Помоги проекту - поделись книгой:
— Не думаю, — Изабель покачала головой. — Не вижу смысла.
— Это как посмотреть. С какой точки зрения. Например, под углом твоих личных желаний. Чего бы тебе больше всего хотелось?
— Почему вы спрашиваете? — надменно вздернула голову Изабель.
— Потому что я могу дать тебе все, что пожелаешь.
— Мне достаточно власти. Уж чего-чего…
— Мне это известно. Ты теперь Магистр Ордена — по завещанию Моник.
— Интронизации еще не было, — сухо откликнулась молодая женщина. — Я пока что исполняю обязанности, экселенца. И стараюсь делать это максимально хорошо.
— Не сомневаюсь. Говоришь, власти тебе достаточно?.. Но можешь ли ты употребить эту власть во благо лично себе? Да так, чтобы не вмешался этот ваш пресловутый Маршал? Он способен спутать все твои планы, если пожелает.
— Магистры не пользуются данной им властью в личных целях, — гордо заявила Изабель. — Это низко.
— Неужели? Не будь такой наивной, принцесса! Твоя бабка Моник лично санкционировала казнь серийного убийцы по ходатайству твоей крестной мадам Перейра.
— И что? — подняла голову Изабель. — Обычное дело. Почему она не должна была?
— Да потому, милое мое дитя, что в том не было необходимости. За тем маньяком охотились спецслужбы некоторых стран — достаточно было сдать его властям одной из них. Не делай вид, что ты не понимаешь, о чем идет речь.
Изабель раздраженно поджала губы и выпрямилась в кресле.
— Ты в курсе, по чьей просьбе была проведена акция, в результате которой погиб не только маньяк, но и еще один человек?
— Да, — наконец кивнула она. — По просьбе Анны Королевой, примадонны Парижской Оперы. Человек, случайно погибший в тот день — Мигель Кортес де Сильва, виконт Вильяреаль.
— Это был мой агент.
— Ваш агент? Виконт?
— Он унаследовал титул совсем незадолго до гибели, — тонко улыбнулся Росси. — Но это неважно. Важно следующее. Мне удалось по своим каналам получить расшифровку протокола акции. К сожалению, в нем отсутствует важная деталь.
— Какая?
— Рыцарь, проводивший акцию, покинул место казни на несколько минут. И поэтому протокол не зафиксировал, кто же убил моего агента. А мне бы хотелось этот вопрос выяснить.
— Зачем?
— Зачем? Странный вопрос! Я не люблю, кода мне путают карты и мешаются под ногами. Меня это раздражает, — казалось, Росси сожалел не о смерти сомнительного виконта, а о даром потерянном времени и впустую потраченных немалых средствах. Необходима компенсация. И его внучка вполне может ее обеспечить.
— И когда вы узнаете, кто вам помешал, как вы поступите?
— Им придется туго.
Росси произнес эти слова буднично, но в них сквозила такая неприкрытая угроза, что у Изабель не возникло сомнений — тому, кто встал на дороге ее деда, мало не покажется. Тем временем, старик, постукивая пальцами по подлокотнику кресла, внимательно следил за молодой женщиной. О, она — истинная француженка. Почти не пользуется макияжем — но как хороша, свежа и изящна. В ней нет ничего от рода Росси — женщины их семьи обладают чисто итальянским вкусом — элегантность превыше всего. Это конечно, мило, но порой утомляет.
— Не отказывайся от союза со мной, carissima. Я могу дать тебе верных людей для осуществления лично твоих желаний и планов. Чего тебе хотелось бы? У тебя есть враги? Наверняка есть — у такой красивой и могущественной женщины их не может не быть. Ты можешь покончить с ними.
— С врагами я справлюсь сама, — на губах молодой женщины промелькнула презрительная улыбка.
— К сожалению, не всегда возможно сделать это так, чтобы не навлечь на себя губительные подозрения. Скажи, от кого ты хотела бы избавиться? Или кем завладеть?
— Вы сказали «Кем?», — ее правая бровь удивленно изогнулась. — Разве можно завладеть человеком?
— О-о!!! — рассмеялся старик. — Еще как можно! Причем не купить — нет, я не позволил бы своей внучке унизить себя подобным образом. А именно завладеть — умом, телом, сердцем. Признайся дедушке!
— С чего вы взяли, что у меня могут быть подобные желания?
— Я давно за тобой наблюдаю. Порой, когда ты думаешь, что тебя никто не видит — например, в ложе Оперы — у тебя такое особое выражение лица — нежное, чувственное, но… грустное.
— Вы ошибаетесь, — чуть запнувшись, возразила Изабель.
— Дитя мое, я так давно живу на свете, что сразу могу отличить сердце, заблудившееся в чаще безответной любви… Не надо спорить, а лучше прими мою помощь.
— А что вы хотите взамен? — деловито поинтересовалась графиня де Бофор.
— Не обижай старика! — замахал он руками. — Я бы помог тебе совершенно бескорыстно. И только когда наши мысли, желания, претензии стали б одним целым — лишь тогда я бы предложил тебе помочь мне… Да и себе самой, a dit la verita[53]…
— Вы говорите о пейнете Альба? Вы не оставили надежды ее получить? И я должна вам верить? — фыркнула Изабель.
— Должна. Зачем мне тебя обманывать? Я отправлю к тебе моих агентов. Постарайся внедрить их в сеть организации — тогда в сложный момент тебе будет на кого положиться.
— Это очень трудно, — встревожилась Изабель — Рыцари проходят жесточайший отбор.
— Не волнуйся. Это будут люди, которые без труда впишутся в любую структуру, не вызывая подозрений.
— Я подумаю. Но и вы… сдержите ваше обещание.
— Ага! — обрадовался старик. — Значит, я был прав! Несомненно, ты мечтаешь о мужчине! Отлично! Тогда подумай о том, как прекрасно ты будешь смотреться в подвенечном платье и с пейнетой в волосах! Истинная Альба!
— Вы соблазняете меня, экселенца?.. — чуть улыбнулась Изабель, но мечтательно зажмурилась. Росси удовлетворенно откинулся в кресле — кажется, цель достигнута. Не стоит, однако, обольщаться очевидной легкостью, с которой он разбередил в этом алчном и своевольном сердце мятежную бурю. Светлые глаза сверкают отчаянным желанием, но не следует забывать, что эта тридцатилетняя женщина — плоть от плоти Моник — хитрая и бессердечная. Необходимо умелой рукой направлять ее и неотступно следить за ней. И тогда спустя несколько лет будет кому передать власть — ей, Изабель де Бофор, достойной могущественных предков — и его самого — команданте[54] Винченцо Гонфалоньери Росси. А самому можно будет отправиться на покой — и осуществить давнюю мечту, если на то будет воля божья.
Не поворачиваться! Налево. Еще раз налево. Сказано, не поворачиваться! — мужчина беспрекословно подчинялся, но несколько раз инстинктивно его голова дергалась в сторону голоса, отдававшего приказы. Меж лопаток его, не переставая, бежали капли липкого пота — так страшно ему не было, даже когда в детстве мать оставляла его в темном чулане. В чулане водились крысы. Животные не проявляли открытой агрессии, но мальчик испытывал отчаянный страх, когда они с писком подбегали к нему, заинтересовавшись его домашними тапками.
— Медленно поднимайся, — перед ним была достаточно крутая лестница, ступеньки которой тоскливо заскрипели, подобно доскам эшафота. Он и чувствовал себя, будто приговоренный к смерти — этот голос… Впервые он его услышал, когда мучимый жаждой мести вынашивал жестокие и, чего греха таить, мало выполнимые планы. Его жена Танечка — единственная женщина, которая его любила, и которую до невыносимой боли в груди любил он — умерла спустя неделю после несложной операции — ошибка пьяного анестезиолога. Он выжидал под окнами врача несколько недель кряду, предвкушая, как затянет на ненавистной шее бельевую веревку. И вот, когда сладкий момент был уже изумительно близок, он услышал этот тихий бесполый голос: «Остановись. Оттуда, куда ты так стремишься, обратной дороги нет». Через неделю анестезиолог неосторожно упал, ударился головой и впал в кому, из которой так и не вышел. Сердобольные родственники отключили его от аппарата жизнеобеспечения примерно спустя полгода. А еще через несколько месяцев к нему явился Александр.
… — Теперь направо, — мужчина повиновался. Он был безусловно готов к тому, что это последние шаги в его жизни — скорее всего, ему не простят — как они это называют — «эксцесс исполнителя»[55].
Он оказался в комнате с зеркалами — высокие и узкие, они были расставлены так, что во всех он видел свое отражение — невысокий сутулый человек в очках и с залысинами, в дешевом пальто и поношенных ботинках. Руки в карманах — чтобы никто не увидел, как они дрожат от страха. Он не боялся смерти — он неистово боялся боли. Даже порезанный палец причинял ему страдания — а вид рассеченной плоти повергал в полуобморочное состояние, он призывал всю свою мужественность, но ее, как правило, не хватало, и он начинал плакать, как десятилетний пацан, и никак не мог остановиться.
— Доминик, здравствуйте, — послышался другой голос, такой же бесполый, но — более высокий. Первый он определил бы как тенор, а этот был скорее, фальцетом. Сейчас его назвали именем, которое он выбрал себе для работы в Ордене. Не все рыцари пользовались псевдонимами, но это не возбранялось.
— Здравствуйте, — выдавил он, глубже втягивая голову в плечи.
— Доминик, вы понимаете, почему вы здесь?
— Я… я… я не знаю.
— Неужели?.. — в голосе прозвучала плохо скрытая ирония.
— Я и правда не понимаю…
— Тогда мне придется вам кое-что напомнить. Например — ваш проступок двухмесячной давности. Вы помните, что натворили? Вы убили невинного человека.
— Я… помню, — Доминик задрожал.
— Метко стреляете, Доминик. Кто б мог подумать…
— Да… простите.
— Вам это сошло с рук. В ваше положение вошли и оставили убийство безнаказанным, так как сочли его несчастным случаем. Вы должны были чувствовать благодарность.
— Поверьте мне, я чувствовал! — воскликнул он.
— Но вы не остановились.
— О чем… о чем вы говорите?! — пролепетал он.
— Что вы натворили на кладбище?! — интонации фальцета стали резкими, даже визгливыми.
— Я… не знаю, как это произошло.
— Надеюсь, вы понимаете, что ваше нынешнее положение плачевно, не сказать более? — прямо спросил фальцет.
— Мне ясно дали это понять, — пробормотал Доминик. — Я готов.
— Боюсь, что вы до конца не представляете, что вас ждет. Око за око.
— То есть, меня замуруют заживо? — его голос дрогнул.
— Угу, — это «угу» прозвучало до странности мирно, вовсе не угрожающе и оттого он испугался еще сильнее.
— А вы чего ожидали?.. Око за око.
У него затряслись не только руки, но и колени. Он представил себе помещение в пару квадратных метров, холод, жажду и голод — словом, все, на что он обрек Антонину Сергеевну Сукору — немолодую воспитательницу детского садика. Но если б они только знали… если б только знали…
— Мы прослушали протокол порученной вам акции, — продолжал голос. — Потрудитесь объяснить, почему вы отступили от сценария.
Ему было нечего ответить, но даже если б он и нашел аргументы — как преодолеть судорогу, которая свела мышцы гортани и языка? Он не мог произнести ни слова.
— Вы не проинформировали осужденную о причине, по которой ее приговорили к заточению. Ни слова о детях, над которыми она издевалась. Вы не предложили ей покаяться. Скорее всего, она вообще ничего не поняла.
— Поняла, — прохрипел Доминик, наконец. — Уверяю вас, поняла…
— Даже если и так, — отрезал голос, — нарушение сценария недопустимо. Женщину приговорили к двум суткам заточения — ровно на столько, на сколько она запирала детей — без воды и еды. Вы изменили место акции, оставили ее в холодном склепе. На улице была минусовая температура. У нее не было шансов выжить.
— Да, — эхом откликнулся он.
— Никогда не поверю, что вы просто ошиблись, — в голосе прозвучала некоторая насмешка.
— Ошибся, — обреченно выдавил Доминик. — Просто ошибся.
— Пусть так… Тогда вам, наверно, будет любопытно, что чувствовала она, умирая от гипотермии… Знаете, как человек замерзает? Я вам расскажу.
— Не надо…
— Сначала человек начинает дрожать. Потом его руки и ноги постепенно теряют чувствительность. Потом он понимает, что не может двигаться. Потом он засыпает. И, если его не отогреть, уже не просыпается никогда. А если отогреть, то, вполне вероятно, придется отнять ему конечности, так как…
Неожиданно у него подкосились ноги, и он рухнул наземь: — Простите! — взмолился он в отчаянии. — Я не знаю, как это произошло, я был вне себя, когда представлял себе тех несчастных детей…. Простите…
— Мы понимаем, что вы чувствовали, — голос, казалось, чуть смягчился. Мужчине померещилось, что зеркала немного сдвинулись — и он, а вернее, его отражение, стало чуть менее жалким, чуть менее сутулым.
— И мы ценим таких преданных людей, как вы.
— Спасибо, — воскликнул он. — Спасибо!
— Тем не менее, — продолжил голос, — вам придется искупить свою вину. Исправить то, что вы сделали.
— Разумеется! Я готов!
— Вы слишком часто повторяете, что готовы… Насколько вы готовы на самом деле?
— Испытайте меня! Дайте мне шанс!
В зеркалах вновь почудилось некое движение: — Вы получите такой шанс. Но не надейтесь, что это будет легкий шанс. И если только мы узнаем, что вы проявили нежелание делать то, что должны….
— Нет, нет… Я все сделаю… Приказывайте…
— Молите бога, чтобы мы больше никогда не усомнились в вас…
— Поздравляю вас, доктор, — Грейс восторженно улыбалась, когда заросший и не выспавшийся начальник ввалился в кабинет. Всю ночь он провел в родильном отделении клиники, оттуда же позвонил ей с просьбой отменить утренние лекции и вот, счастливый, гордый, Булгаков принимал поздравления — Катрин родила сына. Роды продолжались десять часов и силы ее были уже почти на исходе, когда наконец малыш изволил появиться на свет. Булгакову не верилось, что кошмар позади, но он помнил каждое мгновение — или почти каждое…
…— Ничего удивительного, — акушер пытался успокоить издерганного Сергея, пока родильный зал сотрясался от страдальческих стонов миссис Булгак
— Родная, я с тобой, постарайся сосредоточиться, — Булгаков сжимал руку Катрин. — Все будет хорошо, просто слушайся врача.
— Ох, Серж, уйди, только тебя не хватало, — всхлипнула измученная Катрин, но только он поднялся, чтобы избавить ее от своего раздражающего присутствия, очередная схватка выгнула ее и она закричала: — А-а-а! Куда ты пошел, мать твою, иди сюда! — и вновь вцепилась в его руку, сжав с силой, которую трудно было заподозрить в тонких пальцах. — А-а-а!!!
Поделиться книгой: