Сперанский 4. Коалиция

А, может, здесь еще имеет место быть элементарное землячество. «Что ж вы, Александр Васильевич, так печетесь за калмыков. Все едино посылать нужно воинов. Не калмыки бы погибли, так русские богатыри», — могли бы предъявить Суворову. А, может, и не могли бы. Я до конца так и не понял, абсолютное ли подчинение в армии фельдмаршала.

— Я наказал Леонтия Леонтьевича Беннегсена, — видно, что без желания говорил Суворов. — Я более от тебя, Михаил Михайлович не должен слышать ни единого упрека в его сторону. Обсуждать действие иных генералов буду лишь в их присутствии. Ты переходишь в мое личное подчинение.

Каждая фраза припечатывала к стене, словно мощный поток воды, извергаемый из бранцбойта. Умеет веселый старичок быть жестким аксакалом.

Здесь бы, конечно, можно было бы извиниться, покаяться, что бес попутал, голос повысил, но я не стал ничего из этого делать. Пришло понимание, что простить глупость или преступную небрежность, учиненную Беннегсеном, я не смогу. Мстить сейчас не стану, даже постараюсь избежать встречи, чтобы не вспылить, но он мой враг. Помнится, что первый человек, удостоенный чести быть моим врагом в этом мире, сейчас гадит под себя, не вставая с постели. Это я про Платошку Зубова. Посмотрим, что сделать в этим.

— Кто в моем подчинении, ваше высокопревосходительство? — спросил я.

Сам понял, что не получилось скрыть некоторую обиду, и она прозвучала в моем голосе и тоне.

— Все, Миша, не ершись. Нешто колючий, аки ёж, — сказал обычным для себя тоном весельчака Суворов.

— К моим егерям и стрелкам нужно добавить пехотный полк. Вернуть калмыков, довести число казаков до трех полков. Вернуть артиллеристов. А то пушки у меня не забрали, уже пятьдесят штук имеется, ядер и картечи хватает, пороха тоже, а вот кем стрелять, людей нет. Еще гранаты нужны…

— Да, хватит уже, — улыбаясь остановил меня Суворов. — Эко замахнулся. Может, и вовсе сам и француза побьешь, и Мантую возьмешь?

Я промолчал. Сумел не ляпнуть, что надо, так и возьму. Мои победы, наверное, несколько вскружили мне голову. А, может, все же я не так уж и не прав? Вон, Беннегсен подражает мне, наверное, не случайно. Опять о нем вспомнил. А я еще при первом общении чуть не увидел в этом генерале порядочность. Нельзя же так заблуждаться в людях. Один из непосредственных убийц императора, даже, если он, этот монарх, полный дебил, все равно убийца и скотина.

— Могу спросить у вашего высокопревосходительства, как обстоят дела с разведкой? — задал я вопрос.

— Вы в этом можете помочь? — вопросом на вопрос ответил фельдмаршал.

— Думаю, да, — без тени сомнения сказал я.

Суворов подвинулся ко мне чуть ближе на своем стуле, сделав это как-то беспардонно. Суворов совершил вульгарное действие: взявшись двумя руками за стул, сидя на нем, так подпрыгнул, что преодолел почти метр. За подобное в обществе сказали бы бескомпромиссное «фи». Мне было плевать. И не такой гоп-стоп видали.

— Ну, так, что молчите? Задумали глубокий рейд? Решили привести ко мне какого знающего французского генерала аль полковника? — Суворов с интересом смотрел на меня. — А то, знаете ли, все лейтенантов приводят, реже капитанов. Карту укреплений составили. Но я бы уточнил.

— Могу ли я рассчитывать на ваше доверие? И сохранить в тайне то, что должно таковой оставаться? — задал я провокационный вопрос.

Да, я понимал, что Суворов может и к черту меня послать с этакими заходами. Но мои агенты — они только мои и точка. Аннета передала информацию по планам и расположению войск неприятеля. Где она нашла такие документы? Вопрос! Нужно еще подумать, не началась ли какая информационная контригра. Очень важные документы она переписала. Я все же не настроен недооценивать соперников, тем более почитав в свое время о шпионских играх при Наполеоне, там были очень интересные моменты. И все же многое указывает на правду.

А еще больше, вспоминая мадмуазель Милле, меня начинали захватывать мысли о том, как именно она добилась такой информации. Ох, какая у меня фантазия!..

— С вами все в порядке? Господин генерал-майор? — вопросы командующего дали мне пенька и вышвырнули их похабных грез.

Все же бороться с гормонами молодого, здорового, спортивного организма крайне сложно. Но, необходимо. Или же для пользы дела обратиться к женщинам… Не стоит, себя перестану уважать.

— Прошу простить меня, ваше высокопревосходительство! — собравшись, я решительно произнес.

— Давайте ваши данные! Как именно, или откуда… Нет, милостивый государь! Для понимания любых сведений нужно знать их уровень и обстоятельства! Извольте! А ваше недоверие… Оно не уместно, — припечатал фельдмаршал.

И, ведь, прав. Особенно, по современной специфике, где данное слово — это еще важно. И честному человеку отказывать в доверии — это путь к ссоре. И, да, нужно знать, откуда информация. Одно дело найти карты укреплений у солдата какого, иное в спальне командующего. В первом случае стоит этим картами разжечь костёр.

— Ваше высокопревосходительство, я скажу вам. Но прошу понять всю сложность обстоятельств, грязных, нечестных, но крайне полезных. Если кто кроме меня и вас еще узнает, погибнут десятки людей… — подводил я к рассказу.

— Не тяните время! — уже с раздражением сказал командующий.

Вот прямо здесь и сейчас я могу потерять расположение Александра Васильевича, чего ну очень не хочется, что абсолютно для меня вредительство. Вместе с тем, я встал со стула, подошел к выходу из шатра и резко открыл его. Караул из двух гренадер стоял, но дальше, в метрах трех от входа. В принципе, крики они слышат, а вот разговор нормальным тоном, уже вряд ли. И я начал рассказ еще несколько уменьшив громкость своих слов.

— Спаси Христос! Вы… Нет, я понимал, чувствовал, что рядом хитрец, ловкач, пусть и дельный человек. Но как вы? Заслать девицу? — и тут Суворова осенило. — Та дуэль, о которой в свете говорили. Это же девица оттуда?

— Теперь вы понимаете, знаете одну из причин, почему я должен скрывать. Но… — я хотел продолжить, но Суворов перебил.

— Чем не угодил тот, кого вы вызвали на дуэль? — в словах Суворова читалось некоторое изменение отношения ко мне. — Вы так подставили того юношу? Почему?

— Из общественного: антимонархист-вольтерианец, франкмасон, приверженец того, что славяне не могут без немцев существовать, что Иван IV сумасшедший и много чего иного антирусского извергал тот юноша. Из личного: хотел жениться на приданном МОЕЙ Катеньки, в чем смущал ее светлую головку. Живет примаком, но дерзит и критикует всех и вся. И, к вашему сведению, ваше сиятельство, мы примирены и господин Карамзин по моей же протекции нынче в Америке. А мадмуазель Аннета получила от него выбитые зубы, синяки и перелом ребер. Он ее избил, она не спала с ним, но он ее домогался. Была же она рядом с тем господином из-за того, что я о своих соперниках, как и противников России, должен знать как можно больше. Без знания противника, нет преимущества над ним, — выпалил я, вздохнул и закончил. — Осуждаете? Позволите удалиться из расположения? Свой подвиг я совершил, его забрать сложно, как и упрекнуть в чем.

— Экий ершистый! Еж колючий! А, ну сядь на стул! Коли он такой человек, да еще и немцев привечает… Сядь! — закричал Суворов, сам при этом встал, опираясь на массивную трость. — Молодость — дура, а кто дозволяет ей командовать собой — дурак! Ты такую операцию провернул, подложил под Моро бабу! Да мне остальное… И то, что рассказал мне обо всем — дурак, так и есть. Я, думаешь без греха? Али на мне грязи нет? Через сто лет будешь на том свете, спроси у Светлейшего князя Потемкина о Суворове, многое узнаешь.

Мы оба сели и замолчали. Да, уж…

— Бумаги, с тобой? — после продолжительной паузы спросил Суворов.

Я молча вынул из обшлага мундира вчетверо сложенные листы и подал их командующему.

— Когда я понимаю откуда данные, то больше к ним уважения, — сказал фельдмаршал, забирая бумаги. — Французский?

Я улыбнулся. А на каком еще?

Суворов потерялся для меня на полчаса. В шатер заходил его адъютант, видел состояние командующего, ничего не сказав ушел. Может доложили, что фельдмаршал кричит на меня. Надеюсь, подробности не будут никому известны. Сам рассказ звучал тихо, это потом начались эмоции.

— Многое подтверждается, и обозначается общая диспозиция. Теперь я уверен, что это то, что нужно. Мудрено придумали, шельмы французские. Суворова, меня, заманивать решили, — фельдмаршал рассмеялся. — А могло и получиться, коли я бы не прознал про то. И кто там такой разумник? Бертье?

И здесь я поведал Александру Васильевичу, что есть очень замечательный козырь в рукаве, пока в моем, но я готов подцедиться. Воздушный шар. Можно провести еще и такую разведку, вообще всех посчитать, все батареи увидеть.

— Это то диво, что, как многие говорят, у вас на свадьбе было? — удивленно спросил Суворов.

— Весьма лестно, что о нашей с Катериной Андреевной свадьбе разговаривают, — ответил я.

— О, вы даже не догадываетесь, насколько часто. Даже моя дочь интересуется, что это было там за украшение на вашей супруге, что не могут найти похожее, — усмехнулся Суворов, вдруг, становясь, ну совсем иным человеком, светским. — Просила в письме у вас уточнить.

— Метеорит, — ответил я. — Черный метеорит, гость из космоса, частичка другой планеты.

— Господи прости нас грешных. С другой планеты! А на нашей уже все камни уже нашли? Вот и отпишусь дочери. А еще посоветую обратиться к вам за советом. Вы не против? Нет у вас предубеждений о чести и достоинстве Николая Александровича Зубова, ее супруга? — спросил Александр Васильевич.

— Нисколько, — соврал я.

— Давайте о шарах! — вернул беседу в деловое русло Суворов.

Предполагая, что сейчас может состояться долгий и ненужный диалог, я поспешил начать небольшую лекцию и рассказать о возможностях и тактике применения именно того аппарата, который у меня.

Воздушный шар был самым инновационным в мире, насколько я знал. На нем была установлена горелка, которая горела… кощунство… на спирту. Вместе с тем, шар был управляемым, мог, конечно с поправкой на ветер, менять направления благодаря горелке, где можно подбавлять огонь в определенных местах. Это позволяло даже заниматься бомбардировкой с воздуха. Бомб в корзину не наберешься, да малоэффективные они сейчас. А вот флешеты… Страшное оружие, от которого никто не спасется. И четыре сотни этих железных небольших острых орудий убийства у нас есть.

— Нужен офицер из штаба с подзорной трубой, чтобы оценил. Еще выгодный ветер, — завершал я свой рассказ, но вспомнил и добавил. — По моим данным, французы хотят использовать шары для разведки. Есть ли они здесь, то не знаю, скорее, нет. Но они знают, что такое будет висеть у них над головой. И мой человек обучен сообщать блеском фонаря информацию. Это можно использовать во время боя. Мы… Вы, ваше высокопревосходительство, можете узнать о направлении атаки неприятеля еще задолго до ее начала. Где и куда выдвинулись французские резервы. Сверху все видно, ну или почти все.

— Я услышал тебя, Миша. Где себя видишь? Не в колоне же? — усмехнулся Суворов.

И как это расценить? Как обвинение в трусости? Вряд ли. Да и не буду копаться в подоплеке сказанного.

— Могу удержать плацдарм. Инженерную роту мне нужно, артиллеристов, а еще, чтобы была готова дивизия к переправе, чтобы сразу разворачивалась и помогала. А не так, как это было… — я вновь стал заводится.

— Все, хватит уже о Беннегсене! — одернул меня Суворов. — Понял я, что утереть ему нос хочешь. Выполнить то, что у него не получилось. Может я и не против. Но война — это не место для ссор и выяснения отношений. Не задерживаю более, приказ вышлю. Дам полк казаков, полк егерей. Линейную пехоту не дам. Думаю я, что ты не знаешь, как с колонами и линиями воевать. Погубишь полк. На сим все.

Я вышел из шатра с крайне противоречивыми чувствами. Еще удивительно, что вообще что-то чувствовал. Разговор с фельдмаршалом измотал сильно. Было и то, о чем я сожалел, но сказанного обратно не вернешь. Да и начни я увиливать, Суворов понял бы. Он только прикидывается чудаковатым стариком, но все понимает, может и больше многих.

Правильно было бы как-то показаться в офицерском сообществе, провести время с высшими офицерами, но я все еще оставался где-то около замкнутого офицерского круга, но не внутри его. По-хорошему и рациональному, нужно туда идти, но желания нет никакого. Хотя… есть у меня кое-что, что почти всегда работает.

— Сева, а неси ты два ящика шампанского вина! — сказал я Северину Цалко.

— Сию минуту будет, твое благородие, — отвечал не по уставу недавний шпион.

Ему можно так говорить, когда мы наедине, он очень большое дело сделал. Северину пришлось уходить из Турина, хорошо, что не отстреливаясь и не загоняя коней, как это могло быть в кино. Именно через него Аннета и передала те ценнейшие сведения, что сперла у Моро. Кроме того, по словам Севы, он попал под подозрение у местных республиканцев. Нужно было бежать. Я же думаю, что тут был еще факт непрофессионального исполнения обязательств. Сева влюбился в Аннету, стал сильно нервным и способным на провальные поступки. И, что намного серьезнее, он утверждал, что наша секси позволила себе запасть на Моро. Подумать нужно, что с этим делать.

В иной реальности Жан Виктор Моро не сошелся характерами с Наполеоном, мигрировал в Штаты, после стал советником Александра во время Отечественной войны 1812 года. Но в тех интригах большую роль играли женщины, которые и стали катализаторами безуспешной борьбы Моро с Наполеоном.

А что в этой реальности я смогу сделать? Уже тот факт, что Жан Виктор все же встал рядом с главным врагом Наполеона, говорит о том, что Франция с Бонапартом — неприемлемая для Моро Франция. Может из этого понимания что-то вырастет? Вряд ли он станет шпионом, тут на Толейрана нужно быстрее выходить. Вот где и нашим и вашим и еще поискать кому бы… И почему его не расстреляли? Мало того, в пример ставят, как великого дипломата. Не пойму. Мой идеал дипломата — Грибоедов, который не сдался персам, а отстреливался до последнего и честь Российской империи сберег. Правда… Жаль, может и зря это сделал. За камушек, что подарили после русскому императору инцидент замяли. Пусть даже этот камень крупнейший алмаз

Вот так сказали мои мысли, когда я через двадцать минут после встречи с Суворовы, после подписания документов в штабе, шагал к большому шатру, где, по моим обрывочным сведениям, которые только получилось собрать после четырех часов нахождения в русском лагере, по вечерам собираются русские офицеры. Вроде бы официально никто не пьет, ничего особого не случается, но я уже видел, как пара солдат закапывали в землю бутылки, а другую партию стеклянных мутных сосудов расставляли на импровизированном стрельбище неподалеку. То есть так сильно НЕ пьют, что бутылок даже избыточно, чтобы по ним стрелять.

— Михаил! Михаил Михайлович! — услышал я радостный крик слева от себя.

Из-за палаток выскочил… Ложкарь.

— Захар! — выкрикнул и я.

Вот же, а, действительно, очень рад был его увидеть.

— Ну ты прямо негр, — сказал я, рассмотрев сильно загоревшего друга.

Наверное, да, друга. Мы отлично общались в Надеждово, просто и по-свойски. Сейчас делаем общее дело, пусть для меня коммерция и косвенное занятие. Но мозг ведь не обманешь, если он дает столько положительных эмоций при встрече человека, значит, этот человек для тебя не безразличен.

— Негр — это кто? Африканец, что ли? — спросил Ложкарь.

— Он самый. Почернел ты шибко, где то розовое рязанское лицо? — шутил я.

— Ну так и вы не бледный, как поганка, — вернул мне шпильку Захар.

— Ну, как оно, сложно? — спросил я, хотя и понимал, что для обстоятельного разговора нужно было бы присесть не на один час.

— Не легко, сперва так и стушевались мы. Австрийцы преграды чинили, даже взятки кое кому пришлось дать. И это слава Богу, что австрийцы гадами оказались, иначе, так и не знаю, получилось бы с доходом работать, или нет, — отвечал Ложкарь. — Они же задерживают поставки и сейчас. Только мелочь присылают. Ну так получается, что и австрияки нет-нет, но нам заплатят, чтобы Суворов меньше писал в Вену, да Петербург.

— Часто пишет? — спросил я.

— Может я и не должен был этого говорить? — задумался Захар. — Ну так об этом знают все. Да, пишет раз в два дня точно. И все государю.

Это же как там крышу должно сносить нашему богоизбранному монарху? Ой, даже жалко мне стало тех, кто рядом с ним… Нет, конечно, не жалко. Но вот на больших эмоциях могут уже скоро быть приняты важнейшие решения.

В сущности условия для поворота имеются: русские успехи есть, это ссорит Россию с союзниками; Наполеон уже пришел к власти; австрийцы, думаю, что и англичане, уже накосячили. Все условия соблюдены, чтобы Павел Петрович, как и в иной реальности повернулся в сторону Франции? Если и не все, то почти все. Помниться, что в той истории, Наполеон еще освободил и проводил, платочек в руках теребя, русских пленных. Это было представлено, как милосердный, рыцарский жест, что Павел очень даже восхищённо заглотил. Думаю, что корсиканцу подскажут, как поступить и в этой реальности.

— К тебе дошли мои обозы? Списки проверял, ничего не своровали? — сыпал я вопросами.

— Всяко было. Дороги, понимаешь ли, плохие, телеги разбиваются, или падет с них что-то, да не заметно так, что полтелеги пропадает. Но это нормальные истории, без такого плутовства нет никакой службы снабжения, даже у нас в Военторге такие нашлись… и потерялись быстро, — последние слова Захар сказал с особой решимостью.

Не буду и спрашивать, что произошло. Ему виднее. Военторг в надежных руках, это я уже понял. Даже понял и то, что Ложкарь такой человек, что поставь его даже и на производство, то, по крайней мере, не запорет ничего. Нужно будет после думать и расширять Военторг. Почему бы в нем не могло быть и военного производства, или же производства солдатских сухпайков. Мысли по сублимированные продукты, тушенке и всяко-разном полно. Уже немалое реализовываю. Так что будем думать и Военторг делать корпорацией.

— У меня ж это… — Захар лукаво заулыбался. — Золотой за штуку с вас, господин генерал-майор!

— Что? Не тяни! Я от командующего, сложный был разговор, вымотался, — попросил я не играть с моими чувствами.

Вот говорят об интуиции, что это что-то сверхъестественное. Можно было бы сказать, что вопит именно она, интуиция. Нет, это просто я не сразу понял, а организм, мозг, среагировали, быстро считав косвенные данные. Сердце забилось, а потом пришло понимание, что Ложкарь должен был получить обоз из Надеждово, ну или Белокуракино, скорее общий. А там…

— Письма? — догадался я, наконец, под особо быстрый стук своего сердца.

— Митька! — выкрикнул Ложкарь и через десяток секунд прибежал молодой парень. — Письма неси, да гостицы из Надеждово и Белокуракино для его превосходительства. Мигом!

— Что ж ты делаешь со мной? Столько дел планировал, а все едино, сейчас за письма сяду, — сказал я, но ни капли сожаления не почувствовал.

— Это вы шампань офицерам? Так и не стали своим? — догадался Ложкарь, возможно и специально отвлекая меня другой темой.

— Свой вклад в общее дело. А то солдаты маются от безделия. А так будут пустые бутылки закапывать, — пошутил я.

И тут, пока Митька бегал за моими вещами, Ложкарь выдал очень даже грамотный доклад по раскладам внутри офицерского общества. Оказывается, Римского-Корсакова не так, чтобы уважают. Можно сказать, что с ним общаются только те офицеры, что и раньше подрабатывали лизоблюдами у генерала. Командующим второй русской армией, которая стояла чуть севернее, но не дальше, чем в пятнадцати верстах, был совершен свой лизоблюдский жест, о чем узнали в войсках. Поступок был в Петербурге, а в войсках, за тысячи километров, в курсе. А я тут думаю об оптическом телеграфе. Тут нужная новость вообще километров и верст не замечает.

Дело в том, что генерал купил украшение для мадам Шевалье. На секундочку, все было бы нормальным, если бы Римский-Корсаков пользовал бы эту мадам, которая все никак не покинет Россию, все, сука, шпионит. Ну и отрабатывает любовницей императорского брадобрея Кутайсова. А последнего в свете может быть любит только сам Кутайсов, себя ненаглядного, ну и Павел Петрович. Такие прогибы перед фаворитом императора посчитались унизительными. Вот так, когда был Платон Зубов, то похожие ситуации казались нормой, а сейчас, нет.

— А еще вчера вечером пьянка была. Лучшие вина у меня скупили. Прибыли его высочество Константин Павлович со свитой из… — Ложкарь приблизился и уже шепотом сказал. — С паркетными шаркунами, с ним еще Аракчеев. И пили все, особливо Константин. Все подражал старшим, так напился и… Все, далее не скажу, прости.

Вот, у кого нужно было поучиться добывать информацию! И что меня несколько покоробило… Нет, не то, что великий князь Константин напился, да проблевался, а что армейская кость окрестила Аракчеева шаркуном. Не знаю, по мне, он мог бы вполне быть и военным, командовать дивизионной артиллерией, но верховное командование, нет, не доверил бы я ему.

— Вы, Михаил Михайлович, лучше сами не показывайтесь пока в обществе, — несколько снизив скорость повествования, сказал Ложкарь.

— Что? Не уважают? — решительно спросил я.

Прямо-таки захотелось пойти на разборки.

— Нет, не так. Весьма даже уважают, но завидуют, что ли. У них нет той свободы действий. А еще никто из генералов на этой войне так и не захватил большой город в одиночку, а вы — два! Вот и думайте, — Ложкарь развел руками. — Я помогу. Вот это шампанское предложу, да и еще найду что предложить, от вас, конечно.

— Буду признателен. А как с Беннегсенем? — меня интересовал вопрос о своем неприятеле.

— В легкую осуждают. Руку ему подают и лишь… сетуют, да вот именно это слово пользуют. Выказывают досаду, что не вышел маневр и калмыки оказались не столь сильны, как об этом думали, — разложил расклады Ложкарь.

«Расисты хреновы», — подумал я, естественно, не произнося такие мысли вслух.

Пока разговаривали, прибежал и Митька, да не один, с тремя парнями.

— Разрешите доложить, ваше превосходительство! — бойко спросил один из парней, нет, скорее все же молодой мужчина в форме моих стрелков.