уши. Но в вашей прихожей можно умереть от холода, дорогой мой. К тому же я хотел бы поздороваться с моей очаровательной кузиной...

Барон сказал, что, вероятно, дамы при виде экипажей поспешили в свои комнаты переодеться, что же до его отца, то старый барон будет счастлив видеть маркиза.

От Анжелики не ускользнул презрительный взгляд светло-голубых, холодных как сталь глаз ее юного кузена, которым он окинул запущенную, темную гостиную. Оглядев с одинаковым пренебрежением вытертые гобелены, жалкую кучку дров, тлевших в камине, и даже старого барона с его вышедшим из моды воротником, Филипп дю Плесси перевел глаза на дверь, и его светлые брови удивленно поползли вверх, а губы искривила насмешливая улыбка.

В гостиную вошла госпожа де Сансе в сопровождении Ортанс и обеих тетушек. Они, разумеется, надели свои лучшие наряды, которые, должно быть, показались молодому щеголю смешными, так как он фыркнул в платок.

Анжелика не спускала с него глаз, сгорая от желания вцепиться ногтями в его физиономию. Уж скорее он сам смешон со своими кружевами, пышными лентами на плечах и разрезами на рукавах камзола от подмышек до манжет, чтобы все могли видеть, из какой тончайшей материи сшита его рубашка.

Его отец, который держался проще, поклонился вошедшим дамам, подметая плиты пола красивым завитым пером своей шляпы.

- Простите меня за скромный туалет, кузина. Мне неожиданно пришлось просить вас о приюте на ночь. А вот мой шевалье Филипп. С тех пор как вы его видели в последний раз, он подрос, но не стал от этого более любезным. Скоро я куплю ему чин полковника, служба в армии пойдет ему на пользу. В наши дни придворные пажи понятия не имеют о галантности.

Гостеприимная тетушка Пюльшери предложила:

- Не желаете ли чего-нибудь выпить? Сидра или простокваши? Ведь, я вижу, вы приехали издалека.

- Спасибо. Охотно выпьем капельку вина, разбавленного водой.

- Вина у нас не осталось, - сказал барон Арман, - но мы сейчас пошлем слугу к кюре.

Тем временем маркиз сел и, поигрывая тростью черного дерева, украшенной атласным бантом, принялся рассказывать, что он приехал прямо из Сен-Жермена, что дороги отвратительны и что он еще раз просит извинить его за скромный наряд.

"Интересно, как бы они выглядели, если бы надели свои праздничные костюмы?" - подумала Анжелика.

Старый барон, которого раздражали эти бесконечные извинения, тронул концом своей палки отвороты на ботфортах гостя.

- Судя по кружевам на ваших ботфортах и вашему воротнику, эдикт, изданный монсеньером кардиналом в 1633 году, запрещающий всякие бантики-финтифлюшки, совсем забыт, - сказал он.

- Увы, - вздохнул маркиз, - еще не совсем. Регентша бедна и ведет аскетический образ жизни. И вот нам, нескольким вельможам, приходится буквально разоряться, чтобы придать хоть немного блеска этому благочестивому двору. Монсеньор Мазарини любит роскошь, но он носит сутану. У него все пальцы унизаны бриллиантами, а вот если кто-нибудь из принцев украсит свой камзол жалкими бантиками, он, как и его предшественник, кардинал Ришелье, мечет громы и молнии. Кружева на отворотах ботфортов... да...

Маркиз скрестил ноги, вытянув их перед собой, и принялся разглядывать их так внимательно, как барон Арман обычно разглядывал своих мулов.

- ...Мне кажется, эта мода скоро кончится, - проговорил он. - Некоторые молодые щеголи стали носить ботфорты с такими широкими отворотами, что их уже не закрепишь, и они болтаются, так что приходится ходить, расставив ноги. Когда мода становится неразумной, она проходит сама по себе. Вы согласны со мной, дорогая племянница? - спросил он, повернувшись к Ортанс.

Девочка даже покраснела от удовольствия, но ответила с непосредственностью и смелостью, которых трудно было ожидать от подростка.

- О, мне кажется, дядюшка, что мода, пока она существует, всегда разумна. Но в данном случае я, право, не могу судить, ведь я впервые вижу такие сапоги, как ваши. Вы наверняка самый модный из всех наших родственников.

- Мне приятно отметить, мадемуазель, что отдаленность вашей провинции от столицы не помешала вам идти в ногу со временем и в образе мыслей, и в вопросах этикета, да, да, этикета, потому что, знайте, в мое время девушка не позволила бы себе первой сделать комплимент мужчине. А нынешнее поколение считает, что можно... и, пожалуй, в этом нет ничего плохого, скорее наоборот. Как вас зовут?

- Ортанс.

- Вам надо приехать в Париж, Ортанс, и побывать в салонах наших "ученых женщин" и "жеманниц". Филипп, сын мой, берегитесь, похоже, что здесь, в нашем славном краю Пуату, вам придется сразиться с сильным противником.

- Клянусь шпагой Беарнца <Так называли Генриха IV, которым был родом из Беарна.>, маркиз, - воскликнул старый барон, - хотя я и знаю немного английский, с грехом пополам говорю на немецком и основательно изучил свой родной французский язык, я абсолютно ничего не понял из того, что вы сейчас сказали нашим дамам.

- Но дамы поняли, а это главное, когда речь идет о кружевах, - весело ответил маркиз. - А что вы скажете о самих ботфортах?

- А почему у них носы такие длинные и квадратные? - спросила Мадлон.

- Почему? На этот вопрос вам никто не сможет ответить, маленькая моя племянница, но это последний крик моды. Кстати, и мода может оказаться полезной! Недавно мессир де Рошфор, воспользовавшись тем, что принц Конде был весьма увлечен разговором, вбил по гвоздю в носки его ботфортов. Когда принц попытался сделать шаг, оказалось, что он пришпилен к полу. А будь носки короче, у принца оказались бы пробитыми ступни.

- Сапоги придумали совсем не для того, чтобы доставить кому-то удовольствие всаживать гвозди в чужие ноги, - проворчал старый барон. - Все это просто смешно.

- Вы знаете, что король в Сен-Жермене? - спросил маркиз.

- Нет, - ответил Арман де Саясе, - А что в этой новости необыкновенного?

- А то, что туда его загнала Фронда, дорогой мой.

Дамы и дети находили болтовню маркиза забавной, но оба барона, привыкшие к степенным разговорам крестьян, начали подумывать, уж не издевается ли над ними по своему обыкновению их словоохотливый родственник.

- Фронда? Да это же детская забава