Помоги проекту - поделись книгой:
— Младшего фон Арденна? Как же, как же! Очаровательный малыш. Просто ангелочек!
— Ангелочек недавно получил диплом Universitätsmedizin[17].
— О-о! — Моник закатила глаза. — Поздравляю!
— Он хирург.
— Прекрасно! — кивнула Моник.
— Он хотел бы стать рыцарем Ордена.
Моник насторожилась:
— Зачем ему это?
Жики не была удивлена реакцией подруги. Обычно врачи, работающие в Ордене, приходили по зову сердца, безмерно благодарные за помощь и поддержку, оказанные им Орденом в трагическую минуту. Но молодой мужчина, почти юноша, чья карьера только начинается, желает заниматься делом, суть которого — кровь и отчаяние — поразительно и странно!
— Не понимаю, — пробормотала Моник. — Чего именно он хочет?
— Arbeiten Feldverhältnisse[18].
— Странное желание. Но если ты одобряешь…
— Не одобряю, — покачала головой Жики. — Но он хороший мальчик. И если он настаивает на подобной карьере, значит, хорошо все обдумал. А врачи нам нужны — вечная нехватка.
— Ему необходимо пройти ординатуру по военно-полевой хирургии, — заключила Моник. — Ты ж понимаешь — ему не аппендицит придется вырезать.
— Он уже поступил. Как видишь, мальчик очень ответственный.
— Как все фон Арденны, — тихо засмеялась Моник. — И самая лучшая из них. Жики…
— Да, дорогая, я здесь.
— Когда я в первый раз увидела тебя в лагере… помнишь?..
— Конечно, — Жики на самом деле не помнила. Их с мамой прибытие в лагерь Генгенбах было сплошным черным пятном в ее памяти. Но она никогда не признается в этом. — Конечно, я помню, милая… Моник…
— Я подумала тогда, что ты похожа на цаплю. Вернее, на птенца цапли — такая худая и длинная… Мне стало так тебя жаль. А позже, когда убили Мадлен[19], ты мне заменила сестру. Спасибо, что ты была у меня.
— Сестра моя, — Жики сдерживалась из последних сил, — благослови тебя Бог…
Моник пожала Жики руку: — Я ухожу… И ты остаешься одна… — она закрыла глаза. — А теперь — иди, моя дорогая. Устала я… Невыносимо устала…
Магистр Ордена палладинов отошла на рассвете — последний вздох слетел с шершавых, обметанных губ: «Trop longtemps… je viens chez vous…»[21]
Когда людям не о чем говорить, они говорят о погоде. Или обсуждают планы на день — только не совместные, а каждого в отдельности.
— Снова дождь, — констатировала Катрин, мельком глянув в окно.
— Дождь, — согласился Сергей. — На дорогах — гололед.
На этом тема погоды была исчерпана, и за столом воцарилось молчание. Катрин демонстративно пила кофе — вторую чашку за утро. Несмотря на увещевания Сержа и настоятельные рекомендации ведущего ее беременность врача, она пила кофе — по пять чашек в день — без молока и без сахара.
— Чем сегодня займешься? — намазывая маслом тост, поинтересовался Булгаков у жены.
— Пройдусь по магазинам, — услышал он привычный ответ. Но если раньше его недовольство вызывал сам факт ее хождения по магазинам, то теперь на смену ему пришел страх — почти осязаемый, плотный, густой, с душком, словно от прокисшей сметаны. Этот страх впервые накатил, когда придя однажды домой и не застав Катрин, он нашел записку от нее: «Ушла за покупками». Он ждал, с периодичностью в пять минут набирая ее номер — недоступный, как Северный полюс, а в десять вечера, взвинченный до предела, выскочил на улицу, в панике оглядываясь по сторонам, не представляя, куда бежать и где искать ее… И тут он увидел Катрин, бредущую по тротуару, опустив голову. Ее живот уже отчетливо угадывался под синим дафлкотом[22], голову покрывала алая шаль, на носу сидели неизменные солнечные очки — что там она видела в сгустившихся сумерках? И вот она споткнулась, и раскинула руки, пытаясь сохранить равновесие, но ей это не удалось, и она стала заваливаться на тротуар — неловко, боком. Сергей рванулся было к ней, но, к счастью рядом оказалась молодая девушка с фиолетовым ирокезом. Она еле успела удержать Катрин под руку: «Осторожнее, мэм!» Сергей уже был рядом и, подхватывая жену, воскликнул:
— Какого черта тебя носит неизвестно где?!
— Поставь меня на ноги, — потребовала она, но он с ней спорить не стал, донес до подъезда и только там опустил на ступеньку крыльца. Ни слова не сказав, Катрин зашла в дом.
Отстраненность. Отчуждение. Оторванность друг от друга. С каждым днем они становились все ощутимее, все острее. С того дня, как Булгаковы вернулись в Лондон после бойни в Серебряном бору и нескольких недель, проведенных Сергеем в больнице, между ними возникло тягостное безучастие, которое становилось день ото дня все мучительнее и невыносимее. Горделивая радость, согревшая его заледеневшее сердце в то мгновение, когда Сергей узнал, что Катрин носит мальчика, безнадежно угасала, когда он видел ее неживые глаза и слышал ровный холодный голос. Эти равнодушные интонации разжигали в нем раздражение и злость, но он старался гасить их в себе, повторяя мантру: «Она просто устала. И беременна. Все образуется и будет по-прежнему»
И теперь, услышав ее традиционное «Пройдусь по магазинам», он пробормотал: «Понятно».
— И что же тебе понятно? — в ее невинном вопросе Сергей поздно распознал шипение и трещотку гремучей змеи, а когда распознал, то было уже поздно — Катрин взорвалась. Она орала на него минут десять, а он старался не вслушиваться в то, что она кричит, отвлекая себя на мысли о пациентах и студентах, ждущих его на работе.
— Катрин, чего ты хочешь? — Булгаков поднял на нее усталые глаза, когда она, наконец, замолчала. — Ты хочешь развода?
Ну, наконец-то! Она с торжеством перевела дух. Наконец-то он выплюнул это горькое полынное слово «Развод»! Наконец-то он, ее терпеливый, выдержанный муж, сбросил маску невозмутимости. Долго ж ей пришлось ждать!
Последние полгода, проведенные в ватной тишине и выматывающих недомолвках, приучили ее к определенному распорядку: Сергей просыпается, молча, стараясь не разбудить жену, встает, двигаясь максимально бесшумно, принимает душ в гостевой комнате, завтракает на кухне, под надзором неодобрительно громыхающей посудой Тересы. А Катрин, только когда слышит, как за ним захлопывается входная дверь, завязывая пояс шелкового халата, с облегчением подходит к окну, чтобы посмотреть, как муж садится в машину. Несколько раз он поднимал голову, видел жену за кружевной занавеской, но даже не трудился помахать ей на прощание. И она просто провожала его остывшим взглядом, а когда его хайлендер отъезжал от тротуара — поворачивалась, и шла заниматься рутинными делами. Так лондонская дождливая осень сменилась промозглой зимой, на смену мокрому снегу пришло первое весеннее тепло, а она замечала только, что ее живот рос, ребенок толкался, не давая ей спать, а на сердце глыбой льда лежала звериная, лютая тоска. Когда Сергей, забывшись, тянулся к ней ночью, она принимала его, стараясь быть нежной. Но после того, как муж засыпал, она тяжело вставала с кровати, плелась в ванную, и сидела на крышке унитаза, уставившись в одну точку, зябко кутаясь в шаль с длинными кистями…
И вот, наконец, он решился бросить ее, бросить их нерожденного сына — совсем как когда-то ее отец — предательски и равнодушно. А чего, собственно, она ждала — что он будет и дальше мириться с ее душевными терзаниями и невыносимым чувством вины? Между тем, Булгаков мрачно следил за тем, как Катрин меняется в лице.
— Я думаю, тебе лучше уехать в Москву, — тусклым голосом заявил он. — А там посмотрим.
— На что посмотрим? — слова застревали у нее в горле. Вот оно! Наконец-то он понял, что такая жена, как она, ему вовсе ни к чему. Наконец-то он понял, что свою страстную любовь к ней он всего лишь придумал. А то и того проще — его тяга к ней была проявлением примитивного инстинкта альфа-самца. Разве она способна пробудить истинную нежность? Даже родной отец — первый мужчина в жизни девочки — покинул ее без колебаний. Она, Катрин, обречена вызывать лишь низкое, похотливое любопытство. Что до недавних пор двигало мужчинами, клявшимися ей в любви? Либо азарт обладания ею как вещью — за пятнадцать лет связи с Орловым она совершенно к этому привыкла. Либо острое, испепеляющее влечение, которое свело в могилу Олега Рыкова — и едва ее саму не затянуло в пылающую бездну. Так почему она решила, что Сергей станет исключением в списке трагических разочарований? Для него она — просто приз, полученный в жестокой схватке и потерявший ценность за отсутствием конкурентов. А теперь он еще и отсылает ее в Москву.
— Решено, я уеду, — Катрин пыталась говорить спокойно, но губы ее предательски дрожали.
— Завтра я возьму тебе билет, — пообещал он. — Собирайся.
— Ты приедешь к родам? — чуть слышно спросила она.
— Не знаю. Постараюсь, — уклончиво ответил он так, что она поняла — не приедет.
— Лучше б ты бросил меня там, в Репино, — голос ее сорвался на рыдание — она сама едва понимала, что говорила. — Лучше б Рыков меня убил.
Булгаков тяжело поднялся и стал сгребать со стола всякую мелочевку — из той, которую мужчины имеют обыкновение таскать в карманах — ключи от машины, бумажник, телефон и зарядка к нему, наушники и что-то еще…
— Я не хочу с тобой спорить, — он устало дернул головой. — Это бесполезно.
— Конечно. Что толку спорить с тем, кто тебя предал.
— Я — тебя — предал? — он резко повернулся к жене. — Да как ты смеешь?!
Она не отрывала от него усталого и равнодушного взгляда: — Смею, — пожала она плечами. — Чем еще ты меня испугаешь?
— Катрин, это бессовестно, — выдохнул Сергей. — Ты не замечаешь меня, я словно мебель… да нет, я словно грязь у тебя под ногами, а ты еще осмеливаешься упрекать меня?
— Это ты совсем меня не замечаешь, — прошептала она. — Я совершенно тебе не нужна.
— Катрин, опомнись, опомнись! — он схватил ее за плечи. — Ты скользишь по мне взглядом, как по стенке, я для тебя пустое место, и я…
— Я, я, я! — горько усмехнулась она. — Есть ли место для меня в твоих терзаниях?
Он не дал ей закончить:
— Да если б не твой живот, я бы тебя…
— Что? — глаза Катрин щипало, она сдерживалась из последних сил, чтобы не разрыдаться. — Что б ты со мной сделал? Ударил бы?
Опомнившись, он отпустил ее так же резко.
— Иногда мне кажется… Впрочем, довольно. Не бойся. Это я так… Хорохорюсь…
Она опустилась на стул и спрятала лицо, отгородившись от него ладонями:
— Мне действительно лучше уехать. Все, хватит, оставь меня. Проваливай на свою работу…
Он повернулся и ушел, а Катрин, не доев завтрак, и оставив недопитый кофе на кухонном столе, отправилась обратно в спальню. Она услышала звук заведенного мотора за окном, но не подошла, а, вновь завернувшись в шаль, улеглась на край кровати. Сон, вязкий и мутный, как бульон мироздания, затопил ее, она плакала в этом сне, не переставая — бессильно и жалобно.
— Катрин, Катрин, проснись! — голос Булгакова вырвал ее из этого гиблого болота. — Катрин, проснись.
— Чего тебе? — сонно пробормотала она.
— Прости меня. Не знаю, что на меня нашло.
— Ты меня бросил, — пробормотала она сонно.
— Я попытался представить себе, что мы развелись, вернее нет — просто разошлись, и до меня вдруг дошло, что я просто умру без тебя. Родная, если у тебя осталось хоть что-то ко мне…
— Осталось, — она продолжала всхлипывать. — Просто мне очень больно и одиноко…
— Прости меня, — он коснулся губами ее опухших от слез губ. — Я постараюсь справиться, Катрин… Я постараюсь за нас двоих.
— Синьора, вас ожидают, — лакей почтительно поклонился и посторонился, пропуская Изабель во внутренние покои палаццо. Она пошла на серебряные звуки, доносившиеся откуда-то из глубины — голоса скрипок сплетались в прекрасный венок, им вторила виолончель. Изабель оказалась в просторном зале, увешанном картинами старых мастеров, благородно мерцавшими лаком — Дюрер[23], Рейнолдс[24], Брюллов[25]. Над консолью восемнадцатого века скромно примостился Вермеер[26] — «Ого! — мелькнуло в голове Изабель. — Его в лучших пинакотеках — наперечет».
— Тебе нравится Канон П
— Красота и гармония так обманчивы, — отозвалась Изабель.
— О нет, дитя мое! Единственное, что никогда не обманет — это гармония и красота, при условии, конечно, что они истинны.
— Экселенца[27], — она чуть кивнула.
— Графиня, — старик сделал приветственный жест морщинистой кистью. — Желаете, я покажу вам мою коллекцию?
— Не сочтите меня грубой, — качнула Изабель головой. — У меня не так много времени. Я вняла вашему настойчивому приглашению, но откровенно говоря, не понимаю…
— Сейчас вы все поймете, моя дорогая. Для начала присядьте! — приглашение прозвучало как приказ и Изабель, едва помедлив, опустилась в изящное кресло с черепаховым левкасом[28], обитое шелковым гобеленом — очевидное творение Буля[29].
— Итак, экселенца?
— Итак, нетерпеливое дитя мое, — улыбнулся Винченцо Росси. — Я хочу рассказать вам одну историю… семейное предание, если хотите…
— Чужие семейные тайны? — подняла бровь Изабель. — Стоит ли мне, экселенца?..
— Поверьте мне — стоит, — проскрипел он. — Тем более что это вплотную касается вас, моя принцесса… и организации, в которой вы занимаете столь высокий пост.
— И при чем здесь мой Фонд? — голос молодой дамы стал звонким и льдисто хрустким.
— Фонд, ты права, совершенно не при чем, — старик перешел на «ты» и Изабель не успела даже возразить. — Итак, помолчи, моя принцесса, и просто слушай!
…Это было давным-давно, когда я впервые посетил Париж. Мой давний друг Реджи Скотт стал моим «cicerone»[30]. Реджи жил в Париже уже достаточно долгое время, его с удовольствием принимали везде.
— Реджи Скотт? Английское имя.
— Я познакомился с ним во времена Освобождения, когда он был лейтенантом британских ВВС. Когда же я приехал во Францию, он уже носил майорские погоны, а его часть квартировала в окрестностях Парижа. Реджи пользовался успехом у женщин — твоя крестная мадам Перейра была в него влюблена, une ragazzina stupida![31]
— Жики? — оживилась Изабель. — Она никогда мне не рассказывала.
— Не уверен, что она с удовольствием вспоминает о том периоде жизни, — заметил старик. — Но я узнал Жики немного позже, при весьма жестоких обстоятельствах. Но вернемся к твоей бабушке Моник…
— Ты приехал к ней?
— Я даже знаком с ней не был. Но у меня имелось рекомендательное письмо.
— Рекомендательное письмо? От кого?
— Так ли это важно? Но, чтоб произвести на тебя впечатление, признаюсь — от мессира Рон калли[32].
Изабель насторожилась — она часто слышала имя его Святейшества, беатифицированного[33] не так давно. Поговаривали, что его даже собираются причислить к лику святых[34]. Моник часто рассказывала о нем с искренним восхищением, но Изабель ни разу в голову не пришло спросить, откуда та его знает.
— Иоанн ХХШ написал рекомендательное письмо к моей бабушке?
— Что?! О нет! Моник Гризар тогда еще только начинала свою блестящую карьеру. Письмо было адресовано тогдашнему Магистру Ордена. Папа рекомендовал меня на пост вице-командора итальянского отделения Паллады.
Поделиться книгой: