Помоги проекту - поделись книгой:
— Сначала протянем кабель, — решили моряки, надевая просохшую за ночь форму.
Капитан-лейтенант Гавриш это решение утвердил.
Но и когда работа была закончена, никто из моряков так и не обеспокоил фельдшера жалобами на здоровье. Многим это показалось удивительным, но кто-то в кают-компании «Донца» к месту вспомнил рассказы фронтовиков. Ледяные купели были довольно привычным делом для моряков, особенно участвовавших в десантах. И людей не брал самый лютый холод. Такое было время.
Визит продолжался
Случилось это несколько лет назад. Сторожевой корабль «Резвый», которым командовал тогда капитан 2 ранга В. Амбарцумян, в составе отряда кораблей направлялся с визитом в одну из африканских стран, название которой и поныне часто упоминается в тревожных сообщениях информационных агентств. Реакция и тогда, и сегодня не оставляет попыток силой оружия повернуть вспять прогрессивное развитие свободной республики.
О неспокойной обстановке в этой стране экипаж знал, потому призывы к бдительности воспринимались по-деловому. Посерьезнели, построжали даже те, чья служба доставляла иной раз хлопоты командирам. Чувствовалось: моряки готовы к любым неожиданностям.
Город-порт встретил экипаж привычной для любого большого порта деловой шумливой обстановкой. Высокие портальные краны неутомимо разгружали прибывшие с грузами суда. По набережной скользил разноцветно сверкающий под ярким солнцем поток автомобилей. Внешне ничто не напоминало о том, что недалеко отсюда часто гремят выстрелы и льется кровь.
После швартовки начались обязательные в таких случаях протокольные мероприятия, и некоторая тревога, конечно же, беспокоившая командира «Резвого», несколько поутихла. Командир отряда кораблей убыл в посольство, расположенное в другом городе, оставив за себя капитана 2 ранга Амбарцумяна. Забот оказалось достаточно, в них незаметно прошел вечер и часть ночи.
В четвертом часу утра в коридоре у командирской каюты послышались торопливые шаги. Амбарцумян тут же поднялся. В каюту почти вбежал дежурный по кораблю:
— Товарищ командир, к вам из консульства.
За спиной офицера стоял человек в штатском. Первые же слова сотрудника советского консульства в этом порту стряхнули с капитана 2 ранга Амбарцумяна остатки сна:
— Вахта нашего торгового судна, пришедшего сюда с грузом продовольствия, заметила подводных пловцов в акватории порта. Капитан считает предположительным, что судно могло быть заминировано. Чтобы проверить все это, нужны водолазы. Нужна ваша помощь. Есть ли в экипаже специалисты? Время не терпит…
Внештатные легководолазы, конечно, на «Резвом» были. Более того, их подготовка служила предметом особой гордости инженера-механика. Для тренировочных спусков старались использовать каждую возможность, благо якорных стоянок в этом походе было немало. Но ведь не к разминированию же они готовились…
Офицер понимал, что от него требуется и какая ответственность на него ложится. Командира отряда не будет на месте по меньшей мере до полудня. Пока собирался, в голове зрел план действий. Первое — поставить в известность Главный штаб ВМФ, однако на это уйдет время. Затем необходимо связаться с нашим посольством… Но тут ему доложили, что телефонная связь на причале вышла из строя. Никто сейчас не мог разделить с командиром ответственности за принимаемое решение. Раздумывать же было некогда, а сомнения возникали одно за другим: если и впрямь под днищем судна мина — кто, кроме ее установивших, знает, когда она сработает. И имеет ли он в такой ситуации право рисковать людьми? Вдруг взрыв произойдет, когда моряки займутся обследованием подводной части судна? Или поблизости окажутся эти самые подводные пловцы-диверсанты? Наконец, акул здесь, как в наших реках пескарей.
Но уже в следующую секунду эти мысли командир отбросил. Разве на сухогрузе люди не рискуют? И если через минуту или час взрывчатка отправит их на дно вместе с судном — как будет жить после этого он, коммунист, офицер?
— Дежурный по кораблю, вызывайте доктора и командира трюмной группы, — командир отбросил все сомнения.
Решимость капитана 2 ранга Амбарцумяна передалась и его подчиненным. Вскоре перед ним стояли капитан медицинской службы В. Потапов и старший лейтенант С. Малков.
Вкратце обрисовав ситуацию, командир спросил:
— Кто пойдет под воду?
— Я, — не раздумывая, ответил старший лейтенант.
— Утверждаю. Но для страховки, помощи нужен и второй водолаз.
После краткой паузы Малков назвал старшину 2-й статьи А. Чернышева.
Через несколько минут и старшина стоял в командирской каюте. Внешне спокойные, все трое ждали, что скажет Амбарцумян. А он молчал, думая о том, что на такое дело легче идти самому, чем посылать других.
— Катер у борта. Будьте внимательны. О результатах осмотра сразу же доложите мне.
На палубу командир вышел вместе с подчиненными. Сам помог грузить в катер водолазное имущество. Надо было что-то делать, это отвлекало, успокаивало.
…Амбарцумян рассказывал мне эту историю еще до диверсионной акции, совершенной впоследствии у американских берегов по отношению к кубинскому и советским судам. Но уверен, когда Амбарцумян услышал об этом, он, давно ушедший с «Резвого» на повышение, опять вспомнил ту тревожную ночь.
Не раз корабельная служба ставила его перед трудным выбором. Но тогда капитан 2 ранга Амбарцумян впервые в жизни посылал подчиненных на смертельный риск, чтобы обезопасить других. Многое значит для военного человека уметь повиноваться приказу. Еще сложнее принимать решение без опоры на предписания, инструкции, по-настоящему рискуя.
В ту ночь командир «Резвого» долго ждал доклада от посланной на судно группы. Он знал, что работать водолазам очень нелегко. Река, впадающая в залив, несет столько песка и ила, что его не в состоянии пробить даже мощные подводные фонари. Около часа ушло на то, чтобы отбуксировать судно на рейд. Обследование завершали уже там. Мины не было. Тревога оказалась ложной. Быть может, вахта в темноте за подводного пловца приняла акулий плавник, может быть, просто плеснулась крупная рыбина. Утро на «Резвом» началось как обычно: визит продолжался согласно программе.
B. Ашурков
Трое на мине
Эта необычная история произошла в годы Великой Отечественной войны с моим давним боевым товарищем бывшим моряком-балтийцем Семеном Петровичем Наталухой. Во время неравного ожесточенного боя с фашистскими самолетами «морской охотник», на котором он служил, был потоплен прямым попаданием авиабомбы.
Наталуха и еще два матроса уцелели, но оказались в холодной осенней воде в открытом море. Надежды на спасение практически не было. Силы покидали моряков. И вдруг они увидели плавающую мину.
Осторожно подплыли к ней и, стараясь не прикоснуться к взрывателям, ухватились за транспортировочные поручни. Мина чуть просела в воде, закачалась, но не взорвалась.
Мышцы сводило от холода. Но в сто крат тяжелей было психологическое напряжение: ведь мина в любую минуту могла взорваться.
Семен Наталуха держался бодро. Он пытался шутить, убеждал товарищей, что помощь обязательно придет. Чтобы отвлечь моряков от тяжелых мыслей, поднять их дух, Семен вдруг запел свою любимую песню «Раскинулось море широко». Ребята подхватили. Где-то далеко на Ленинградском фронте раздавался гул орудий, а здесь звучала песня, укрепляя душу замерзающих, но не сдающихся матросов. А холод сводил судорогой мышцы, продирал до самых костей.
И вдруг в небе появился краснозвездный самолет. Ни взмахнуть руками, ни крикнуть матросы уже не могли, полностью обессилев. Но летчик их заметил. Самолет качнул крыльями и быстро пошел в сторону берега. Вскоре на выручку мужественным воинам пришел катер.
Спасенные были доставлены в госпиталь. Врачи их выходили. Но Наталухе ампутировали пальцы ног. Тем не менее все трое через несколько месяцев добились возвращения в строй защитников Родины.
Сейчас С. Наталуха живет в Днепропетровске. И хотя давно уже может идти на заслуженный отдых, продолжает трудиться стрелочником на железной дороге. И его по праву считают одним из лучших работников нашего объединенного хозяйства.
C. Турченко
Флагшток
Несколько суток в центральной части Атлантического океана бушевал тропический циклон. Наш корабль сумел разминуться с его эпицентром, но все же попал в полосу мощного шторма. Крен почти достигал предельных величин, сталь, казалось, стонала от напряжения, и весь корпус корабля тяжело содрогался под могучими ударами океанских волн. Надстройки то и дело зарывались в клокочущую воду.
В таких условиях командир корабля, конечно же, запретил выход личного состава на верхнюю палубу. Да в этом не было и необходимости. Еще перед входом в зону тропического циклона на корабле были осуществлены все необходимые для безопасности штормового плавания мероприятия: произведена полная герметизация корпуса корабля, проверено крепление якорей, заведены дополнительные крепления на оборудование, приборы и устройства. Теперь эти тщательные приготовления давали свои плоды: корабль вел себя в тяжелой штормовой обстановке уверенно и надежно.
Но циклон есть циклон. От него всегда можно ждать неожиданностей. Поэтому корабельный боцман старший мичман В. Лобода даже чаще, чем положено в таких случаях, внимательно осматривал из надстроек верхнюю палубу: все ли там в порядке. После одного из таких осмотров настроение у него явно испортилось. С мрачным видом он поднялся в ходовой пост и попросил «добро» обратиться к командиру. Боцман рассказал о том, что его обеспокоило. Ударом волны надломило кормовой флагшток. Он держался на узкой полоске перегнутой, но не лопнувшей стали и в любой момент мог оказаться за бортом. Боцман предлагал снарядить добровольцев для «спасения» флагштока.
Кормовой флагшток — это пустотелый металлический шест для поднятия на нем Военно-морского флага днем при стоянке на якоре или у стенки. На безопасность плавания он, конечно же, не влияет, поэтому командир корабля, выслушав предложение старшего мичмана, поначалу нахмурился. Но боцман тут же предложил такой вариант «спасения» флагштока, который сводил к минимуму риск для тех, кто будет работать на юте. И командир утвердил этот вариант.
Помочь боцману вызвались все свободные от вахт моряки. Но командир корабля остановился на кандидатуре лейтенанта И. Таранды. Это был хорошо подготовленный, смелый и решительный молодой офицер.
…Первым ступил на ют старший мичман. За ним в связке шел лейтенант. Лобода выбрал удобный момент, быстро перебежал к стоящей невдалеке вьюшке и крепко «пришвартовался» к ней с помощью пенькового троса. Следующая волна обдала старшего мичмана пеной, но его надежно страховал лейтенант, да и вьюшка была хорошей опорой. Потом к ней таким же образом «пришвартовался» молодой офицер, которого из надстройки страховали матросы. Теперь боцману предстояло преодолеть расстояние между вьюшкой и флагштоком. Таранда держал страховочный конец внатяжку и был готов в любой момент, если понадобится, подтянуть старшего мичмана к себе. Но Лобода успешно добрался до кормы, привязался к стойке леерного ограждения и стал крепить поврежденный флагшток. Работа заняла не более пятнадцати минут. Но это были нелегкие минуты, потребовавшие от старшего мичмана большого мужества и сноровки. Вскоре под радостные возгласы моряков, «болевших» за своих сослуживцев, лейтенант и старший мичман возвратились один за другим в кормовую надстройку. Командир корабля объявил смельчакам благодарность. Потом, когда они пили в кают-компании чай, отогреваясь после штормовой купели, я спросил Лободу, что заставило его пойти на это рискованное дело.
— Флагшток — это нечто значительно большее, чем просто корабельное приспособление. Это место, где крепится символ нашей Родины — Военно-морской флаг. Поэтому и отношение к нему особое, — ответил моряк.
…Через сутки ветер, изменив направление, стал стихать. Среди облаков появились голубые прогалины. Океан начал успокаиваться. Палуба перестала уходить из-под ног. Моряки после шторма приводили ее в порядок: удаляли выступившую ржавчину, подкрашивали надстройки и борта. А на юте засверкали искры электросварки. Вскоре флагшток как ни в чем не бывало стоял на своем штатном месте. Когда мы бросили якорь, на нем гордо взвился Военно-морской флаг.
Крабы под «парусами»
Несколько дней подряд наш корабль окружало голубое океанское безмолвие: на небе — ни облачка, на горизонте — ни мачты, ни паруса.
Чтобы спокойные условия плавания не притупляли внимание сигнальщиков, командир корабля приказал через каждые пять минут докладывать вахтенному офицеру.
— Горизонт чист, горизонт чист… — то и дело слышалось с сигнального мостика. И когда сигнальщик матрос В. Приходько с нескрываемой радостью крикнул в ходовую, что в нескольких кабельтовых наблюдает плавающий предмет, вся вахта повскакивала с мест, будто услышала нечто невероятное.
Командир корабля долго, не отрываясь, смотрел в бинокль, а потом сказал с улыбкой:
— Объявляется конкурс: кто первым классифицирует плавающий предмет.
Каких только предположений не высказывалось: скопление водорослей, связка поплавков рыболовной сети, нефтяное пятно… Командир отрицательно качал головой. А когда подошли поближе, увидели удивительную картину: по океану шла многочисленная флотилия… крабов-переселенцев, которые, подняв над водой клешни, похоже было, использовали их в качестве парусов.
Оказывается, многие виды крабов постоянно мигрируют. К этому их побуждают в первую очередь колебания температуры. Если она выходит за пределы оптимальной для них, крабы перемещаются в районы, более подходящие по тепловому режиму. Другой причиной миграций служит размещение кормовых животных: крабы кочуют в поисках пищи, пригодной для той или иной фазы их жизненного цикла. Интересно, что странствуют они, построившись в особый ордер: крупные самцы отдельно от самок и молоди. Считается, что средняя скорость их передвижения 1 узел (примерно 1,8 км/час). Но, видимо, она может увеличиваться, когда крабы «додумываются» использовать силу ветра.
— Да, немало еще удивительного в мире океана, — подвел итог импровизированному конкурсу командир корабля и добавил, обращаясь к политработнику: — К выходному дню надо викторину на эту тему подготовить — и интересно, и полезно.
А сигнальщику матросу В. Приходько была объявлена благодарность за бдительное несение вахты. Пожалуй, для моряка это будет одно из самых памятных поощрений.
Мурка
Большой противолодочный корабль «Адмирал Трибуц» шел в Индийском океане. Стояла характерная для тропических широт зимняя погода: незнойное ласковое солнце подкрашивало нужной голубизной прозрачный чистый воздух и серебряными бликами играло в ярко-синих волнах. Было не жарко и даже свежо. Где-то далеко стороной прошел шторм. Мы разминулись с ним, и только могучая океанская зыбь мерно раскачивала корабль. После тяжелого душного зноя экваториальной зоны, которую мы недавно пересекли, команда наслаждалась подарком погоды: свободные от вахт моряки искали работу на верхней палубе и постепенно почти все собрались — кто на юте, кто на шкафуте, кто на вертолетной площадке…
Ближе к вечеру погода вдруг стала меняться. Как-то сразу задул резкий, довольно сильный ветер. Крутые бока зыби подернулись морщинами ветровой ряби. Небо на западе заволокло плотными темными тучами. Солнце кануло в них, как в пучину, и только над горизонтом проступили неземной расцветки полосы: сквозь лиловые и оранжевые тона просочились алые потеки. Ветровое волнение быстро усиливалось и, перемешиваясь с зыбью, создавало на воде беспорядочную толчею. Корабль не кренило, не швыряло, как обычно бывает в шторм, а трясло, словно телегу на булыжной мостовой. И, наверное, от этого в висках начало болезненно стучать, а в груди возникло необъяснимое беспокойство. Оно нарастало и нарастало, и вскоре я, не в силах больше находиться в каюте, вышел на шкафут.
Там группа моряков, возбужденно жестикулируя, обсуждала необычное начало шторма. Ветер уже вовсю свистел в мачтах. До шкафута долетали сорванные с волн тугие и хлесткие брызги. Корабль все сильнее, как бьющееся в агонии животное, колотила страшная дрожь. И тут произошло то, чему мы потом долго не могли найти объяснение.
За дверью, ведущей в коридор личного состава, послышались дикие вопли, и на шкафут выскочила взъерошенная и орущая корабельная кошка Мурка. Кто-то из матросов принес ее на корабль за несколько дней до начала похода. Моряки с любовью относились к Мурке, и она быстро привыкла к корабельной жизни. В плавании мы штормовали уже несколько раз, и кошка вполне достойно переносила эти тяготы походной жизни: затихала в отведенном ей уголке и не выходила оттуда, пока шторм не прекращался. Но в тот день ее словно подменили. Шерсть у Мурки стояла дыбом, глаза вылезли из орбит и бешено вращались. Она носилась по шкафуту и кричала, словно зашедшийся в плаче ребенок. Вдруг Мурка метнулась к борту, между лееров мелькнула ее дымчатая шерстка, и стало тихо. Лишь ветер продолжал свистеть в мачтах. Мы долго стояли молча, пораженные самоубийством кошки…
Вечером шторм уже вошел в свое нормальное русло. Корабль сильно кренился, и вестовые в кают-компании влажными скатертями застелили столы, подняли на них специальные бортики, чтобы не сбрасывало на палубу посуду. Офицеры были грустны, обсуждали и все никак не могли объяснить загадочную гибель Мурки.
— В связи с этим мне вспомнился один случай, — завладел вниманием кают-компании заместитель командира корабля по политической части капитан 3 ранга Игорь Лисовский. — Это произошло в районе Бермудского треугольника. Корабль, на котором я тогда служил, выполнял там учебно-боевую задачу. Идем как-то утром после небольшого шторма. Безветрие. Легкое остаточное волнение. Видимость прекрасная. Прямо по курсу видим яхту. Поморгали ей семафором. Никакого ответа. По радио на международном канале запросили — молчание. Сбавили ход, приблизились. Паруса на яхте спущены, двигатель не работает. На палубе — ни души. Яхта дрейфует. Старпом в мегафон покричал, пытаясь вызвать кого-нибудь наверх. Безрезультатно. Что делать? А вдруг там беда какая, людям помощь нужна? Решили баркас спустить. Вместе с аварийно-спасательной группой пошел на яхту и я. Обошли вокруг нее, позвали — никаких признаков жизни. Пришвартовались, оставили в баркасе двоих, остальные перебрались на яхту. На ходовом мостике — никого. Штурвал не закреплен, вращается туда-сюда. На столике — вахтенный журнал. Записи сделаны на английском языке. Последняя из них — шестнадцатичасовой давности — констатирует небольшое усиление ветра. Больше ничего тревожного. Спустились в каюту. Никого нет. Судя по вещам, здесь было трое: двое мужчин и женщина. Никаких признаков, заставляющих думать о какой-либо трагедии. Казалось, обитатели каюты минуту назад вышли отсюда наверх и вот-вот появятся снова. Но мы обследовали всю яхту и никого не обнаружили. Поразило то, что все механизмы были в полном порядке, имелся многодневный запас воды и продовольствия и, что самое странное, оставались нетронутыми надувная резиновая шлюпка и спасательные жилеты. Ими никто не воспользовался, хотя команда, теперь уже никто не сомневался в этом, несколько часов назад покинула яхту. Мы поставили яхту на якорь, связались по радио с ближайшим портом и сообщили о находке. Что с ней было дальше, не знаю.
— Случай удивительный, но при чем здесь Мурка? — недоуменно произнес кто-то.
— Уже вернувшись из похода, — словно не слыша вопроса, продолжал Лисовский, — в одном из научно-популярных журналов я прочитал гипотезу о «летучих голландцах». Суть ее в том, что в исключительно редких случаях во время шторма или накануне его возникают такие колебания волн или воздуха, которые соизмеримы по частоте с молекулярными колебаниями человеческого или иного живого организма. Происходит явление резонанса, которое губительно действует на мозг, психику. Это проявляется в состоянии вроде бы беспричинного беспокойства, которое иногда достигает предельных для психики параметров. Некоторые животные, в первую очередь кошки, особенно остро чувствуют это. Вот почему на кораблях и судах они, как правило, не выживают. Конечно, гипотеза есть гипотеза. Но я не знаю иного объяснения ни поведению Мурки, ни вроде бы беспричинному покиданию яхты ее командой.
Слушал я Лисовского и думал о том, как много мы еще не знаем об океане и воздействии его на человека. А еще о том, что каждый океанский поход даже для очень опытных моряков — это по сути дела плавание в неизвестное.
Черепахи-путешественницы
Наш корабль находился в трехстах милях от Азорских островов. Был знойный безветренный полдень. Солнечные лучи серебряными нитями уходили в воду и веером рассыпались в глубине. Вдруг рядом с бортом величаво проплыла оливково-зеленая черепаха. Ее панцирь, покрытый крупными роговыми щитками, был не меньше метра в диаметре. Вскоре рядом с кораблем проплыла еще одна черепаха, потом еще… Откуда они здесь, почти в самом центре океана, ведь общеизвестно, что черепахи обитают в прибрежных водах?
Штурман капитан-лейтенант С. Галкин внимательно обследовал взглядом каждый миллиметр навигационной карты в районе счислимого места корабля — везде значились многокилометровые глубины. Тогда офицер включил эхолот: может быть, корабль находится над неизвестной до сего дня банкой, где глубины резко отличаются от преимущественных? Но прибор подтвердил: под кораблем океанская бездна. Откуда же тогда черепахи?
Вот как прокомментировал нашу встречу в океане инженер-гидролог В. Каминский:
— Постоянное местопребывание морских черепах — прибрежные воды, где на глубине 4–6 метров простираются «пастбища» с густой порослью зостеры и талассии.
Зеленая, или суповая, черепаха, с которой, судя по всему, мы встретились в океане, широко известна благодаря своему вкусному мясу. Когда в начале XVI века Колумб пересекал Карибское море, гигантские стада зеленых черепах буквально преграждали путь кораблям в районе Кайманских островов. Сейчас черепах стало значительно меньше, сказывается промысел.
В Атлантическом океане зеленую черепаху можно встретить от северных побережий США до берегов Аргентины, от южноафриканских вод до прибрежных районов Великобритании, Бельгии, Голландии. Считается, что к Северной Европе черепах заносят струи Гольфстрима. Только этим можно и объяснить встречу корабля с черепахами в центре Атлантики.
Пернатые лоцманы
На палубе после шторма матросы обнаружили двух крупных, похожих на орлов, птиц. Наш корабль находился почти в центре Атлантики, и было понятно, что пернатые путешественники выбились из сил, а мокрая качающаяся палуба оказалась их единственным спасительным приютом.
Моряки дали птицам хлеба и крупы. Те клевали осторожно, зорко поглядывая на людей. Стоило кому-то приблизиться, как они начинали угрожающе шипеть, распушив оперение, и щелкать клювами. Насытившись, птицы поднялись в воздух, но улетать от корабля явно не собирались. Сделав несколько кругов над палубой, они облюбовали место на мачте и устроили там базу отдыха.
Шли дни. Пернатые гости выработали четкий стереотип поведения. Время от времени они «разминались», летая кругами над палубой, потом снова занимали «плацкартные места» на мачте в ожидании того часа, когда можно будет покормиться остатками от матросского стола.
Но однажды утром этот бесхитростный уклад птичьей жизни на корабле был резко изменен. Крылатые пассажиры отказались от завтрака, долго и беспорядочно летали над антеннами, а потом в конце концов стали решительно удаляться от корабля и вскоре скрылись из виду.
Корабельный штурман капитан-лейтенант С. Галкин снял направление, по которому улетели птицы, но прежде чем отложить его на карте, дал мне прочитать одну страничку из введения к учебнику навигации. К моему удивлению, там шла речь и о птицах. Оказывается, древние мореходы, еще не имея ни компасов, ни астролябии, ни секстана, использовали в качестве своеобразных курсоуказателей птиц. Сажали их в клетки и брали с собой в море. В плавании птиц периодически, по одной выпускали, отмечая направление полета, — в той стороне находился ближайший берег.
И вот, практически безошибочно зная свое место в океане, выработанное электронными средствами кораблевождения, мы получили возможность объективно оценить точность «курсоуказателей» древних мореходов. Капитан-лейтенант С. Галкин отложил «птичий» пеленг на карте. Он оказался точным траверзом по отношению к одному из ближайших островов в океане. «Птичья ЭВМ» сработала не хуже корабельной. Понятно, что этот «лоцманский» дар пернатых оказывал неоценимую помощь нашим далеким предкам в освоении морей и прибрежных акваторий океанов.
A. Сметанин
После шторма
О капитане морского танкера Станиславе Ивановиче Лежневе слышал я немало, в том числе и то, что он прекрасный рассказчик. А флотский опыт у него столь велик, что, рассказывая об интересных эпизодах своей жизни, он никогда не повторяется. И вот неожиданно судьба свела нас, да притом на его танкере. Служебная необходимость побудила меня как-то выйти на этом танкере в море. Но вскоре я имел возможность заметить, что наша встреча состоялась не в самый лучший момент: капитан был явно не в духе.
Отчего — оставалось только гадать. Я решил, что от непогоды. Она действительно раздражала. Сеял дождь — плотный, так что не видно горизонта, усиливался ветер. Сначала теплый, ласковый, он уже пронизывал до костей. Поэтому на верхней палубе без нужды никто не появлялся. Свободные от вахт разошлись по своим теплым каютам. Тем паче, что шторм приближался, а трудяга-танкер не мог его избежать.
Еще до того, как небо окончательно затянули плотные темные тучи, штурман и капитан стали думать, как бы уклониться, куда бы укрыться от крыла тайфуна. Даже когда оно задевает судно краешком — команда помнит об этом долго. А тем более здесь, в Охотском море. Свирепость его известна всему миру. Редко кому приходится видеть Охотское спокойным, тем более ласковым. В любое время года оно штормит, бушует, дышит холодом.
…Поднявшись на ходовой мостик и посмотрев на капитана малого морского танкера, я понял — Лежнев уже на что-то решился. Танкер держал курс на норд-вест. А любивший поговорить капитан мрачно молчал.
Тяжело переваливаясь с борта на борт, зарываясь форштевнем в волну, танкер — бессловесное создание из металла — терпеливо и доверчиво делал то, что велели люди. Капитан, видимо, все-таки счел свое молчание не слишком вежливым, поэтому буркнул:
— Если будет совсем туго — отстоимся в устье Морской Коровы.
После чего удалился в свою каюту.
Странное название устья, как мне подумалось, родилось, наверное, еще во времена флибустьеров. Хотя что делать было здесь кровожадным и алчным пиратам. Подойдя к штурману, я стал изучать по карте морское побережье, пытаясь найти место со столь странным названием. В реплике капитана упоминалось устье, а это, как известно, место впадения реки в море. Следовательно, капитан собирается входить в реку. Но наш танкер, хотя и малый, а все же морской, и такая затея показалась мне сомнительной. Тем не менее я продолжал изучать побережье, пытаясь отыскать нужное устье.
— Наша точка вот здесь, — острый грифель карандаша штурмана уткнулся в карту.
Пришлось сказать, что именно я ищу — и не в море, а в изрезах берега.
— Такого названия на картах и в лоциях нет, — бросил штурман и снова взялся за расчеты.
— Но ведь капитан сказал, что именно в это устье возможен заход…
— Капитан, как всегда, прав. Такой заход возможен.
Поделиться книгой: