Смит Дин Уэсли

Подарки музыкального ящика

Дин Уэсли Смит

Подарки музыкального ящика

Стереисистема за стопкой бара наигрывала нежную мелодию рождественской песни, когда я защелкнул замок парадного входа моего "Зимнего Сада" и выключил фонарь над крыльцом. 1 1риближалась ночь. От деревянной двери веяло холодом, но в зале было тепло. Я вздохнул: наконец-то наступил долгожданный сочельник.

Отсюда, от двери, был виден весь зал, включая спины сидевших за стойкой бара четверых моих друзей. Вообще-то я не любитель всяких рождественских штучек, и нынешнее Рождество в этом смысле исключением не являлось. Единственная уступка мишуре - рождественские свечки, стоявшие на каждом столике и в каждой кабинке. Еще какой-то посетитель привязал красную ленту на одно из растений, красующихся у центральной кабинки, а экспедитор фирмы "Куэрс" повесил на стену рекламный плакат, объявлявший "Куэрс" официальным пивом Рождества. На пустых столах догорали свечи, но в остальном бар сохранял самый обыкновенный вид. Темно-коричневые деревянные панели стен, ковер в тон им, старая дубовая стойка бара, и, конечно, мои друзья. Самым важным в этом зале были мои друзья. Жизнь их была такой же пустой, как моя собственная. И сегодня вечером, в первый сочельник, который я отмечал в моем новом баре, я хотел дать им шанс изменить ее. Это был мой им подарок. Вечер обещал быть интересным.

- Ну ладно, Стаут, - начал Карл, грузно поворачиваясь на высоком табурете лицом ко мне, пока я, лавируя между креслами и столами, возвращался к стойке, - может, скажешь, что за страшная тайна заставила тебя выставить из бара ту молодую парочку всего-навсего в семь вечера, да еще в канун Рождества?

Я рассмеялся. Карл всегда попадал в точку. Верзилу Карла не проведешь.

- Да, - вторил ему Джесс со своего привычного места у дубовой стойки. Наверно, это что-то чертовски важное? Раз ты не разрешаешь нам всем даже с табуретов слезть.

В нашей компании Джесс был коротышкой. Когда они с Карлом стояли рядом, Джесс едва доставал Карлу до плеча, что он весьма удачно компенсировал, подшучивая над великаном.

Карлу розыгрыши Джесса ужасно не нравились.

- Смотрите! - сказал я и широким жестом забросил за жардиньерку с растениями фетровый чехол со старого вурлитцеровского музыкального ящика. Четверка моих лучших друзей и клиентов шумно зааплодировала и засвистела. Безлюдный зал отозвался эхом. Внутри у меня что-то оборвалось.

Мой ближайший друг Давид допил виски и теперь, вертя в руке стакан, гонял по его донышку тонко звеневшую льдинку.

- Значит, ты специально прятал эту штуковину в кладовке целых десять месяцев, чтобы мы ее сейчас прослушали?

- Ты угадал.

Я провел дрожащими пальцами по глади хромированного металла и полированного стекла. Я сам аккуратно напечатал на ярлычках названия более шестидесяти рождественских песен и приклеил их напротив красных кнопок. Теперь каждый их моих друзей найдет в музыкальном ящике свою песню. Ту, что вызывает яркие воспоминания и переносит в прошлое. Это и было моим рождественским подарком.

Я вздохнул и перешел за стойку бара.

- Надеюсь, - сказал я как можно более обыденным тоном, - вы поймете, что я держу этот музыкальный ящик не просто, чтобы дать вам послушать песенку. Он - единственное, что у меня осталось от первого бара. В "Зимнем Саду" я им еще не пользовался.

Джесс - три верхние пуговки на белой рубашке расстегнуты, узел галстука ослаблен - закручивал вокруг своего стакана салфетку.

- Почему ты выбрал именно сегодняшний вечер?

- Потому что как раз год назад, в такой же сочельник, я решил купить новый бар - "Зимний Сад" - и начать все заново.

- И я очень доволен, что ты так и сделал, - сказал Давид, высоко поднимая стакан своей здоровой левой рукой.

- И я, и я, - воскликнул Фред, подняв стакан еще выше и пролив при этом немного виски на свою рыжую шевелюру. - Где еще мы могли бы спокойно посидеть, забыв о занудстве, которое ожидает нас дома.

Все четверо согласно подняли стакан и выпили, и я, смеясь, тоже присоединился к ним, отхлебнув глоток сладкого яичного коктейля, который всегда пью в канун Рождества. Никакой крутой выпивки - только сладкий яичный коктейль.

- Этот год был хорошим, - объявил я. - В немалой степени благодаря вам. Поэтому сегодня вечером каждый получит от меня свой отдельный, только ему предназначенный подарок.

- К чертям подарки! - воскликнул Джесс. - Как насчет того, чтобы выпить? Меня ожидает встреча с женой, а ей не понравится, что меня до сих пор нет дома!

- Ей вообще что-нибудь нравится? - спросил Дэвид.

Джесс медленно кивнул.

- С чего бы мне пить? - И он подтолкнул стакан в мою сторону, как делал это всегда, хотя бы один раз за вечер. Я поймал стакан и поставил его вверх дном на моечную решетку.

- Как только развернете подарки, получите еще по стакану выпивки, - с этими словами я сунул руку в ящик под кассовым аппаратом и извлек оттуда четыре пакетика. Они были совсем небольшие, размером с коробочку для кольца, завернуты в красную бумагу и перевязаны зеленой ленточкой.

- Жутко маленькие, - удивился Фред, когда я разбросал по стойке пакетики, а потом выставил на салфетку, накрывавшую лед, четыре специальных рождественских стакана. На каждом из них было выгравировано имя одного из моих друзей.

- У маленьких пакетиков, как известно, дурная слава, - сказал Джесс, теребя пакетик и разглядывая его со всех сторон. - Но, зная старину Редли, размер можно считать добрым предзнаменованием.

- И вы не обманетесь, - пообещал я.

- Красивые стаканы, - сказал Дэвид, наконец заметив их. - Они тоже входят в подарок?

- Нет, скорее, в программу вечера, - ответил я и, прежде чем наполнить стаканы, дал парням вволю на них полюбоваться.

На каждом чуть выше ямблемы "Зимнего Сада" было выгравировано золотом имя. Я приготовил стаканы, чтобы они напоминали об этом вечере. И надеялся, что к тому времени, когда все закончится, на память у меня останется и кое-что еще.

Первым развернул свой пакетик Карл.

- Ты прав, Джесс, это всего лишь четвертак, - он поднял для всеобщего обозрения двадцатипятицентовую монету. - Похоже, старина Редли намекает, чтобы мы давали больше чаевых.

Рассмеявшись, я бросил в его стакан кубик льда.

- Ничего подобного. Я не беру, я даю.

Приготовив выпивку, я подвинул к нему стакан.

- Ты первым расправился с оберткой, с тебя и начнем.- И я кивнул на музыкальный ящик. - Но только по правилам.

- Сегодня вечером ты придумал кучу правил, - заметил Фред, и все рассмеялись.

Останавливая их, я поднял руку.

- Поверьте, сегодня особенный вечер!

- Ну, так что у тебя за правила? - спросил Карл.

Чтобы они не увидели, как меня трясет, я прислонился к стойке.

- Я собрал в этом музыкальном ящике все рождественские песни, какие только смог отыскать. Выберите среди них ту, которая напоминает вам о чем-то важном, - о какой-то вещи, происшествии или случае, которые изменили вашу судьбу. Потом вам следует нажать на кнопку и до того, как песня начнется, рассказать, о чем она вам напоминает.

Карл мотнул головой.

- Знаешь, Стаут, по-моему, у тебя сдвиг.

- Ага, мне тоже так кажется, - с готовностью согласился я.

Я не дурачился и не паясничал, мне действительно так казалось.

- И сегодняшний вечер - яркое тому подтверждение, сказал Дэвид, показывая монету.

- Поверьте мне, это не обычный музыкальный ящик. Вы легко можете это проверить, испытав его. Тогда поймете, что я хочу сказать.

Пожав плечами. Карл отхлебнул виски из своего именного стакана, а потом осторожно отставил его на салфетку.

- Ладно, чего там. Я играл и в более странные игры.

- Я тоже, - отозвался Джесс. - Помнишь девчушку, которую звали Донна. Ей нравилось... - Дэвид хлопнул его по плечу и остановил разглагольствования, а Карл слез с табурета и подошел к музыкальному ящику, чтобы взглянуть на репертуар.

Я наблюдал, как, согнувшись над машиной, он читает названия. В шестьдесят два года и при весе в сто пятьдесят фунтов Карл все еще состоял из одних мускулов, и хрупкий стакан в его могучей руке мог хрустнуть в любой момент. В суровом мире за стенами "Зимнего Сада" Карл был плотником, и бывали времена, когда в его фирме были заняты целых пять рабочих. В основном он занимался строительством домов, хотя в этом году получил крупный заказ на офис для Дока Харриса и работал над ним семь месяцев. Это здорово поправило его финансовое положение. Карл никогда не был женат и о прошлом распространяться не любил. Не было у него и особых увлечений. И зимой и летом я ни в чем другом, кроме как в рабочих штанах и клетчатой рубашке, его не видел. Он коротко стриг свои седеющие волосы и, какой бы сильный не шел на улице дождь, никогда не носил шляпы.

Карл нагнулся над музыкальным ящиком, и его широкие плечи обвисли, словно на спину ему легла тяжелая бетонная плита.

Потом он с заметным усилием выпрямился и взглянул в нашу сторону. Его лицо побледнело, черные глаза блестели.

- Я тут нашел одну. Дальше что:*

Я вздохнул. Отступать было поздно. Мои друзья ждали.

- Опусти монету в прорезь и нажми обе кнопки напротив названия, - мой голос дрожал, и Дэвид быстро взглянул в мою сторону. Он понимал, что со мной что-то происходит.

Я набрал воздуха в легкие и продолжал:

- До того, как начнется песня, расскажи, что вызывает она у тебя в памяти?

Карл пожал плечами и опустил монету. В воцарившейся, почти звенящей тишине было слышно, как он нажал на две кнопки.

- Что-нибудь еще? - спросил он, когда внутри музыкального ящика что-то клацнуло и заработал механизм поиска пластинки.

- Просто скажи нам, о чем напоминает тебе песня, И помни! В твоем распоряжении только время, что она длится. Примерно две с половиной минуты, 0'кей?

Карл пожал плечами.

- Что все это значит?

- Сейчас поймешь. Только две с половиной минуты. Это важно! А теперь расскажи, что ты вспомнил?

Карл бросил взгляд на музыкальный ящик и тихо сказал:

- Эта песня напоминает мне о вечере, когда чуть не умерла моя мать.

У меня сжалось сердце. На такое я не рассчитывал. Почему он вспомнил именно это? Да еще в сочельник! Обычно в сочельник приходят только радостные воспоминания. Приятные времена и события, которые хотелось бы возвратить. Но сделанного не воротишь.

- Две с половиной минуты, Карл, - выдавил я из себя. - Только две с половиной минуты.

Но уже заиграла мелодия песни "Мне снится белое Рождество", и Карл бросил на меня хмурый взгляд. А потом полностью ушел в свои воспоминания.

А в баре "Зимний Сад" одним посетителем стало меньше.

Запахи мочи и дезинфенкции накрыли Карла с головой, словно волна ребенка на берегу. Оглушенный и ошарашенный, он схватился за ручку двери. Всего мгновение назад он стоял перед музыкальным ящиком в "Зимнем Саду" и играл в глупую игру, навязанную ему Редли Стаутом. Карл помнил это так же ясно, как и последние двадцать лет своей жизни.

Но одновременно он, к своему удивлению, помнил, что только что ехал сюда, в лечебницу, на своей машине. Он помнил, как хотелось ему по дороге развернуться и уехать обратно в колледж. Но он хотел сделать все, что в его силах, чтобы избавить мать от страдании и боли. И он очень хорошо, очень отчетливо помнил, что решил помочь ей умереть достойно, так как она сама его об этом просила.

Это произошло во второй половине дня, в воскресенье, после случившегося с ней второго удара. Она не просила, она умоляла его помочь ей, если еще один удар лишит ее разума, но оставит жить тело. Этого она боялась больше всего. Но он не помог ей.

Частью своего "я", помнившей "Зимний Сад", он знал, что мать перенесла еще три удара. Значит, он не осмелился.

Он сжимал дверную ручку до тех пор, пока у него не свело пальцы. Из глубины холла лилась нежная мелодия песни "Мне снится белое Рождество" той самой, которую он запустил в "Зимнем Саду". Как могло это быть? Он не понимал ничего.

Он заставил себя сделать глубокий вдох и огляделся. За столиком, там, где ей и положено, сидела седовласая медсестра.

Его мать лежала на койке в примыкавшей к холлу маленькой палате. Жалкие, отработавшие свое останки женщины, какой она когда-то была. Она не узнавала его: из прежней, былой жизни она не узнавала теперь никого. Большую часть времени она просиживала в кресле на колесиках, уронив на грудь голову и бессвязно бормоча.

Врачи сообщили ему, что от этой серии ударов ей не оправиться. Она проведет на этой койке и в этом кресле еще пять лет. Он возненавидит эту палату, возненавидит собственный страх и свою беспомощность.

Он взглянул на свои сжимавшие ручку двери пальцы. Все в порядке - это была его собственная рука, только молодая. Без шрама, оставшегося от пореза о стекло разбитого окна в прошлом году. Без темного загара на коже от долгих часов работы на воздухе. Неведомым образом к нему вернулось его молодое тело, а его старые воспоминания соединились с новыми. Воспоминания, мысли сталкивались друг с другом, и от этого кружилась и болела голова. Во рту пересохло. Как хорошо было бы сейчас выпить!

Песня, доносившаяся в палату из холла, дошла до середины, и Карл почувствовал, как его охватывает паника. Редли Стаут и его дьявольский музыкальный ящик давали ему шанс начать жизнь заново. Они дали ему возможность сделать то, что он хотел сделать, но тогда побоялся. И сейчас он снова упускал этот шанс, делая как раз то, чего делать не следовало.

То есть, не делая ничего.

Он глубоко вздохнул, подавив рыдание. На этот раз все будет по-другому. Кинув взгляд в холл. Карл двинулся через палату к изголовью кровати. От постели пахло мочой и потом. За следующие пять лет сиделки поменяют белье еще тысячи раз, и тысячи раз он будет вынужден помогать им.

- Ты этого хотела, мама.

Он сглотнул поднявшуюся волну желчи.

- Я сделаю то, о чем ты просила.

Он потянул подушку за край, поднял и накрыл ею лицо матери. Потом сильно прижал к носу и рту.

- Я люблю тебя, мама, - тихо говорил он. - Я стал сильным. Ты будешь гордиться мной.

Она боролась, поворачивая голову из стороны в сторону. Но он продолжал прижимать подушку, хотя его тошнило, хотя единственным его желанием было отпустить, позволить ей дышать. Но он не хотел, чтобы она продолжала страдать, - страдать каждый день из долгих оставшихся ей пяти лет.

Наконец ее тело обмякло, а голова тяжело легла ему в руки.

Очень тяжело.

Он нежно погладил мягкие волосы матери, но продолжал удерживать подушку в прежнем положении еще пятнадцать секунд. Потом он отпустил голову, дав ей принять более удобное положение.

Ни на миг не отрывая взгляда от мертвого лица, он распрямился и глубоко вздохнул. Он ощущал печаль и еще какую-то легкость, будто скинул с плеч тяжкий груз.

- Спасибо, Стаут, - сказал он вслух, когда последние аккорды песни затихли и унесли с собой прежнюю память о будущем.

Последние такты песни Бинга Кросби наконец-то растаяли, и воздух "Зимнего Сада" на мгновение задрожал, словно зал опалило невидимой волной жара. Но ни одно растение не шелохнулось, и я ничего не боялся. Я знал, что это означает.,