Сперанский 4. Коалиция

И тут проснулся Матвей Иванович Платов. Вид у лихого наказного атамана был далеко не лихой. Выпитое ночью не прошло бесследно. Матвей Иванович явно был не против поправить здоровье. Присутствие дамы взбодрило Платова. Он начал разглаживать усы, на лице появилась угодливая улыбка. Всем своим видом он мне казался таким вот мартовским котом лишь с тем отличием, что не кот, нынче не март, ну, и не кричит под окном. А вот похотливости казаку было не занимать.

Как бы ни стреляла глазками Хехель, как бы у меня не начинал оживать мой «хехель», я решил подставить мадмуазель и сделать всё, чтобы она запорола задание по моему соблазнению. Будет наука и привет заказчикам моей вербовки.

От первого стакана абсента Мария-Луиза отказывалась долго, но убеждения в том, что я очень, прямо катастрофически нуждаюсь в её оценке качества продукта, который создаю своими натруженными от занятий фехтования руками, возымели действие. Закашлявшись, быстро запив квасом, Мария-Луиза моментально стала чуть пьяненькой и чуточку более доступной. Женщина смотрела на меня глазами похотливой самки. Платов смотрел на неё глазами альфасамца.

Какими-то бесполезными учёными из будущего было доказано, что у мужчин с похмелья возрастает сексуальная активность благодаря тому, что организм включает защитные реакции. Ему, организму, срочно нужно размножаться, так как есть вероятность умереть от алкогольной интоксикации. Платов доказывал, что бесполезные учёные не столь никчемны и оказываются правыми.

Песня «Не для меня…» прозвучала, словно написанная атаманом Платовым для госпожи Хехель. После ещё один стакан абсента, потом даме предложили бокал вина. А ещё через полчаса я отправился на пробежку, оставляя Матвея Ивановича наедине с пьяненькой, мало что соображающей Марией-Луизой. Конечно, я сыграл роль, что мне не хочется оставлять даму, но долг русского офицера…

Матей Платов обладал непонятной для меня способностью общаться с носителями иного языка так, будто и сам казак понимает, о чём речь [подобные свойства в реальной истории отмечали все, кто знал Платова. Он даже умудрился жениться на англичанке, не владея английским языком]. Я не сомневался, что именно произойдёт, когда оставлял его наедине с баронессой. А канцлеру Тугуту, или кто там подкладывал под меня фон Хехель, пусть станет стыдно за своё сводничество. Это меня можно было ещё подловить на «медовую ловушку» и пробовать шантажировать. Была вероятность того, что я сделал бы многое, чтобы не прознала о том моя Катенька. А Платову будет даже за счастье, чтобы о его любовных подвигах прознали люди.

Бегал я чаще всего в компании Аркаши Суворова и урядника Митяя Надеждова. Близкое общение с Платовым позволяло легализовать некоторых из тех сирот, что я когда-то забрал себе на обучение. Теперь они казаки.

Митяй был одним из таких. Сейчас ему семнадцать лет, и он уже весьма перспективный диверсант и в целом боец. Митяя, взявшего фамилию по названию моего имения, я приставил к сыну Суворова, чтобы Аркадий Александрович вникал в ту область военного искусства, родоначальником которой я мечтал бы видеть именно этого потомка великого полководца. Пусть моих желаний и мало, да и армейское сообщество вряд ли будет способно принять в ближайшее время диверсионные формы ведения войны, но шансы были. Всё-таки летучие партизанские отряды, какой в иной реальности был у Дениса Давыдова, не что иное, как диверсанты, пусть и такие вот благородные в рамках современного им закона чести.

Из воспоминаний меня выдернул писк, раздавшийся в углу походного шатра. Мыши — одна из существенных проблем каждой войны. Там, где хоть на пару дней останавливается армия, всегда находится большое количество полёвок или даже крыс. Видимо, сработала одна из мышеловок. Так что нужно выбраться из спального мешка, взять за хвостик подраненное существо и, добив животное, чтобы не мучилось, скинуть мышку в мусорное ведро, которое в моих подразделениях обязательно для каждых пяти палаток или командирских шатров. Нечего разбрасывать мусор, особенно, когда по нему тебя могут обнаружить и много чего выявить о количестве войск и всём сопутствующем. Недооценивать противника нельзя. И лучше работать на упреждение.

Вновь забравшись в спальный мешок, я чуть не рассмеялся во весь голос. В голове всплыло, как «кузен», австрийский полковник, обнаружил свою «кузину», баронессу фон Хехель, в полном неглиже, постанывающую под рычащим лихим казаком Матвеем Ивановичем Платовым. Я, к сожалению, не видел ни удивлённых выпученных глаз австрийского полковника, ни того, что баронесса фон Хехель дёрнулась было вырваться из мужественных рук и других конечностей Матвея Платова, всё это было пересказано мне Мишей Контаковым, который привёл полковника в мой шатёр после экскурсии по нашему расположению. А как бы хотелось увидеть картину, где Платов одёргивает баронессу и подминает её под себя со словами: «Ну, куды ж ты, родимая!», и всё это на глазах изумлённых мужчин, которые в шоке не сразу вышли из шатра.

Можно было бы ожидать вызова на дуэль со стороны австрийского полковника, имени которого до сих пор не могу вспомнить, или обвинение в насилии над баронессой фон Хехель со стороны Платова, однако истошный стон пьяненькой похотливой женщины возвестил на всю округу, что Мария-Луиза очень даже довольна.

Говорят, беда не приходит одна. В комических жизненных ситуациях также часто бывает, что вот всё уже закончилось, все отсмеялись, но происходит нечто, что доводит ситуацию до абсурда, то, о чём будут говорить очень долго. В расположение моего воинства с преждевременным визитом прибыл командующий Александр Васильевич Суворов.

Приехав на открытой скоростной карете в сопровождении лишь сотни улан, Суворов быстро миновал все наши расставленные посты, будучи узнанным солдатами. И вот картина: пьяненький Платов со счастливой улыбкой на лице накидывает платье на обнажённое тело, к слову, весьма привлекательное, со слов Контакова, а Суворов входит в шатёр. Александр Васильевич славится своим юмором, быстрыми остроумными ответами в любой курьёзной ситуации, но в этот раз фельдмаршал опешил. Он, словно рыба без воды, открывал и закрывал рот и лишь смог выдавить из себя слово «вертеп».

— Я ж это… я уже отбываю до себя. Казачки заждалися. Ваше высокопревосходительство, позвольте отбыть до полков своих, — говорил Платов, судорожно натягивая на себя мундир.

А вот с моим появлением Александр Васильевич ожил, и я понял, каким может быть суровым фельдмаршал Суворов. И этот каламбур меня не особо веселил. Если бы не сведения, которые мне передала Аннета прямиком из Турина и не написанные здесь же некоторые выдержки из послезнания, которые я представил Александру Васильевичу в качестве разведданных, складывалось ощущение, что я был бы отправлен с позором в Россию. Почему-то именно я оказывался главным виновником случившегося даже не конфуза, а скандаля. Мол, нельзя было наливать Платову и ентой австрийской куртизанке.

Меня несколько удивляет положение дел, когда верят всем или почти всем донесениям о положении неприятеля. Нет в этом времени ещё жёсткой и бескомпромиссной борьбы спецслужб, двойных и тройных агентов, дезинформации и всего прочего, когда нужны целые аналитические центры для понимания, где правда, а где ложь. Так что Суворов всерьёз принял мою информацию. Тем более, что она сильно не противоречила уже известным разведданным, лишь немного разнилась с тем, где австрийское командование предполагает расположение главных сил французского командования Шерера.

А когда были проведены учения, и Суворову показали принцип нашей работы, фельдмаршал, казалось, забыл о курьёзе и после слов «посмотрим, что из этого выйдет, так-то оно лихо получается» командующий спешно направился в другие воинские подразделения. Нам же оставили конверт с приказом, куда и как направляться. Следовало бы отметить, что через два дня приказ изменился, как и направление нашего движения.

И вот сейчас я своими воспоминаниями всё дальше откладываю нужный сон. А завтра предстоит устремиться на ту часть австрийской территории, которую уже занимают французы. Нам следовало отправиться точно в срок к оккупированному Триесту.

*………………*…………..*

Надеждово

3 мая 1798 года

Екатерина Андреевна Сперанская, урождённая Колыванова, ещё никогда себя не чувствовала помещицей. Она жила со своей тётей княгиней Оболенской, бывала в поместьях отца, но нигде она не была хозяйкой. Потому эта роль для молодой жены перспективного служащего, а сейчас ещё и офицера, Михаила Михайловича Сперанского была в новинку. Ранее Екатерина была под надзором, ей приходилось внимать нравоучениям тётушки, постоянно думать о том, как бы соответствовать статусу дочери князя Вяземского.

А теперь воля вольная? Как бы не так. Теперь она, Екатерина Андреевна Сперанская, обязана соответствовать своему статусу, быть хозяйкой огромного поместья и вникать в управление большого числа предприятий и учреждений, расположенных на территории поместий.

Катя тосковала по своему мужу, переживала за него. Вот только времени на это было крайне мало. Взяв себе в секретари и помощники ушлого Лёшку, того самого сына одного из старост, Катерина планировала каждый свой день до минуты. Она небезосновательно полагала, что уже только её присутствие на каком-либо из предприятий, как и сама вероятность посещения мануфактур и мастерских, заставляли работников работать, а мастеров мастерить.

Вместе с тем, Екатерина Андреевна, несмотря на свой юный возраст, не была из тех дамочек, которые будут хлопать ресницами и верить каждому слову, сказанному руководителем какого-либо производства. Она пыталась вникнуть в производственные процессы, читала какую-то литературу, не стеснялась задавать вопросы, чтобы только понять, что и как должно работать и, что в конечном итоге получается.

Изо дня в день она ездила по всем закоулкам огромного поместья, и всё больше поражалась тем масштабам и перспективам, которые заложены были её гениальным мужем. Да, она считала Михаила Михайловича Сперанского гением своего времени. Если раньше это определение касалось лишь литературной деятельности супруга, то сейчас становятся понятными и достижения в других видах деятельности, даже, можно сказать, творчестве мужа — производстве и коммерции.

Екатерина Андреевна понимала, что вести какую-то региональную светскую жизнь не совсем прилично в отсутствие мужа, но она должна была это делать. А после такая деятельность становилась интересной для молодой женщины и уже включалась в планирование среднесрочной перспективы. Катя была вынуждена встречаться со многими соседями, даже с представителями казаков, которые поспешили выказать своё почтение молодой и, как многие утверждали, красивой временно одинокой жене воюющего офицера. За одну неделю Екатерине Андреевне пришлось принимать девять делегаций гостей.

Все гости ожидали увидеть несмышлёную юную барышню, а встречали умную и даже иногда весьма изворотливую женщину, решительный характер которой так разнился с милой внешностью. Так что те, кто поспешил договориться о скидках или ещё каких преференциях с производств в Надеждово, сильно разочаровались. Муж и жена невероятно похожи в своей неуёмной деятельности.

Для многих приезжих гостей было непривычно наблюдать за тем, как по их приезду вокруг усадьбы начинают расхаживать вооружённые люди. Даже мужики-крестьяне после всех своих работ кучковались и так по-недоброму смотрели на всех гостей. В отсутствие хозяина и стар, и млад были готовы стать на защиту чести и достоинства их «ангелочка», всем полюбившейся хозяйки.

Однако, эти меры были чрезмерны. На защиту Екатерины Андреевны могли единовременно встать более сотни вооружённых и уже неплохо подготовленных бойцов. Военный городок, расположенный на окраине поместья Надеждово, не пустовал, и там постоянно тренировались воины.

И не зря. Проезжал тут мимо отряд сумских гусар, направлявшихся в Австрию, так один поручик забылся, посчитал, что он столь неотразим, что может претендовать на взаимность со стороны милой молоденькой женщины. Что женщина замужем, нисколько не смущало этого франта. Наверно, он до сих пор не может сидеть в седле, так как Екатерина Андреевна собственным идеальной формы коленом отбила у поручика его восторженную часть тела, а влетевший в комнату лакей моментально скрутил поручика и вышиб дух у его сослуживца ротмистра. Через пять минут вся округа была взята под плотный контроль личной полусотней Богдана Стойковича, оставшегося как раз для охраны поместья, но прежде всего жены командира.

Екатерина Андреевна долго уговаривала архитектора Андреяна Дмитриевича Захарова отказаться от вызова на дуэль того самого похотливого поручика. Гусары уехали, но посчитали нужным сказать, что они оскорблены таким пренебрежительным гостеприимством. Поручик молчал, он понимал, что вёл себя неприлично, а вот его товарищи не могли простить, что были частью побиты, а частью изолированы и выпровожены с территории. Особо лютовал и гразил карами ротмистр Дмитрий Николаевич Лиховцев. Оказалось, это уже после кто-то вспомнил, что именно он некогда супруга Кати забирал в Петербург чуть ли не силой.

Андреян Дмитриевич Захаров ещё в конце зимы прибыл в Надеждово с готовым проектом будущего даже не дома, а дворца семейства Сперанских. Уже привозят кирпич с Луганских кирпичных заводов, готовится котлован для заливки фундамента, а в поместье прибыли строители. Судя по всему, денег, которые подарила тётушка Екатерина Андреевна Оболенская, на грандиозные задумки архитектора Захарова не хватит. Катя хотела быть рациональной и думала об изменении проекта, удешевлении его. Но рационализм был побеждён женским иррациональным «хочу».

— Хозяйка, — в комнату, где Екатерина Андреевна Сперанская продолжала работать над коррекцией романа «Граф Монте-Кристо», вбежал Лёшка.

— Алексей! Выйди вон и войди, как приличествует образованному человеку! — припечатала хозяйка поместья.

Катя решила для себя, что попрактикуется в воспитании юноши, чтобы иметь опыт и правильно воспитывать уже своих детей, которые обязательно родятся, как только вернётся муж, и она возляжет с ним. Не дал Бог забеременеть ранее, в чём молодая женщина винила себя.

— Нет-нет, нынче не до всего этого, хозяйка, тама батюшка Михаил, ему плохо, матушке Прасковье Фёдоровне тако же плохо, — с проступившими слезами почти выкрикивал Алексей.

Катя стремглав вылетела из дома.

— Где карета? — закричала хозяйка.

Дворовые были шокированы: столько металла в голосе у хозяйки они ещё не слышали, даже не предполагали, что она может так вот жёстко повелевать. Между тем, понадобилось ещё минут десять, чтобы выезд был готов.

Мать и отец супруга отказывались переезжать в «барские хоромы». Они жили скромно при главном храме в поместье, одной из трёх церквей, и никак не собирались признавать в себе что-то господское. Хотя статус священника и так стоял вне табели о рангах, и все, кто обитал и работал в Надеждово, кланялись, как матушке Прасковье, так и дому, где они жили. Михаила Васильевича Васильева, отца хозяина, принимали чуть ли не за святого.

У самой Кати со свекровью сложились нейтральные отношения. Всё никак они не могли переступить через сословные условности. Прасковья не позволяла себе нравоучать невестку, ну, а Катя не могла относиться с должным пиететом к свекрови. Между тем, женщины могли поговорить, и каждое письмо, которое получала Катя, она зачитывала Прасковье Фёдоровне, которая получала письма от сына через раз. Как-то отдалился от них Мишенька, как только переехал на службу к князю Куракину. Ну, да оно не мудрено, чай барин уже.

— Что с ними? — с порога спросила Катя, даже перед тем, как перекреститься на Красный угол.

В доме уже был Эжен Колиньи, лекарь, который после окончания контракта с князем Куракиным перебрался к Сперанскому в Надеждово и сейчас тут организовывал первую в регионе больницу.

— Что с ними? — жёстко на французском языке повторила Катя.

— Отходит пастырь, а ваша свекровь уже лучше, я дал настойку для сердца, — сказал лекарь, заканчивая осмотр. — Очень тяжёлое дыхание, и сердце уже почти не слышно.

Эжен Колиньи использовал один из первых в России, а значит и в мире, стетоскоп, чаще называемой «слышательной трубкой».

— Катя? — прохрипел свёкр. — Ты будь женой Мишке доброй, не забижайте один одно… я любил его, пусчай не серчает на меня… — сказал Михаил Васильевич и закатил зрачки.

Катя стояла безмолвно, а слёзы сами потекли по её щекам, растрёпанные волосы сразу прилипали к лицу, но молодая женщина не убирала локоны. В эту минуту она себя корила за то, что не так для неё оказалась тяжёлой потеря родного для мужа человека, как то, что она беспокоится за реакцию супруга. Не уберегла? Да и не могла она уберечь. Уже давно был отец Михаил лежачим, и все ждали, когда Господь приберёт своего слугу в Рай. И всё же…

— Отправиться срочно в Белокуракино за Авсеем Демидовичем! Начать подготовку к погребению. Во всём поместье объявляю траур, — после минут десяти молчания, начала распоряжаться Екатерина Андреевна.

— Хозяйка… — замялся Алексей. — Вы… К вам прибыл господин Глазунов. Я не докладывал ранее, прошу простить меня, но нынче… воно как…

— Не вовремя как всё! — раздосадовано сказала Катя. — Поезжай в усадьбу… Нет, к архитектору Андреяну Дмитриевичу и попроси от моего имени господина Захарова занять Матвея Петровича Глазунова. После передай купцу Глазунову книгу, ту, что я пишу, а Богдана Стойковича предупреди о том, чтобы Глазунов не выехал с книгой из поместья.

Алексей умчался. Такие сложные «барские» поручения ему ещё не приходилось исполнять.

Матвей Петрович Глазунов был купцом 2-й гильдии и почти что единственным в России, кто специализировался именно на продаже книг. Катя, включившаяся в процессы, связанные с редактированием и издательством книги «Граф Монте-Кристо», столкнулась не только с тем, что нынче в России издательское дело крайне запущено, так и с тем, что никто не хочет браться за издание большой, объёмной книги, даже не удосужившись прочитать, что там написано. Считается, что это убыточно, и только иностранные авторы могут позволить себе произведения в два или более тома. А русские литераторы пишут небольшие рассказы или повести.

Вот и подумала деятельная молодая женщина, что её супруг столь талантливый может и должен иметь лояльное издательство, которое не смотрит на то, что происходит в обществе, и насколько автор нынче цитируем при дворе или рядом с ним. Нужно чисто коммерческое предприятие, такое, как способен возглавить купец Глазунов, у которого вся семья продавцы книг. Остаётся только на той же коммерческой основе напечатать книги, ну, а Глазунов должен вложиться в распространение произведения. Вот для этого он и прибыл, чтобы самому прочитать, воодушевиться и начать в скором времени продажи «графа», а также сборника стихов Сперанского в отдельности.

Катя была намерена продержать в Надеждово Глазунова столько, чтобы и похороны прошли, и купец прочитал книгу и после ещё раз прочитал более вдумчиво. В первый раз как читатель, во второй как продавец. Прославлять и продвигать имя своего супруга стало навязчивой идеей Катерины Андреевны. Все должны также рассмотреть в Сперанском гения, как и она.

Глава 8

Триест

9 мая 1798 года

Бояться — это же нормальное состояние человека, если ему предстоит вступить в свой первый серьёзный бой? Надеюсь, что да. В прошлой жизни мне случалось стрелять, сражаться, но всё это были схватки личные, где я не отвечал за других людей, лишь пару раз исход поединка мог повлиять на большие дела. Сейчас же предстоит защищать честь и свою, и великого государства. По моим действиям, успехам или неудачам будут судить обо всей Российской империи, и я не могу ошибиться. Это не пафос, это и моё будущее, которое связано с тем, как я себя проявлю.

День назад мы прибыли под деревушку Задрот… или Раздрот, скорее, второе название, но почему-то меня привлекает первое. Судя по всему, нам удалось остаться незамеченными, тем более, что вся наша конница стояла в гористо-лесистой местности ещё дальше на десять вёрст от передовых трёх сотен стрелков.

Может быть, это тактически было не совсем верным и даже честолюбивым, но я хотел, наконец, прекратить все недомолвки и сомнения в том, что те люди, которых я привёл из числа бывших военторговцев и тех, кто тренировался на моих базах, не совсем являются воинами и бесполезны в войне. Сюда бы ещё егерей взять, но нет. Только мой отряд будет в авангарде, надеюсь, при захвате Триеста, а не позорного бегства из-под оного.

Разведка в австрийский город, захваченный французами, была отправлена ещё три дня назад. Это были две группы: в одной три человека с владением сербского языка, они будут отыгрывать словенцев; во второй группе двое, они свободно владели немецким языком и отыграют местных австрийцев. В первой группе был один соплеменник Богдана Стойковича, который, проживая в России, не забыл родную речь, и две девчонки, вернее, девушки. А если ещё быть честнее, то две очень привлекательных молодых девушки.

В процессе обучения сирот, особенно девчонок, как бы это не звучало преступно, преподавалась «наука любви». Серьёзных преподавателей, конечно, не нашлось, это не восточные страны, но здесь важнее была психология. И эти две девчонки морально должны были быть готовы к тому, что могут стать объектами сексуального влечения для французов. Вот только они были обучены выбирать себе, если уже подобное неотвратимо, в партнёры кого-нибудь важнее, чем простой солдат. Но главное при выборе с кем переспать — это необходимость ориентироваться на носителя информации.

Сегодня моя тёмная душа не получила очередного чёрного пятнышка, и девчонки спокойно вернулись с задания, имея карту города с указанием большинства мест дислокации частей французского гарнизона. Немецкоязычные разведчики также вернулись со своими картами. В этом времени особой фильтрации местного населения не было, или у меня недостаточно информации. Любой, прикинувшись торговцем или простым обывателем, спокойно мог обследовать будь то город, который необходимо захватить, или крепость. Сравнительно недавно некий капитан Наполеон Бонапарт, ставший по воле рока командующим французскими войсками, что осаждали Тулон, лично проехался на ослике вдоль всей крепости, занятой тогда англичанами. Так что мы могли надеяться на успех, и он к нам пришёл.

Ещё два часа понадобилось для того, чтобы свести все разведданные на большой лист бумаги размером в ватман. Проанализировав полученную карту, я несколько поругал разведчиков. Так вышло, что в городе оставалось несколько слепых зон, кто и что там находится, мы не знали. Однако, по приблизительным подсчётам выходило, что в Триесте порядка трёх тысяч французов и ещё каких-то людей в мундирах. Вероятно, это коллаборационисты-республиканцы из венецианской республики.

— Ну, что, товарищи мои, повоюем? — спросил я, обращаясь к командирам десятков моего стрелкового батальона.

Пламенных речей я специально не хотел произносить. У нас есть три человека, которые занимаются «политинформацией». Своего рода сотенные комиссары. А по мне вот такие вот сражения и захваты не самых крупных и далеко не обороноспособных городов обязаны стать обыденностью и работой. Если наша работа будет оценена как подвиг, что ж… я не буду против.

Две сотни французов были вырезаны нами два дня назад. Они охраняли две дороги, выходящие из восточных Альп. Никакого героизма. Ночью сняли спящих часовых, а потом отряд калмыков просто расстреливал из луков любого выскочившего солдатика в портках. Света от костров почти хватало для того, чтобы сделать это. Были сдавшиеся, и их… На то она и война. Нам нет резона возиться с пленными.

Между тем, подобная стычка, когда мы не выпустили ни одного француза, позволила одеть чуть более двух сотен моих стрелков во французские мундиры. Сам же я стал офицером, лейтенантом республиканской армии. Ещё часть людей мы обрядили, как бы это ни было смешно, в цыган. Здесь представителей этого народа хватает. А у меня в стрелках пять девах, которые нечленораздельно голосить и махать цветастыми юбками вполне горазды. Так что нас ждал спектакль.

— С Богом! — сказал я и решительно встал, поправляя показавшийся мне неудобным мундир лейтенанта французской республиканской армии.

* * *

(Интерлюдия)

Су-лейтенант республиканского отряда города Триеста Франческо Мерандини, уроженец Венецианской республики, наблюдал со стен крепости Сант-Джуст за невероятным зрелищем. К городу шёл цыганский табор.

— Давиде, ты погляди на этих арлекинов! — обратился Мерандини к своему товарищу, также су-лейтенанту.

На самом деле оба офицера должны были стоять в разных частях крепости вместе со своими полусотнями подчинённых. Однако, служба, как в городе, так и в крепости, велась из рук вон плохо. Французы так и вовсе манкировали обязанностями и предпочитали взвалить рутину на венецианцев. «Вдруг война, а я устал» — наверное, под таким лозунгом действовало большинство офицеров-революционеров. Реальная служба была организована в порту. Опасность, что придёт русский флот, была более чем реальной. На земле же атаки почти не ждали, так как все дороги к городу были перекрыты, и получены данные, что Суворов движется всем своим войском в сторону Удине, в двухстах верстах от Триеста.

— Странно всё это, Франческо, — всматриваясь в подзорную трубу, отвечал своему другу Давиде. — Посмотри, у них впереди идут пять девчонок, совсем ещё молоденьких, у одной я даже увидел светлые волосы. А ещё я как-то наблюдал за цыганами, у них впереди идут, как правило, женщины в годах и всегда с ними козы, кони и ещё какая-нибудь живность.

— Поспать тебе нужно, друг, а то на ровном месте враги мерещатся. Кто ж будет так обряжаться! А кони у них есть. Ещё смотри, какие повозки добротные, словно добрые каретники их собирали.

— Вот-вот, — отвечал Давиде. — Нужно послать вестового к тому французскому отряду, что подходит к городу, пусть развернутся и досмотрят цыган.

Франческо вытянул руки вперёд и стал ими махать в разные стороны, эмоционально жестикулируя на слова своего товарища.

— Нет, нет, нет, я этого делать не буду. Не хочу терпеть унижения от французского офицера. Этот отряд наверняка пришёл на ротацию с какой-то дороги. У них там скука, отчего они устают больше, чем от работы. А ещё, скорее всего, голодные. Так что нас с тобой за такие приказы добрым словом не наградят, — сказал Франческо, и Давиде нехотя с ним согласился.

Давиде был сыном небедного торговца из Венеции, который поспешил продемонстрировать свою лояльность новым властям, потому и отдал младшего сына в формирующиеся республиканские отряды. Теперь у торговца есть даже дубликат письменного соглашения его сына служить рядом с французами. Каждый, кто захочет обвинить торговца в том, что он монархист, получает отповедь и, как доказательство, бумагу. Ну, а сыну выпало служить в Триесте, ещё недавно бывшем вольным городом, но всё же с большим влиянием именно Габсбургов.

— Посмотри лучше в море, вот откуда стоит ждать опасности. Говорят, что русский флот видели в Римини, и это было много кораблей, может, и сто, — сказал Франческо, разведя руками, показывая жестом, что флот был огромный.

— Ну, ты даёшь, друг! Во-первых, откуда у русских тут такой большой флот? Нужно было географию учить! У них главное море на севере. А ещё кто тебе мог такое сказать? Ты же постоянно со мной в этой крепости! — Давиде рассмеялся, а Франческо сделал вид, что обиделся.

Друзья ещё немного поговорили, периодически всматриваясь в сторону моря, а когда уже решили, что они свою работу выполнили, и пора бы уже напрячь подчинённых, случайно, ведомый какими-то предчувствиями Давиде посмотрел в подзорную трубу вдаль, где начинался лес.

— Кто-то птиц спугнул… Смотри туда! — чуть ли не крича, Давиде указал направление. — Прямо деревья и кусты шевелятся.

— Сообщу-ка всё же капитану, — сказал Франческо, отринув страхи по поводу беспокойства коменданта старой средневековой крепости мсье Антуана Ларота, ещё того вояки, который более всего борется не с врагами, а с ожирением.

Франческо, вначале не сильно спеша, направился к лестнице с крепостной стены, но, услышав крик своего товарища, ускорился, чуть ли не спотыкаясь.

— Это кавалерия! Я таких не видел никогда! Кавалерия! — кричал Давиде, свободной рукой показывая вдаль, как будто его кто-то сейчас видел.

В растерянности су-лейтенант забыл, что нужно трубить тревогу, вообще-то ещё и бить в барабаны, но барабанщиков рядом не было. Никого не было рядом. Да и комендант непонятно где на этот раз спрятался, чтобы предаться сну после второго, или уже третьего, завтрака.

*…………….*…………..*

Мы уже входили в город, когда нам преградил дорогу смешанный отряд из французов и, как я понял, местных республиканцев. При этом с ружьями были двадцать солдат из местных, а французы вели себя, словно стоящие над ними. Может, на самом деле так и было, мы выяснять не стали.