Сперанский 4. Коалиция

Кстати, форму я им особо не выдумывал, а заказал пошив мундиров, сильно похожих на те, что были приняты при Александре III в иной реальности. Очень хорошо, прям… Ну очень глаз радует, хоть не эти лосины с мужскими пиписьками. Тьфу. Любил всегда широкие штаны и тут по ним тоскую.

— Разрешаю, докладывайте! — сказал я.

— Десятник сотни надеждовских стрелков, Якуб Шаров, прибыли для поступления в ваше распоряжение, — отрапортовал десятник.

Я посмотрел на Ложкаря.

— Не успел сказать. Сотня прибыла из Надеждово со своим обозом. Куда им еще, как не ко мне. Они послали людей в Венецию, узнать там ли ты, искали и в Триесте, — прояснил ситуацию Ложкарь.

— Десятник! Возьмите весь личный состав, обоз и отправляйтесь юго-восточнее на пять верст. Там мой лагерь. Мои вещи доставить туда. Пароль Ашурбанацирапал сын Нинурты Тикарты, — приказал я, улыбаясь.

— Есть. Разрешите выполнять? — неуверенно сказал десятник, пробуя повторить пароль.

— Шучу я, десятник. Пароль «Надежда» — сказал я растерявшемуся десятнику. — Но память нужно тренировать всегда. А что турку воевать станем? Не запомнишь, что они скажут?

— Я по-турецки учить стал, ваше превосходительство. Даст Бог, так и выучу язык, — гордо отвечал десятник.

А ведь и есть чем гордиться. И кто у меня там турецкий знает? Я бы и сам подучил. Войны с ними на моем веку будут, может и не одна. Пригодиться.

Отправив десятника, я забрал только письма, остальное было не так важно, особенно, вкусные гостинцы. А вот письма…

— Пойду я к себе. Увидишь Платова, скажи, где я остановился, будете свободны, подходите погостить. У меня есть, действительно, отличные вина, — сказал я и нетерпеливо отправился за пределы лагеря главных русских сил, чтобы наедине с собой спокойно почитать письма.

Найдя приятную полянку с ярко-зеленой травой и небольшим теньком, который давали три дерева, вроде как тополя, но низких, я прилег и распечатал первое письмо. Как же здорово, что я все же решил некогда выбрать себе в жены Екатерину Андреевну. Вот за это просто огроменное спасибо послезнанию. Не знал бы я про то, какой деятельной особой эта женщина была в иной реальности, наверное, не был бы столь настойчив и изобретателен в деле покорения ее сердца, или разума ее батюшки.

Катя обстоятельно писала про дела в поместье. Как отсеялись, какие виды на урожай, сколько ждут увеличения скота в этом году. Про последнее жаловалась, что крестьяне бегут с моего еще пока маленького, но конного завода, как, впрочем из молочных ферм то же. Все дело в том, что уже опробованное искусственное осеменение всеми считается невозможно пошлым и аморальным.

Понимаю. Нужно же того же коня довести до эякуляции. Баба у мужика своего стыдится причинное место лишний раз потрогать. А тут, у коня, быка, мула, осла… Не знаю, что тут и предложить, да и как. Я в тысячах километрах от Надеждово. Вот только искусственное осеменение, только начавшееся практиковаться у меня в поместье — это прорыв. Увеличение поголовья скота через два с половиной года вдвое, даже если не закупать более скот, или не тащить его из Италии — это возможно только с искусственным оплодотворением.

А еще это больше возможностей для вывода породы. Можно быстро выводить породу, или добиваться ее стабильности. У меня есть желание заполучить достойного тяжеловоза. Может и по типу английского шайра. Нужно выводить и достойную породу коров, скрещивая местных с теми, что гонятся в мое поместье из Италии. Не справится Авсей с проблемой, заставлю его «сцеживать» быков и жеребцов самому.

Еще писала любимая, что договорилась издать сразу большим тиражом нашего с ней «Графа де Монте-Кристо». Сказала, что дала почитать книгу, приехавшей проверить племянницу, тетушке. Та в восторге и говорит, что книга взорвет общество и сделает нас самой знаменитой семьей в России после императорской. Преувеличивает, конечно, но книга должна стартануть хорошо.

Были отчеты по производству, рассказ о том, как к нам приезжал сосед по поместью князь Алексей Борисович Куракин с супругой, которая, наконец, прибыла из Европы.

Но, что самое главное, она писала, как скучает. Что получила мои письма и плакала всю ночь от… счастья. И чтобы я обязательно писал больше, а то забыл про нее. Мол, увлекся ли я какой профурсеткой из итальянок? И все вот в этом ключе, что вызывало у меня глупую улыбку абсолютно счастливого человека.

Сколько время я потратил вот так, лежа на траве и смакуя каждую строчку из посланий от туда, из моего Рая, я не знал. Может быть, еще больше я провел тут время, до темна, но счастье, оно такое скоротечное…

— Ваше превосходительство! — вырвал меня из плена воспоминаний и мечт требовательный голос. — Насилу вас отыскал. Вам предписание от командующего. Распакуйте при мне и засвидетельствуйте подписью правильность получения.

О, как! Приятно, что такие серьезные меры. Ох, не все еще прогнило в нашем богоспасаемом государстве.

Я распаковал перетянутый веревкой и скрепленный печатью пакет и всмотрелся в него. Вот и поставлена задача, причем уже на послезавтра. Надеюсь, что казаки и егеря мне будут даны те, что были со мной и в битве при Удине. Иначе и время нет на слаживание.

Послезавтра в бой…

Глава 16

Восточнее Мантуи

25 июня 1798 года

Было приятно, когда с радостным настроением, с воодушевлением, воины ехали в расположение моего корпуса. Какая-никакая, а репутация у меня уже складывалась. Так что даже Нурали, потерявший в итоге семь десятков безвозвратными и еще к тому же два десятка ранеными, был весел, правда не долго. Как только узнал, что ему предстоит повторять маневр с переплытием реки По, так и поник. Фобии они такие, при серьезных неудачах, может возникнуть страх повторить то же самое. Река По местами бурная, ну или буйная.

А вечером мне пришлось сходить на пару часов в офицерское собрание. Что такое сделал Захар Петрович Ложкарь с офицерами, чем заплатил за их лояльность ко мне, я могу только догадываться. Кстати, позже нужно будет у него взять досье по каждой персоне, которые чем-то отличились в походе, имею ввиду, не боевые успехи. Кто сколько пил, кто что говорил или делал, кто пользовался услугами женщин низкой социальной ответственности и все прочее — вот мой интерес. Военторг часто рядом с такой вот грязью обретается. Ну а это компромат. Да и вообще, информация — самый мощный актив во все времена. И я, смею надеяться, пользуюсь этим ресурсом удачно, мое послезнание это же то самое и есть.

— Господин Сперанский, генерал-майор! — приветствовал меня Федор Федорович Буксгевден. — А я вот, знаете ли, дежурный сегодня по офицерскому собранию, а то распоясались.

Генерал-лейтенант Буксгевден, к сожалению, или к счастью, так как я плохо знал этого генерала, так и не освоился в должности Петербургского генерал-губернатора. Сильно быстро взошла звезда Палена. Ну а после, не успев попасть в опалу, генерал быстро сориентировался и отправился воевать в Италию [в РИ пять лет прожил в Пруссии, будучи прусским графом].

В углу большой палатки сидел еще один персонаж, который сложно узнаваем для меня, человека из будущего, ну а для меня, человека этой реальности Ермолов был знаком. Сейчас он подполковник, очень молодой, нужно сказать, подполковник. Впрочем, я не так, чтобы сильно годами вышел старше. Алексей Петрович сейчас стройный молодой человек, лишь с такой же, как и я его запомнил в послезнании, лихой прической с поднятой вверх челкой.

Были и другие генералы. Багратион от чего-то грустил. Что я еще посчитал своей заслугой, так то, что в офицерском собрании обретался Николай Николаевич Раевский. Его карьера не прервалась, как это было в иной истории, он все так же командовал драгунским полком. Хорошего офицера получилось сберечь для армии. Возможно, это произошло потому, что и Павел пришел к власти раньше, да и Персидский поход состоялся. Так что опыт Раевского будет непрерывным, может получится явно не худший командир, каковым являлся Раевский во время Отечественной войны 1812 года. Возможно, еще лучший.

— Скукота нынче. Не соизволите, господин счастливчик и баловень судьбы, отправиться к вам в расположение? Прихватим некоторых господ… Ермолова, к примеру. Я вас раззнакомлю. Интереснейший малый. Наш, конный… — это так Платов меня обрабатывал.

Я так понял, что грусть на лицах офицеров и явное тухлое настроение связано с тем, что именно сегодня ввели сухой закон. Присутствие Буксгевдена, наверняка, призвано следить за тем, чтобы бутылки не откупоривались. Для меня-то и хорошо. Завтра с самого утра подготовка к рейду. Но, ведь, и многим присутствующим господам в бой. Странно все это. Послезавтра сражение, а сегодня скукота, что и шампанского не выпить. Богатыри, не мы… Нет, какими бы богатырями нынешнее племя не было, все равно не правильно пить перед сражением. Ну да не я буду об этом нравоучать. Только задумал, хоть как-то наладить коммуникацию и рушить мизерные успехи на этой ниве нравоучительным занудством не стоит.

— Господа, а не желаете ли шуточные стихи почитаю? — обратился я сразу же ко всем присутствующим.

— Извольте, сударь, — безразличным тоном сказал Петр Багратион.

Ну я и изволил. Пусть помнят, кто создал им вечер, даже без того самого шампанского, которое я же и подарил офицерам.

— Послушайте, ребята, что вам расскажет дед. Земля наша богата, порядка в ней лишь нет… — начал я читать стихотворение Алексея Толстого. — Иван явился третий, он говорит: «Шалишь! Уж мы теперь не дети!» послал татарам шиш [А. Толстой История государства Российского от Гостомысла до Тимашева А. К. Толстой. Сочинения: в 2 т. — М.: Художественная литература, 1981.].

Я закончил небезызвестное в иной реальности стихотворение только лишь правлением Ивана III про шальных императриц-притворщиц читать не стал, тут чревато. Все нынешние офицеры — это еще Екатерининские орлы и орлята. Так что не стоит.

А публика смеялась, особенно когда я применял свои недюжинные актерские способности.

— Уморил, ой уморил, Михаил Михайлович, — панибратский тон Платова несколько смущал.

— А не изволите дальше, господин литератор? — Беннигсен собственной персоной. — Или далее боязно? В такой вот форме про Петра Великого, али про матушку-императрицу Екатерину Великую?

— Отнюдь, господин генерал-лейтенант. Вот вы сочините и я продекламирую, — ответил я, так же не забыв ввернуть шпильку.

А говорили, что этот деятель не ходит в офицерское собрание. Мол, не хочет чувствовать на своей спине вопросительные взгляды. Видимо, прознал, что я тут и решил прийти. Может так быть, что мимо Леонтия Леонтьевича не прошло мимо то, что я высказывался против него у Суворова.

— Мне заниматься сочинительством? — генерал рассмеялся.

Вечер точно переставал быть томным. Зря я зашел. Нужно было после боя решать свои проблемы с коммуникацией. Чуть не сорвалось стихотворение Евгения Евтушенко про сущность поэтов в России. Оно было бы в тему слов Беннигсена. Однако, я вовремя вспомнил, что в нем и слово «гражданство» присутствует и про Пушкина немало слов. Рано еще про Пушкина, а про гражданство, так и преступно.

— А я знаете ли, когда планирую операции, могу слегка отвлекаться и сочинить что-нибудь, дабы снова вернуться к планированию, дабы вновь и вновь все просчитать. Нужно же все еще и согласовать, чтобы не погубить людей, — а вот и мой главный выпад.

Пойдет на обострение? Впрочем, другом он не станет ни при каких обстоятельствах, как и не перестанет быть врагом. И уже плевать про обострения и последствия. Только бы не случились обстоятельства, когда иного выхода, как дуэль не останется.

— Весьма особый у вас подход к планированию. Впрочем, человеку, столь далекому от военного дела, многое позволительно, — усмехнулся Беннигсен, о посмотрел вокруг, как будто в поисках поддержки.

Офицеры были сдержаны, но внимательны. Представление удается на славу, будет что после обсудить, словно офицеры оказались в петербургском салоне. Жаль, что в этом спектакле я отыгрываю одну из важных ролей.

— Я не спорю, так планировать свои операции, как это выходит у вас, у меня не выйдет. Но смею утверждать, что я человек, который пришел помочь своему Отечеству и могу сказать, что те города, что были при моем командовании захвачены, то мое участие в битве при Удине, — это стало частью общей победы. Ну а время нынче такое, когда адвокаты, например такие, как генерал Жубер, громят австрийцев. Наши, русские офицеры не позволяют бывшим капралам побеждать себя. Так что Слава РУССКОМУ оружию и офицеру! — последнее я громко произнес, с таким намеком на слове «русскому», что части офицеров могло оказаться и не по себе.

Далеко не все тут были этнически русскими.

Но, что главное, так не по себе должно оказаться Беннигсену. Намек на свою операцию с калмыками он получил и крыть было нечем. Ну и еще один нарратив я озвучил. Если ранее, совершая попытку угодить Леонтию Леонтьевичу, я говорил о том, что только под его чутким руководством и все такое, то сейчас я оттер генерала от моих успехов.

Беннигсен улыбнулся. Он тонко чувствовал момент и понял, что я за словом в карман не полезу, потому на каждый его выпад найду свою шпильку.

— А не правда ли, господа? Отличный тост! — сказал мой оппонент, будто бы до этого у нас ним была дружеская беседа и она закончилась.

— Только чуть, господа, по бутылочке шампанского и все. Скоро бой, завтра много работы, его высокопревосходительство Александр Васильевич Суворов серчать будет, — смилостивился Федор Федорович Буксгевден, позволяя выпить.

Моментально все отвлеклись. Уже никому нет дела до того, чтобы помнить, что только что была моя с Беннигсеном пикировка. Ну, и ладно. А вообще ситуация с моим оппонентом мне в минус. Теперь нужно крепко думать, как именно наказывать Беннигсена. Могут опрометчивый поступок связать и со мной. Ну это дело будущего, а пока…

Я выпил шампанского. Признаться, пробовал я напитки с таким названием и куда лучше. Нужно будет подумать над тем, чтобы опередить Воронцова и всяких там Голицыных и начать самому зарабатывать на крымских винах, пока это не стало мейнстримом.

Под шумок, по-английски, не прощаясь, я отбыл к себе. Как и раньше, предпочитал стоять лагерем чуть в стороне, чтобы и стрельбище организовать, ну и не заканчивать тренировки. Такие вот офицерские собрания — это хорошо, но, когда не на войне. Ну не мне их судить, эту военную кость. Кстати, а в Англии утверждают, что уйти не попрощавшись — это французская манера.

Следующий день начался с подготовки воздушного шара. Наконец-таки, инженеры с моего завода, которые занимались и ракетами и проверяли технические характеристики новых пуль для нарезного оружия, воспряли и стали готовить воздушный шар. Они оба, и Степан Красиков и Иван Будилов, долго упражнялись в управлении этим чудом, так что обещали, что через два часа шар будет полностью готов.

Я не собирался самостоятельно летать, для этого был один стрелок из моей когорты бывших некогда сирот. Парень глазастый, а с подзорной трубой, так и очень. Тут же не так важно видеть, важно Увидеть, распознать заприметить то, на что другие не обратят внимание. Но его преимущество не только в этом, а в том, что еще рисует хорошо, в картах разбирается. Не без моей помощи, да и с привлечением одного старого офицера квартирмейстерства [штаба], который за немалые деньги обучал современным спецификам составления карт, парня выучили. Кстати, свою руку в обучении Егора Найденова, как сейчас звали казака, приложил и мой знакомый майор, который почти сосед и каждый год заезжает в Надеждово, обязательно со всем семейством. Нужно все же Ложкаря женить на его дочери.

Считаю своей задачей воспитывать, обучать специалистов, а не работать по принципу: хочешь сделать хорошо, сделай сам. Если в организации руководитель работает за других, или исправляет ошибки за уже выученными и опытными специалистами, то тут что-то не ладное, не правильное.

Взлет воздушного шара вызвал фурор. Это после рассказал мне Егор, что махали и с русских позиций, и, что улыбнуло, с французских. Правда оттуда еще и постреливали. Но высота, на которой работал шар была куда как больше, чем возможности даже французского нарезного оружия. Это с нашей пулей, которую я гордо украл у Минье, еще можно было пробовать, но на таком расстоянии начинается такое рассеивание, что попасть можно только на излете и случайно. Так что летать можно без проблем.

Хотя проблемы-то и были. Управлять таким агрегатом можно условно. Да, подбавить-убавить горелку, ловить воздушные потоки, которые на высоте могут быть разными — вот основные способы изменить направление полета. Можно еще и пробовать «играть» с горелкой, направляя огонь в разные стороны, чем чуть-чуть, но смещать шар. Так что, думаю, парапланом и то может быть легче управлять, меньше вводных приходится учитывать.

Но могло случиться и так, что воздушный шар потеряет управление, или поймает такой сильный поток ветра, что его отнесет далеко в сторону. Вот тут пиши «пропало». Отряд кавалерии может гнать вслед и когда-нибудь, но шару придется приземляться, а его пассажирам отхватывать от врага люлей.

Уже с закатом приземлился и шар. Сведения, добытые Егором оказывались весьма интересными, но они подтверждали почти полностью все то, что уже было добыто разведкой. Зря слетали? Отнюдь. У меня появилась очень даже интересная идея. Завиральная, дерзкая, но такая притягательная, аж жуть берет. Был один путь, одна дорога полностью свободна и даже скрыта оврагами и холмами.

— Господин майор, все ли понятно? — спросил я Мишу Контакова.

— Предельно, ваше превосходительство! — отчеканил майор.

— Теперь не по уставному. Миша, ты разделяешь мою авантюру, не считаешь ее таковой? — спросил я, сменив тон на дружеский.

— Как ты сказал? Умирать, так с музыкой! Если удастся, мы герои, нет… Что с мертвых взять! Абы в плену не оказаться. Вот тогда бесчестие и позор. Но дозволит ли Суворов? — ухмыляясь какой-то зловеще фатальной улыбкой отвечал бывший гвардеец.

Рядом стоял войсковой старшина Фрол Филиппович Чернушкин и вот этот казак был более чем задумчив, не разделял воодушевление ни мое, ни Контакова. Фрол лихой казак, что уже продемонстрировал на поле боя. Но тут дело очень серьезное.

— Командующий не дозволит, — сказал Чернушкин, когда десяток всадников, под командованием майора Контакова, уже удалялся.

— Посмотрим, — отвечал я.

Через три часа, уже ближе к полуночи вернулся Контаков. Он привез записку, которую я обязательно сохраню для потомков.

«Сперанский, ты дурак, но дураков любит Фортуна. Не забудь написать завещание. ДА. А погубишь людей, не возвращайся», — вот что написал Суворов.

— Готовим выход с рассветом, — скомандовал я.

*……………*………….*

Дорога Мантуя-Милан

27 июня 1798 года

В рассветом, калмыки повторили тот же самый маневр, что и ранее, когда они были вынуждены покинуть западный берег реки По, будучи не поддержанными пехотными соединениями, или артиллерией.

Но была существенная разница между двумя попытками, так как в этот раз следом за степными воинами, которые прокинули веревки через реку, форсировать водную преграду стали и стрелки. Теперь, с опорой на штуцерников, калмыки могли работать в привычной своей манере. Они атаковали и дважды выводили роты французов на стрелков, разматывая противника.

А когда неприятель стал концентрировать более серьезные силы, переправу начал авангард Петра Ивановича Багратиона. Начиналось принципиальное сражение при Мантуи. Принципиально для меня, переправа случилась именно в том месте, где ранее провалил операцию Беннегсен. Пусть теперь пикируется о своей значимости и величайшем полководческом гении с кем-нибудь другим.

Петр Иванович Багратион своей дивизией прикрывал и выход моего небольшого сводного корпуса на прямую дорогу Мантуя-Милан. Была произведена атака на французские силы, под шумок которой мои силы спешно выходили на дорогу на Милан.

Мы гнали. Скорость передвижения была запредельной для этого время. Все были лошадными, или же передвигались в фунгонах. Задача была за полтора дня, лишь с двумя четырехчасовыми отдыхами, добраться до Милана. Сто тридцать километров. Большое расстояние, но вполне преодолимое.

Именно это, выступление на Милан, и было авантюрой. Такой, о которой напишут во всех учебниках истории. И от нас зависит, что именно будет написано: либо эти придурки потеряли берега и посчитали себя самыми умными дерзкими, за что поплатились, либо эти смельчаки сотворили такое, на что способны только герои.

На поверхности все так — безумство. На самом же деле, соваться в Милан — это не такая уж и авантюра. Это мое решение, принятое на основе разведывательных данных, математических расчетов и оценки своих сил, которые уже были опробованы в боях и специальных операциях.

Дело в том, что французы вообще не озаботились тем, чтобы в этом городе, на секундочку в котором проживало более полутора миллиона человек, был внушительный гарнизон. По сути, большому войску идти на Милан было бы сложно, можно сказать невозможно без решения вопроса с Мантуей. Всегда оставался риск удара во фланг, а так же отрезание коммуникаций. Но у меня был принцип, озвученный некогда Александром Македонским: «Все свое ношу с собой». Так что коммуникации мне не отрежут.

Аннета присылала расклады по городам и можно было сказать, что и Милан и Турин можно было брать. И выбор был сделан в польщу Милана только потому, что он ближе, почти вдвое, чем Турин. Мне же нужно было не просто пойти взять город и все, оставаться в там и ждать врага. Мне нужно было посеять панику в стане врага, показать, что Суворов уже тут, но и рассчитывать, что помощь придет. А еще от Милана, через Инсбрук можно прорываться в Баварию, в случае чего негативного. А с Турина идти на Сент-Готар? Нет, увольте.

Две тысячи французских войск были в самом Милане, еще там были семь тысяч республиканских войск, которых считали ненадежными сами республиканцы. Более того, среди этих вооруженных людей даже имелись тенденции скинуть с себя ярмо французов. Об этом говорил мне мой торговый партнер Лучано, а ему я склонен верить. Да и пример Венеции, где республиканцы моментально переобувались, прямо в воздухе, как только я входил в город со своим корпусом, не даст ошибиться.

Дивизионный генерал Александр Бертье шел ва-банк, собирая все боеспособные соединения. Войска Шерера были раздуты так, что теперь Франции, которая еще не пришла в себя после прихода Наполеона, нет возможности быстро реагировать и восполнять потери горе-командующего, ныне плененного и отправленного в Петербург. Вот и оголялись итальянские города, оттуда забиралось большинство гарнизонов, чтобы сейчас французы смогли собрать равноценное русской армии количество войск.

Так что зайти в Милан, закрыться там, организовать оборону — это очень даже вариант. Тут Бертье нужно либо отправлять большие силы для того, чтобы выгнать меня из города, если, конечно, я его займу, либо же оставить все как есть и постараться разбить Суворова, после чего и мое пребывание в Милане будет крайне сложным. А, на секундочку, именно этот город, столица Цезальпийской республики, является главным хабом снабжения. Меньшее, что я могу сделать, так сжечь все склады республиканцев. Но я хотел их все захватить и отдать на реализацию Военторгу.

Мы летели, отражая скромные атаки французов. В погоню, только к вечеру дня начала операции, за нами устремились польские уланы. Паны были не рады встрече. Никто не предполагал, что у нас, оказывается есть еще и артиллерия, да и штуцерники так лихо заряжают свои винтовки, да стреляют так далеко, что шансов у всего-то трех полков улан не было.

Пришлось немного изменить тактику стрелков. Дело в том, что винтовки били на пятьсот метров, это да, но били уже не прицельно. Поэтому мы на такие расстояния стали использовать залпированную стрельбу. Но уже при приближении противника на триста метров начиналась индивидуальная работа стрелков, а на двести метров до противника уже разряжались фургонные карронады. Их у меня теперь двадцать одна, это с теми, что прибыли в последнем обозе из Надеждово.

*…………..*…………..*

Мантуя

(Интерлюдия)

— Давай, братцы, выводи их на меня, загоняй в ловушку! — кричал командующий русскими войсками Александр Васильевич Суворов.

Уже четыре часа шло ожесточённое сражение. Русские наступали, французы более чем стойко отражали атаки. Грамотно маневрируя вдоль реки По, Моро пока удавалось создавать численное преимущество на участках атак русских. Только численным превосходством получалось отбивать волны суворовских чудо-богатырей и даже переходить в контрнаступление. Правда в таких маневрах были свои минусы — французская армия быстрее изматывалась.

Судьба это, или же попытка мироздания хоть как-то скорректировать историю? Если так, то эта попытка ленивая, знаковая, показательная, но мало решающая. В той, иной реальности, практически первой пулей, пущенной в начале сражения при Нови, был убит Бартоломи Жубер. В этой истории тоже самое произошло с дивизионным генералом Бертье. В обоих реальностях именно Жан Виктор Моро был заместителем, именно ему приходилось брать командование в свои руки.