Сперанский 4. Коалиция

— Вам приказывает ваш командир! — вскрикнул Петр Иванович тогда и резко встал со стула.

— И я выполню задачу. Но вам лучше было бы поговорить с генерал-фельдмаршалом Суворовым насчёт того, как мною распоряжаться, — сказал я и понял, что нынче никакая угодливость в голосе не поможет мне снискать удовлетворение у Багратиона.

В понимании князя, я оказывался таким вот «блатным», которого послали, чтобы он, словно пиявка, присосался к чужой славе и заполучил себе выгоды. Боюсь, если я действительно не отличусь в походе, то подобное мнение будет превалировать над остальными, стоит только участникам сражений оказаться в петербургском обществе.

Но тогда, в разговоре с Багратионом, мне оставалось лишь сделать хорошую мину при плохой игре. Только бы не потерять рассудок в поисках подвига, который мог бы переубедить генералов в том, что я нечестно строю карьеру. Почти что каждый из них не преминул бы воспользоваться случаем и с помощью будь чего или кого, но продвинуться по социальной лестнице вверх. Тот же Багратион, не отличись он в Персидском походе Суворова, так и не получил бы генерал-майора, причём почти сразу после чина полковника, а ходил бы в подполковниках и в лучшем случае командовал бы полком егерей. Это Александр Васильевич выхлопотал чин для русского грузина.

Ах, да, рота лучших егерей Багратиона. Эти ребята, по личной просьбе Александра Васильевича Суворова, перекочевали ко мне. Потомок грузинских царей не мог не кусать по этому поводу локти, бойцы в той роте, действительно, опытные и сильные.

А после, на следующий день, состоялся Военный Совет, который собирал генерал-лейтенант, командующий вторым русским корпусом, Александр Михайлович Римский-Корсаков. Приглашали всех генералов. Таковых не так чтобы много было в армии, а некоторые не прибыли ещё, так что на Совете присутствовали и полковники. Все были, но меня не пригласили. Вышел казус, когда мой друг, а после такого количества выпитого он мне вообще названый брат, Матвей Платов, сказал:

— Господа, как же не приличествует генерал-майору Сперанскому опаздывать. Что ж, я ему сделаю внушение, а на сим, коли у нас нет всех генералов за столом, я откланяюсь.

И просто взял да вышел из дома, где проводилось совещание. Такой он, наказной атаман Платов, дружбу ценит или понял, что подобным поступком сможет ещё больше выгоды заполучить. И был бы Суворов во главе стола на Военном Совете, так Матвей Иванович не стал бы уходить, авторитет фельдмаршала незыблем.

Насколько я узнал позже, во время этого Совета Римский-Корсаков выяснял всю подноготную, с которой я прибыл в Австрию. Я был обозван «маркитантом». Этого полковника я запомню, и Военторг с его гренадёрским полком отношений иметь не будет. Пусть торгуют… А не с кем будет торговать, всех итальянских маркитантов отгонять станем.

Через полтора часа после начала собрания за мной прислали вестового, и я отправился на Совет, чтобы постараться убедить генералов, что не собираюсь получать чины или награды за просто так.

— Господин Сперанский, поведайте нам, какую роль вы должны сыграть в кампании в Италии! — сказал Римский-Корсаков.

Каждое слово было наполнено ядом. В этом времени выражение «какую роль» имеет несколько иной подтекст, намекая на то, что я некий актёр, то есть точно не военный, а штафирка.

— Позвольте, господин генерал-лейтенант, но это я буду спрашивать у своего подчинённого! — жестко сказал…

А кто это? Беннигсен Леонтий Леонтьевич? Вот же, как интересно. У меня-то к этому персонажу сугубо негативное отношение и без тесного общения. Это он был карающей дланью, чья жесткость и принципиальность идти до конца погубили Павла Петровича в иной реальности. И такой человек мне не нравился по определению. А он вошёл из-за меня в клинч с Римским-Корсаковым.

Или не из-за меня? В иной реальности Беннигсен ушёл в отставку после того, как участвовал во взятии Дербента. В моём мире Леонтий Леонтьевич не участвовал в Персидской кампании, не знаю почему. Но он и не успел уйти в отставку, потому был назначен в русскую Итальянскую армию. В чинах Беннигсен был равен Римскому-Корсакову, но общее командование, в отсутствии Суворова, определено было дать именно генерал-лейтенанту Римскому-Корсакову, как имеющему немалый опыт войны с французами в рядах австрийцев. А Беннигсен получался таким вот номинальным командующим корпусом, в котором неизменно будет находиться командующий Суворов. Так что отличиться у него шансов мало, всё равно слава перекочует к фельдмаршалу. Вот и мог Леонтий Леонтьевич «точить зуб» на своего коллегу генерал-лейтенанта Римского-Корсакова.

— Расскажите, господин генерал-майор, о том, какие на вас возложены обязанности, и что вы собираетесь делать в связи с этим далее! — сказал Беннигсен, назвав, то есть признавая, генерал-майором.

— Господа, я понимаю ваши чувства и негодование, почему действительный статский советник получает чин генерал-майора, даже не полковника, а именно что генерал-майора. При том, я не проходил суровую школу войны. Понимаю, но всё же не позволю обсуждать моё имя в пренебрежительном тоне, — я осмотрел всех присутствующих, но старался, чтобы во взгляде не было вызова или избытка честолюбия.

Я говорил ещё долго, упирая на то, что своей задачей вижу помощь Александру Васильевичу в решении вопросов, связанных с местными элитами в Северной Италии, может, и не только на северной части Апеннинского полуострова, это уже как будет развиваться военная кампания. Кроме того, я пообещал содействовать улучшению австрийских поставок продовольствия. Точнее, что постараюсь добиться их скорейшего начала.

Пока австрийцы не сильно радовали в деле снабжения русской армии. Если следовать соглашению, заключённому на высшем уровне, единственное для них — это поставки фуража и провизии. Русские солдаты питались почти что своими продуктами, которые привезли ещё из России. И эти запасы были конечны, причём уже скоро. Покупать что-либо у Военторга пока никто не стремился, да и Ложкарь выжидал. Австрийцы же всё норовят то выпить с русскими офицерами, то слукавить и рассказать, как они рады видеть здесь русские штыки. А вот накормить русского солдата не додумались. Вот только одним показным дружелюбием сыт не будешь.

— Поведайте нам, что это за отряд у вас такой! — потребовал Багратион, когда я уже закончил свою речь.

— По документам он называется «Мобильный полк». Я рассчитываю осуществлять им рейды по тылам противника или же выводить неприятеля на засады, — сказал я и, глядя на Петра Ивановича Багратиона, добавил. — В нём не может быть более шести сотен солдат.

— Мобильный? Это из латыни? — поинтересовался Беннигсен. — Но зачем такое подразделение, если есть казаки?

Мои слова про «шесть сотен солдат» канули в Лету, между тем, для меня это было важным. Дело в том, что почему-то нынешнее командование русскими войсками посчитало, что мой полк — это своего рода отстойник, куда можно спихивать всё, что не находит применения в других воинских частях. И тут, кстати, мой дружбан Платов недалеко ушёл от остальных. Ко мне приписали полторы тысячи калмыков. Да, тех самых, вопрос которых я решал в середине зимы.

Кочевники, в своей основе вооружённые луками и саблями, считались ненужным в современной армии пережитком. Ни в одной тактике такой род войск не фигурирует. Преследование неприятеля? Можно, но считается, что современный неприятель со штыком и ружьём, даже при малой доли организованности, такую конницу может остановить. Хотя казаков не останавливает. Или же у станичников больше огнестрела? Можно же использовать калмыков в разведывательной деятельности, но опять же языковой барьер, и слабоваты они со своими луками. По сути, никто не хочет связываться с ними, так как считаются непредсказуемыми. Ну, как ты объяснишь калмыку, что ему нельзя брать трофей? Или того хуже, будет вести себя на землях «цивилизованной Европы», как захватчик и насильник.

А мне сплавлять их, стало быть, можно. Мало того, так ещё хотят, чтобы я и кормил эту ораву. Но, нет, с кормёжкой обязательно нужно решать. Да и не думаю я, что калмыки шли на войну без своих больших обозов.

— Их предводитель Нурали сам изъявил желание служить с вами. Вы с ним должны быть знакомы. И свидетелем тому был наказной атаман, — сказал Багратион, поглядывая на Платова.

А вот тут ничего не попишешь. И вновь присутствует логика. Раз мой отряд мобильный, то коннице в нём самое место. Хотя об этом наверняка думали меньше всего, когда отправляли ко мне калмыков. Платов привёл десять казачьих полков, и, наряду с кирасирским и гусарскими полками, конницы более чем предостаточно. Хватит и на разведку, и на рейды в тылу врага, чем, собственно, могут заниматься гусары с казаками. Плюсуем сюда языковой барьер, разность менталитетов и брезгливость со сторон многих офицеров к калмыкам. И получаем, что этот чемодан без ручки отправляется в мой багаж.

После того, как командование услышало мои доводы, увидело меня, избавилось от калмыков, собрание очень быстро закончилось. Лишь только офицеры поделились своими восторженными впечатлениями о том, как их встречали на улицах Вены. Даже таким образованным и опытным людям, как собравшееся командование, застилало разум честолюбие и гордыня, вызванные лестью и лукавым обхождением. Я сказал «образованным»? Прости, наказной атаман, но ты исключение.

Меня приглашали на обед, но я вежливо отказался. Они считают меня балластом? Придётся доказывать, что я таковым не являюсь. И поэтому я спешил в лагерь австрийских войск, которые расположились по дороге к Праге. Именно там сейчас должен находиться барон Михаэль Фридрих Бенедикт фон Мелас. Этот фельдмаршал-лейтенант был назначен куратором поставок продовольствия и фуража в русскую армию. Между тем, его забыли освободить от должности командующего очередной формирующейся австрийской армии, которая должна вот-вот отправиться на Рейн. Или забыли назначить другого куратора.

Есть такие люди, которые считают, что головотяпство — это исключительная черта русского человека. Мол, немец — педант, тщательно и скрупулёзно выполняющий всё, что ему не поручи. Я подобные суждения слышал, причём и в прошлой жизни, и в новой. Однако, это заблуждение. И будь иначе, немцы бы уже давно объединились и подчинили всё и всех вокруг.

Вот и сейчас выходило так, что фон Мелас саботировал свои обязательства перед русскими и занимался тем, что либо принесёт ему славу, либо заставит уйти в отставку. Фельдмаршал-лейтенант был настроен вернуть честь и достоинство австрийским войскам, недавно утраченные после поражений от революционной Франции. Военачальник слил свои обязанности по согласованию продовольствия русскому корпусу кому-то пониже, тот ещё ниже. И теперь люди, которые должны заниматься поставками в русскую армию, не имеют достаточной компетенции и полномочий, чтобы осуществлять свою деятельность.

Генерал меня не сразу принял, промурыжил до вечера. Складывалось такое ощущение, перерастающее в чёткое убеждение, что фон Мелас просто хотел от меня избавиться. Наверное, здравомыслящий человек поспешил бы убраться из военного лагеря хотя бы с сумерками. Здесь гостиниц нет, а дороги рядом почти с любым военным лагерем — лотерея, в которой могут разыграть и жизнь зазевавшегося человека. И пусть меня сопровождает десяток Северина Цалко, рисковать не стоило бы.

Дезертирство — порой достаточно чувственная проблема почти любой армии. Группа дезертиров — это потенциальная разбойничья ватага, готовая на серьёзные преступления, так как они уже преступили черту. Их могут отлавливать, чем в австрийской армии занимаются хорватские гайдуки и венгерские гусары, а могут и не отловить.

Но я был настойчив, и на четвёртый мой запрос о встрече барон фон Мелас, наконец, откликнулся.

— Вы, генерал-майор, настойчивы, — после быстрого и скомканного приветствия австрийский командующий решил, что может на меня давить. — С чего вы вообще решили, что можете отвлекать меня от важных дел?

Я предполагал, что встреча будет в подобном тоне, и, вспомнив один исторический анекдот, подготовился. Речь идёт о том, что Суворов и иной реальности, а может быть то же самое произойдёт и сейчас, демонстрировал чистые листы бумаги, на которых внизу была подпись императора Павла Петровича. У меня таких листов с оригинальной подписью государя не было, но блефовать, так блефовать.

— Господин фельдмаршал-лейтенант, — дурацкие звания всё-таки в австрийской армии. — Обратите своё почтеннейшее внимание на эти листы бумаги. Открою вам небольшую тайну: император через канцлера поручил мне собирать сведения и докладывать о взаимодействии с союзниками. Вы наверняка слышали о том, какое большое значение для русского императора имеет армия. Между тем, он не хотел воевать, и это англичане и ваш посол уговаривали моего императора. И что же я покажу вот в этой вот бумаге русскому командованию? Может быть, и вовсе не идти в Италию? Напишу предписание от имени императора. Он дал мне такие полномочия, если Австрия не будет соблюдать договор.

— Не много ли на себя берёте? — сказал фон Мелас, но его слова не звучали угрозой.

Скорее, в тональности сказанного слышались нотки неуверенности, растерянности. С одной стороны, не вязалось то, что какой-то генерал-майор может быть так близок к императору и даже не исполнять, а позволять себе интерпретировать слова государя. Настолько блефовать, как это делал я, может либо сумасшедший, либо… заигравшийся попаданец. А вот человек эпохи, да ещё и дворянин в рамках сословной системы? Нет, только сумасшедший или попаданец.

Впрочем, разве же я во многом соврал? Канцлер Безбородко действительно просил меня замечать и докладывать обо всём, что я сочту нужным во время Итальянского похода. А то, что русский император может разозлиться из-за недостаточной или несвоевременной помощи союзников, факт. Я встречал в Австрии мнение о сумасшествии русского императора. Так что ждать от русского монарха можно чего угодно, даже того, что император начнёт раздавать чистые листы со своей подписью.

— Вам достаточно было обождать приезда командующего Суворова. Именно перед ним я должен вести отчётность. Но вы правы: гостеприимство должно быть сытым, — сказал фон Мелас и просиял от удовольствия, что так красиво вышел из ситуации.

Как же! И меня мокнул в пахучее вещество, мол, не того полёта птица я, чтобы со мной сделки заключать. А ещё отличное оправдание — прикрываться необходимостью присутствия командующего. Но я, как ниндзя: унижайся, проси, делай, что угодно, но добейся цели. Нет, всё же я не ниндзя, унижаться не хочу, а чуточку поиграть на чувствах людей попробую.

— Прошу простить меня, Ваше Сиятельство, но вы, как достойнейший полководец, должны понять, как важно, чтобы у солдата и офицера было всего достаточно, дабы достойно воевать, — я льстил генералу и делал это осознанно.

— Да, да, несомненно, — говорил австриец с видом познавшего истину старика.

— Прошу вас, Ваше Сиятельство, ознакомьтесь с нормами солдатского и офицерского довольствия в русской армии, — сказал я, протягивая небольшую стопку исписанных бумаг. — Я убеждён, что такой командующий, как вы, способен лишь одним своим словом изыскать и доставить русской армии всё необходимое. Насколько я понимаю, деньги на подобное уже от англичан пришли.

Вот так его! Теперь, если продолжатся задержки, а они всё равно продолжатся, дай Бог, меньше прежнего, то фон Мелас будет считать себя вором. Не сохранившим национальное серебро верноподданным, а укравшим деньги у англичан. А ещё я действовал по древнему принципу: проси больше, чтобы получить необходимое. Довольствие в русской армии было слегка завышено. Все знали в Европе, что русский император лично прописывает новые нормы и правила, даже мясо вводится в рацион солдата. Однако, насколько эти нормы велики, не знают пока даже в русской армии. Одно дело ввести нормы, другое — следовать им. И пока лишь некоторые воинские части пробуют кормить солдат по-новому.

Пусть австрийцы напрягаются. Пока русская армия не выиграет в определяющих исход кампании сражениях, австрияки будут на цыпочках бегать вокруг Суворова и всей русской армии. И этим нужно пользоваться прямо сейчас, иначе после не поможет даже угроза гнева русского императора.

Ну, а я надеюсь, что не зря съездил к фон Меласу. По крайней мере, обратно в Вену со мной ехали два полковника с какими-то поручениям от фельдмаршала-лейтенанта. Это были явно интенданты, и у них были мои бумаги с нормами довольствия.

Глава 4

Вена

21 апреля 1798 года

Лава всадников растекалась по полю, казалось, что это неуправляемый хаос, хаотичная масса странно одетых мужиков на конях, выглядящих, словно прибыли из прошлого, минуя лет так двести. Некоторые всадники были даже в кольчугах, иные надели то, что я своим дилетантским взглядом определил, как тигиляи.

Однако, то, что я видел, не было дезорганизованной массой конницы, как могло бы показаться на первый взгляд. Удивительным, для меня не до конца постижимым образом более чем тысяча конных калмыков резко меняла направление, перестраиваясь то в построение в виде полумесяца, то выравниваясь в линию, то становясь клином. Это выглядело, как шоу или батальная сцена из исторического блокбастера, которую снимали пару месяцев, а после ещё и дорисовывали на компьютере.

Ох, и недооценил же я этих воинов! Грело душу только то, что не только я такой вот профан. Даже Багратион, который уже считается подающим большие надежды генералом, и тот не нашёл, как применить ту силу, которую из себя представляют калмыки.

— Что скажешь, Матвей? — спросил я наказного атамана Платова, которого пригласил на этот вот «смотр» доставшегося мне воинского актива.

Казак не сразу ответил. Было видно, что он ревностно относился к тому, что предстало перед ним, сравнивал. Через некоторую паузу Матвей Иванович, разгладив усы, ответил:

— Мои так тоже умеют. Так-то. Аль ты решил обидеть меня? Добрые это воины, но и мои так могут!

Было видно, что чувства казака были задеты, значит показательное выступление калмыков впечатлило наказного атамана донских казаков. Жаль, что именно сейчас у меня не получится более подробно расспросить Платова о таких вот построениях и тактике ведения боя. На эмоциях он вряд ли расскажет дельно. Но я сделаю это позже, обязательно.

Хотя многое понятно мне и сейчас. Не то что я специалист по тактике и вооружению джунгар или иных степных народов, напротив, считал ошибочно, что они лишь лучники. Между тем, смею надеяться, я уже несколько вижу вероятное поле боя, могу представить логику развития сражения. Но калмыки…

Во-первых, лучники у них были, да, но их доля была небольшая и как вспомогательное войско. В полуторатысячном отряде донских степняков оказалось только три сотни лучников. И, несмотря на то, что стрелки из луков — это вспомогательный род войск, все из них сплошь знатные калмыки, владеющие двумя, а то и тремя кибитками. Это небедные воины, потому что лук — это оружие более дорогое, к примеру, чем штуцер, если только это не винтовка из золота. Композитный лук мог позволить себе только небедный калмык, и то, как я уже знал, зачастую приобрести подобное оружие помогает всё общество, чтобы сохранять в войсках долю стрелков.

Ещё, что касается лучников, то я был весьма озадачен и приободрён тем, что триста метров — это убойная дистанция для лучника с композитным луком, пусть и при стрельбе навесом. К слову, даже современные штуцерники, которых, как правило, не так чтобы и много в войсках, ну, если только не в аналогах егерей, стараются стрелять не дальше чем на двести метров. Более дальние дистанции — это либо авантюра, либо единичные профессионалы, которых нужно специально готовить, ещё реже — самородки. Я знал, как учить снайпера, азы профессии некогда освоил, что-то пригождается и в этом времени. И не думаю, что в этом мире уже есть методички для таких стрелков. Значит, есть шанс удивить противника, следовательно, победить. Поэтому логично, что есть возможность пускать стрелы по неприятелю с расстояния, на котором сами калмыки будут если не в полной безопасности, то явно в лучших условиях боя.

Во-вторых, вооружение калмыков — это отнюдь не сабелька кавалерийская, которая, впрочем, также в наличии. Пика или копьё с тонким и длинным наконечником — вот основа боевой мощи отряда калмыков. Именно так, боевой мощи. Не видел я, как действует конница врага, те же польские уланы, которые уже должны были поступить на службу к французам, но уверен, что калмыки могут с ними сражаться и побеждать [в РИ в 1812 году и в Заграничных походах стычки с кавалерией французов заканчивались чаще победой калмыков и башкир, хотя говорить о полном их доминировании не стоит].

В-третьих, они идеальны для тех задач, которые я ставлю перед своим отрядом. Мне продемонстрировали тактику ложного отступления и резкого перестроения, когда вражеские силы берутся в кольцо. У меня словно случилось видение, когда представил, как калмыки выводят чередой своих манёвров неприятеля на мои подвижные карронады и отряды стрелков-штуцерников. Это же песня какая-то!

— Скажи, Матвей, а почему от них отказываются. Пусть это не столь умелые воины, как казаки, но тоже что-то умеют? — спросил я, решив потешить слегка уязвлённое казацкое самолюбие Платова.

— Ну, не скажи, Михаил, всё же искусно сии степняки перестраиваются, я своих казачков ещё погоняю, кабы могли также, да ещё и лучше, — сказал Матвей Иванович.

Понравилось ему лестное высказывание, что казаки такие же искусные воины. Я и не сомневаюсь, что большинство станичников умеют так вот воевать, уже не степной, а своей казачьей лавой, которая, впрочем, не так чтобы и отличается от того, что я только что видел. Однако, казаки привели немало молодняка, который гоняют сейчас и в хвост и в гриву, но вот калмыки собрали, может, и большинство самых опытных воинов.

Калмыки и башкиры — неправильно забытые бонусы Российской империи. Их привлекали в турецкие войны, но делали это всё реже. В России формировались свои конные полки, те же гусары: Черниговский, Сумской и другие подразделения или кирасиры, уланы. Оставались и казаки. Видимо, не хотели связываться полководцы с иноплеменными воинами, которые не все владели русским языком и имели собственное понимание военных действий и того, что их сопровождает. Поэтому за лучшее было откреститься от тех же калмыков, чтобы после не отвечать за их действия вне поля сражения.

Вместе с тем, степные воины, осколок ойратов-джунгаров, хотели показать свою полезность, чтобы, наконец, от них отстали и дали жить. В иной реальности в это время имели место сложные тяжбы с калмыками по поводу их статуса на Дону. Казаки поддерживали своих соседей по ряду причин, о чём я говорил ранее, но всё равно коррупционная составляющая и непонимание вопроса привели к протесту со стороны калмыков.

Сейчас подобного не произошло, смею думать, что благодаря мне. Вот и получилось, что ойраты прибыли показать свою удаль. Ну, а чтобы эта удаль и полезность состоялись, предводитель калмыков Нурали привёл лучших воинов. Вот и здорово, поработаем вместе. Ещё покажем «степную мать» французу.

— А казаков как пользовать станешь, коли у тебя нынче ажно полторы тысячи калмыков? — спросил Платов.

А и в правду, как? Наверное, для разведки и в качестве резерва. К примеру, не остановит врага картечный залп из двенадцати карронад, как и стрельба стрелков с егерями, ну, тогда казаки могут либо ударить по наступающим колонам неприятеля, либо сделать вид, что ударят. Второй вариант даже лучше, так как позволит выиграть время, которое для мобильного отряда важнее прочего. Противник будет вынужден перестраиваться в каре, на что потратит время, и его продвижение застопорится. Это даст возможность сбежать с поля боя или же заложить фугасы. А можно и ударить ракетами по скоплению неприятеля, плотно сжимающегося в каре.

Не всё из того, о чём успел подумать, я рассказал Матвею Ивановичу. Я его считаю даже другом, но Платов, как мне кажется, может не по злобе, а дабы показаться интересным, обсудить с кем-нибудь причуды некоего действительного статского советника, который решил поиграть в войнушку. А там новости расползутся по всей армии, обязательно дойдут до австрийцев… Так что, при грамотном командовании и хотя бы при наличие одного шпиона, французы уже могут подготовиться к нашим глубоким рейдам, и не будет реализован один немаловажный фактор, когда неприятель не предполагает о нашей тактике и попадается в силки. И пусть противодействие нашим уловкам возможно лишь при идеальном командовании в стане неприятеля и феноменальной для современности управляемости войсками, не стоит предоставлять лишнюю информацию как противникам, так и подобным австрийцам союзникам.

Отчего-то Платов после того, как калмыки закончили показательные выступления, поспешил ретироваться, даже проигнорировав приглашение на обед. Наверняка решил проверить кого-то из казаков на возможность исполнить похожие чудачества, что продемонстрировали калмыки. Пускай накрутит хвосты станичникам, а то, как я посмотрю, армия наша ещё чуть-чуть и станет разлагаться. Впрочем, каждая армия в бездействии начинает подвергаться моральному разложению, а тут ещё австрийские дамочки выходят на дефиле, демонстрируя себя русским офицерам. Ищут немки на своё филе приключений.

— Господин генерал-майор, к вам нарочный, стало быть, прибыл, — сообщил мне Карп Милентьевич.

— Чего не пропустил? — спросил я, а после понял, что не тот вопрос задал. — От кого?

— Так потому и не пропускали казаки, что стоят на постах, что не признаётся от кого, но по-русски разумеет, пусть и с трудом, — отвечал Карп.

Камарина Карпа Милентьевича я поставил над всеми бывшими военторговцами, как и над его подчинёнными, что уже какой год тренировались то в Петербурге, то в Нижнем Новгороде и в Надеждово. Как боец Карп всё же уступал многим уже и его собственным ученикам, но лишь потому, что не был молод. Но вот как своего рода «атаман» над всеми этими людьми, сработал отлично. Ну, а Платов взял, да и зачислил к себе Карпа и всю мою банду, которая, надеюсь, окажется одним из самых результативных отрядов в этой войне. Зачисление нужно было для того, чтобы как-то придать законности моим людям, да ещё и вооружённым штуцерами, и убрать возможные вопросы о статусе пребывания в расположении русских войск. Так что спасибо Матвею за то, что не было лишних проволочек, мало ли как оно сложится, а тут вот бумажка — казаки мы.

— Есть честь я… — начал было коверкать русскую речь некий австрийский подполковник, но я его перебил и предложил разговаривать на французском языке, которым я владел сносно, а австрийский офицер знал, как родной.

Между тем, я несколько напрягся и покорил себя, что не снял кирасу, в которой чаще всего ходил, если находился в расположении своего сводного отряда. Смеяться смерти в глаза? Нет, я хочу сохранить свою жизнь и действую для этого максимально предусмотрительно. На поле боя я буду чаще всего в кирасе и шлеме. Не потому, что трус, отнюдь, меня не пугает ни ранение, ни смерть. Меня страшит глупая смерть, которую можно было бы избежать. Потому я и хожу в кирасе, чтобы привыкнуть к её ношению. Правда, делаю это только среди своих, не показываясь на глаза лихим русским офицерам, которые готовы поставить под сомнение выполнение важной боевой задачи лишь потому, что командир хочет идти впереди своего подразделения и ловить первые же пули противника.

— Благодарю вас. Я не очень хорошо владею русским наречием, оттого был риск непонимания, — сказал подполковник, который представился как Эрих фон Краух. — Прошу вас, генерал-майор, взыскать с вашего подчинённого за неуважительное обращение к офицеру императорской его величества Франца армии.

При этом Краух посмотрел на одного из приданных мне урядников, который сопровождал подполковника и не сводил с него глаз, будто тот мог причинить мне вред. Всё правильно делает.

— Могу я поинтересоваться причиной того, за что мой солдат должен получить взыскание? — спросил я тоном, далёким от дружелюбного.

Уже было понятно, что подполковника не пустили на поле, где отрабатывали манёвры калмыки, и он вряд ли мог видеть, что именно происходило, а вот слышать, наверняка. Но на то и был отдан приказ, чтобы не пускать сюда любых чужих, к числу которых я добавлял даже русских офицеров. Потому был готов к ответу.

— Да, меня не пустили, даже не соизволили изучить бумагу, которая разрешает мне появляться в распоряжении русских войск, где на то заблагорассудится, — отвечал подполковник.

Очень интересные бумаги у австрийского офицера. Может, заодно выдавать такие и французским полковникам? А что, пусть смотрят, изучают! И что странно, Краух не видел в своих словах хоть какого подтекста в неправильности ситуации. Вместе с тем, он не выглядел чванливым и вёл себя спокойно, как должное, будто так и должно быть, что австриец утоляет своё любопытство и изучает русские тактики. Краух считал, что я обязан его пропустить, так как… Обязан и всё. Будто я не пускал к себе генерала Беннигсена. Да, именно так вёл себя подполковник, как может вести себя командир со своим подчинённым.

— Нисколько не хочу показаться неучтивым к вам лично, господин подполковник, но мой солдат следовал Уставу и не мог пропустить вас на охраняемый объект, кроме как после моего разрешения, как командующего сводным отрядом, или же прямого приказа моего командования, — сказал я и только сейчас увидел, каким может быть чванливым и гонористым этот подполковник Краух.

— Я доложу своему начальству об инциденте, думаю, что вас в ближайшее время вызовет русское командование, — сказал сквозь зубы австриец.

— В ближайшее время прибудет Суворов, — усмехнулся я, не желая обострять разговор, между тем представил, что может сказать этому подполу наш воинственный старичок.

Александр Суворов мастер нахрен посылать так, что не всегда понятно: тебя оскорбили или всё же похвалили. А я найду, как оправдать на самом деле несуществующий проступок своего урядника. А по-хорошему, я с удовольствием вызвал бы на дуэль этого Крауха, вот только боюсь, если его вызвать, то пришлось бы стреляться и с большей частью австрийского офицерства. Эрих фон Краух, я уверен, ещё не самый дрянной тип с брезгливым отношением к русскому оружию.

Вот вопрос у меня: а откуда это у них, у австрийцев? Когда это австрийская армия показывала существенное преимущество перед русской? Может быть под Карансебешем? Где неорганизованность австрийцев привела к сражению внутри самой армии на радость туркам. Или были славные победы австрийцев в годы Семилетней войны? Нет, победы были, но без русской армии империи Габсбургов уже не существовало бы, Фридрих разорвал бы австрийцев. Так что мне не понять, откуда уверенность у подданых Священной Римской империи, что их «кунг-фу» лучше русского. Теоретики, блин, за Аустерлиц ещё ответите… Не случился он пока, но чую я, что и в этой реальности в самое ближайшее время найдётся, за что австриякам отвечать.

— Вы меня не слышали? Я требую… — подполковник вёл себя всё более развязно, а я постарался отключить восприятие, чтобы не ответить ему.

Но он же был настойчив и принял моё молчание за слабость, ну, тогда покажем силу духа.

— Шпага или пистолеты? — тихо, показательно спокойно, даже отрешённо спросил я.

— Но… Как же? Разве в русской армии не запрещены дуэли во время боевых действий? Я с удовольствием принял бы вызов, но нахожусь при исполнении, — растерянно оправдывался подполковник.

— Тогда, мсье, будьте добры не забываться! Признаюсь, я уже решил, что именно стану собирать, коллекционировать — это будут дуэли с офицерами иных армий. А-то, знаете ли, скучно убивать и ранить своих соотечественников, — чуть не зевая, говорил я.

— У меня служба и поручение к вам, — фон Краух поспешил убежать от опасной темы разговора. — Следует прибыть немедля к его светлости канцлеру Францу фон Тугуту.

Вот те на. Это я несколько недооценил свою фигуру и просчитался, что сам недавно только назначенный новый канцлер империи Габсбургов хочет меня видеть. Зачем? Впрочем, это я узнаю, лишь когда пообщаюсь с самим канцлером. Хотя по дороге поразмышляю. А не ехать не могу, даже уже потому, что грызёт любопытство.

— Моё командование согласовало подобную высокую аудиенцию? — спросил я, на что получил чуть скривлённую физиономию подполковника, который искренне думал, что требование австрийского канцлера не должно будь с кем согласовывать, может, только с самим императором.

— Мне нужно дать некоторые распоряжения. Обождите меня у поста! — сказал я и обратился к уряднику на русском языке, чтобы проводили гостя.

Было плевать на недовольство подполковника. Пусть он даже прибыл от самого Тугута.