Сперанский 4. Коалиция

— Мы атакованы с юго-востока, со стороны Гориции. Наш левый фланг под угрозой, русские прорвались и вышли на поле, теперь концентрируют силы, — офицер явно паниковал. — У них много кавалерии и есть пехота.

— Это тот русский корпус, что разбил неумёху де Дье Сульта? — несколько нервничая, спросил Шерер.

Командующий пожертвовал тремя тысячами своих войск, чтобы только прикрыться от странного корпуса конных дикарей. Поставил туда три с лишним десятка орудий. И для неширокого дефиле этих сил было предостаточно. Но как прорвались?

— Но как они прорвались? — озвучил вопрос Шерер.

— Сперва они били из-за холмов, навесами. Ядра прилетали в стороне, но постепенно… — офицер стал рассказывать о бое.

*…………*…………*

Тридцать восемь орудий, это если не считать наши картечницы. Именно таким количеством артиллерии я нынче обладал. Качество было разным, всё же больше у нас французских изделий. А ещё прибыла пехота. Получался, действительно, корпус. При этом он такой непонятный для врага, что можно сильно пугать, показывая большее количество войск, чем есть на самом деле. Вот этим мы и хотели заняться, как только прорвём заслон.

Сначала подвели пушки и безнаказанно стали расходовать порох и ядра. Именно не бить по врагу, а лишь расходовать припасы. Дело в том, что пушки были спрятаны за холмами и били навесом, даже не видя куда. А на холмах расположились наводчики. Это в будущем достаточно просто наводить орудие. Там уже почти всегда одинаковые снаряды, да и точность куда как лучше. А здесь и сейчас…

Но чего только не сумеет сделать и что не преодолеет русский человек с помощью какой-то матери и непонятного для любого не носителя русского языка божков «Хусима» и «Авося»! Так что скоро, может с десятого выстрела, но одна пушка кучно вдарила по вражеским орудиям, после вторая, третья…

Французы сами загнали себя в ловушку, заняв проход между холмами и озерцом, потому им и деваться было некуда. Не отступать же. Хотя этот вариант могли бы использовать, чтобы отступить, дать нам войти в узкое дефиле и расстрелять. Вот только технически это совершить не так легко: следует оттянуть пушки, ядра, порох, вывести солдат. А мы же не станем смотреть, как это происходит, будем бить вслед.

А после полетели ракеты. Два десятка боеприпасов ударили по врагу. Били частью зажигательными зарядами, частью фугасными. Огонь, крики, взрывы вражеского пороха — всё это позволило приблизиться стрелкам и егерям, которые сперва расстреливали врага, а после расчистили часть пути для конницы.

Но войти в узкий проход моей кавалерии не получилось, французы сориентировались и смогли выбить со своих позиций. Мои стрелки и егеря побежали, вот только там, на их маршруте бегства, уже стояли изготовленные фургоны с картечницами. Воины разбегаются в стороны… Удар!!! Не менее тысячи стальных шариков рвали плоть республиканских солдат.

И французы побежали, а вслед за ними устремились все иррегуляры. Мы вырвались на поле сражения, и враг опешил. Получилось испугать французское командование, которое направило в нашу сторону сначала часть своей кавалерии, всего-то пять сотен кирасир, а после разгрома элитных кавалеристов переориентировало сразу дивизию, уводя её от австрийцев, уже готовых было побежать.

Надо отдать должное, спохватились австрийцы достаточно быстро. Они, уже успевшие почти потерять свой фланг, будто энергетиков обпились. Генерал Край повёл своих солдат в контратаку.

*………….*…………*

(Интерлюдия)

— Ну, вот и слава Богу! — Суворов перекрестился и впервые за более чем три часа напряжённого боя позволил себе расслабиться, спешиться и присесть на ярко-зелёную траву.

— Ещё бы чуточку раньше прибыл Римский-Корсаков, так и лучше было бы, — высказался начальник русского штаба генерал Максим Владимирович Ребиндер.

— Ты его не кори, Максим Владимирович, а воздай хвалу Богу, что вообще дошёл, да ударил сегодня, мог и завтра подойти, — Суворов улыбнулся. — Только не болтай о моих словах, неча мне ссориться с Римским этим Корсаковым. Но он ещё при Урмии, когда персов громили, запоздал. А я не учёл медлительность его. Вот в следующий раз наукой мне станет.

— А вы, Ваше Высокопревосходительство, всё по себе судите. С вами солдаты не идут, они парят, словно и усталости не знают. Так отчего же иные командиры так не могут? — Ребиндер всё равно настаивал на своём, что Римский-Корсаков сплоховал.

— Ты мне, Максим Владимирович, иное скажи: какую оценку дашь Сперанскому? — переменил тему разговора Суворов.

— Вот только не следует его славить, как спасителя всей битвы, — высказался генерал.

И более не следовало ничего добавлять. На самом деле, из Сперанского может выйти некий раздражитель для армейских чинов. Его и сейчас бы заклеймили «атаманом», вкладывая в это определение негативный подтекст. Вот только вокруг сильно много казаков, и они не поймут, почему к их высшему чину относятся насмехаясь.

— Объявлю я его… — Суворов рассмеялся. — Спасителем австрийцев. Сие и нашему офицерству по нраву придётся, и канцлера Тугута позлю.

— В очередной раз поражаюсь вашей мудрости, Ваше Высокопревосходительство, — улыбаясь, отвечал Ребиндер. — Мне уже успели рассказать про то, что Тугут лично спрашивал о Сперанском, видать, напакостил наш пострел австрийскому канцлеру.

Вокруг холма уже собиралась большая группа людей, и они всё громче галдели.

— Вот те, Максим, не дают мне старику дух перевести, уже с докладами бегут, — усмехнулся Суворов.

— Так сеунч, — развёл руками Максим Владимирович Ребиндер [сеунч — благая весть о победе].

У подножия небольшого, утопающего в зелени от кустов и травы холма уже столпились офицеры, которые прибыли с докладами. Нормальное положение дел, когда спешат доложить, что противник разбит, и о том, как отличилось именно то подразделение, что под командованием докладчика.

Это важный момент. В армии никто не забыл, как докладчики о победах не только принимались самими государынями, но и за добрые вести получали сразу же и чины, и земли, и ордена. Прибыл как-то Потёмкин на доклад к Екатерине Алексеевне и вдруг… Хотя тогда продвижение по службе было не только из-за реляций о победах. Или всё сошлось, и Потёмкин докладывал в постели?

— Ваше Высокопревосходительство, — взъерошенный, но с пылающими глазами, докладывал Багратион. — Вверенные мне солдаты выбили неприятеля с левого фланга и поддерживаемые казаками гонят француза прочь.

— Ай, молодец, Пётр Иванович, умница ты моя! — Суворов подошёл к Багратиону и троекратно расцеловал его. — Видел я, чай не слепой ещё, как ты сражался. Пора бы тебя дальше двигать, пора. Уйду я, а России-матушке ещё нужны будут богатыри.

Словно малолетний ребенок, получивший похвалу от отца, грозный сын Кавказа, или вернее Закавказья, покрылся краской смущения. Суворов — тонкий психолог, чувствует момент и знает, где и как похвалить и солдата, и вот такого подающего надежды офицера.

— Рад стараться, Ваше Высокопревосходительство, — выкрикнул Багратион.

— А что Платов? — обратился фельдмаршал к офицерам, которые уже окружили его. — За трофеями поскакал шельмец, не прибыл?

Все заулыбались, и никто не заметил, как Александр Васильевич Суворов чуть сморщился. Снова начинал болеть живот. Вот же напасть! Сколько себя помнил русский полководец, столько были у него проблемы с желудком и кишечником. Благо Базилевич начал в периоды обострения давать активированный уголь, так чуть легче становится. А ещё медик назначил диету, ну, это когда нужно есть всё невкусное, без соли, пресное, словно пост какой.

— А как там Григорий Иванович Базилевич, господа офицеры? Доложит мне о его успехах кто али нет? Дело великое наладить он решил, кабы спасти русских воинов поболее, — говорил Суворов.

Все несколько опешили. Они тут пришли рассказать, что огромное войско французов разбито, что русские потеряли пока что только чуть более двух тысяч погибшими, а Суворов, отец их, о медике печётся.

— Я пошлю справиться о нём! — первым среагировал Леонтий Леонтьевич Беннигсен.

— Вот-вот, вы отправьте кого, да пусть передаст мне чёрненького порошку. Он знает, о чём я, — сказал Суворов, продолжая принимать поздравления и сумбурные, эмоциональные доклады.

Римский-Корсаков, по сути, и не воевал. Он появился почти что в тылу у французов, причём вёл весь свой двадцатитрёхтысячный корпус чуть ли не в линию, словно у него все сто тысяч солдат в подчинении. Такого психологического удара французы не выдержали. Они ещё сопротивлялись, но вяло, безынициативно. Лишь Антуан Гийом Рампон смог переподчинить себе ряд республиканских потрёпанных полубригад и повести их в атаку. Если бы бригадного генерала поддержал хоть кто, то такая атака могла, если не привести французов к победе, то расчистить путь для более организованного отступления. Но Рампон оказался в этот момент единственным генералом, кто сориентировался в ситуации.

Сейчас этот француз лежит на операционном столе, и его оперирует сам Базилевич, пытаясь сложить переломанную в трёх местах ногу и убрать часть ребра, которое жмёт на внутренние органы. И Григорий Иванович не взялся бы за лечение французского генерала, пусть и героического, но сам Суворов, желая поиграть в благородство и несколько возвеличить свою победу, попросил не дать умереть французскому герою. Что ж, именно Антуану Гийому Рампону придётся стать первым пациентом, которому в полевых условиях будут накладывать гипс.

Среди французских офицеров ещё были те, кто не сдавался, даже такие, кто сам искал смерти, идя в атаку чуть ли не в одиночку. Но это была агония. Шерер оказался не тем полководцем, кто смог бы в критической обстановке собрать свою волю в кулак и заставить офицеров действовать. Он уже проигрывал ранее, причём позорно, где-то там, в глубинах своего сознания, может, даже и не сильно глубоко, Шерер был готов проиграть.

Ему обещали в Директории, что, невзирая на результат, Шерер останется в армии и будет на неё влиять. Просто директора не видели более ни одного высокопоставленного генерала республиканской армии, кому могли бы довериться. Приходило время реставрации монархии, но в другом её виде, без призраков прошлого, в виде неразумных и слабых королей, а на какой-то новой основе. Это видели многие, оставалось гадать, кто возьмёт власть.

И самый главный претендент уже готовился отправиться во Францию, как победитель. Словно древнеримский триумфатор, вернуться в Париж и приветствовать толпы влюблённых в него французов. Народная память переменчива. Три года назад он расстреливал парижан картечью, а сейчас он может и уже становится для них кумиром, полубогом.

*……………*…………*

Хорошо, когда на твоём участке сражения нет казаков, ну, кроме тех, что уже с тобой. Не нужно делиться трофеями. А те, кто также мог принять участие в грабеже французов, стоят в сторонке и не вмешиваются. Это я про австрийцев.

Вот понравился мне генерал Пашка Край. Конечно, он не «Пашка», а Пауль, но вот понравился, и всё тут.

— Я не могу претендовать ни на трофеи, ни на лавры победителя, вы спасли мой корпус, — вот так он мне сказал и этим сразу же расположил к себе.

То ли это общение с казаками или с калмыками, то ли я всегда таким был, но не замечал ранее, вот только к вопросу трофеев сейчас стал относиться, как дракон. Всё мое! Так, конечно, не получается, делиться приходится, но чуть менее половины досталось мне и сейчас. Вернее, не мне, а моим стрелкам, потому как мне нельзя много, я же на службе и не казак, а самый что ни на есть армейский офицер.

Из сказанного уже понятно, что мы нашли обозы армии Шерера, и было сложно уйти от соблазна и не пошалить там, тем более, когда уже все, или почти все, французы побежали. Ну, не корпусу же Римского-Корсакова оставлять добро, когда и они часть обозов неприятельских взяли? Так что очень быстро телеги с французскими припасами потекли в тот узкий проход, через который мы и прорывались ранее. А чтобы не дразнить кого и припрятать трофеи.

— Командир, тебя к Суворову требуют! — усталым голосом, чуть шевеля губами, доложил Миша Контаков.

Я тоже устал. При этом усталость имела накопительный эффект. Переходы, сражения, последствия от сражений, подсчёты трофеев и оргмоменты, подготовка к переходу, вновь сражения… Замкнутый круг, колесо, в котором я не белка, а, надеюсь, тигр такой вот уставший, но… тигр. Более всего сейчас хотелось… Пусть это не звучит превратно, но хочу к Платову. Вот где душевный человек, открытый и по-народному такой с хитрецой. Хочу к Платову, но еду к Суворову.

— Командующий, его сиятельство, заняты, — ответили мне у подножья зелёного, полного низкорастущей растительности холма.

«А в располаге сейчас хорошо, макароны с тушёнкой дают» — подумал я и, облокотившись о небольшое деревце, уснул.

— Господин генерал-майор… — сквозь дрёму услышал я. — Господин генерал-майор! Вас ожидают.

— А? Да, простите, — сказал я и растёр сонные глаза, получилось как-то слишком сильно растереть.

Взобравшись на холм, я там увидел навес, стол и сидящего за ним Суворова. Одного.

— Садись, Миша! — сказал мне Александр Васильевич. — Ты плакал что ли? Глаза красные.

— Если только от счастья быть рядом с вами, — отшутился я, но Суворов не отреагировал на шутку, что удивило.

— Ты уж прости за то, что так к тебе обращаюсь, но… — улыбаясь уставшей улыбкой, говорил фельдмаршал. — Вот что мне с тобой делать? Благодарить за лекарство, что живот не болит? Али за то, что Триест взял да из Гориции выбил француза? Может за то, что ударил по Шереру с юга, и этот дурень подумал, что пришёл большой корпус?… А ещё за…

Суворов посмотрел на меня такими глубокими глазами, полными усталости, мудрости и… Наверное, сожаления о чём-то. А весьма возможно, что я так устал, что всё мне мерещится, и передо мной всё тот же гениальный старичок-весельчак.

— За Аркадия спасибо… — выдавил из себя Александр Васильевич.

Аркадий Александрович, так до сих пор прилюдно и не признанный Суворовым своим сыном, был всё время возле меня, как адъютант или помощник. Я старался объяснять ему все свои поступки, ожидания от действий, что получилось, а от чего я ждал большего эффекта. Как с сыном с ним возился. Хотя, нет, мало, к сожалению, отцов, которые уделяют много времени своим наследникам, а я уделял Аркадию своё время.

— Не могу я за всё благодарить, Миша, кроме как сказать тебе «спасибо». Все реляции отправил, но и в Петербурге шибко не одарят. Хочешь, заключим новый уговор, и ты будешь получать с моих поместий ещё больше долей дохода? — я, невзирая на то, что разговариваю с великим Суворовым, скривился и показал всем своим видом, что обижен.

— Нет, от вас будет более ценным, чем любые деньги, человеческое «спасибо», — несколько приврал я, но именно такой ответ в данных обстоятельствах был единственно верным.

— Ладно. Завтра же тебе предстоит отправиться в Венецию со всеми своими… воинами, назовём их так. За трофеи не беспокойся. Поутру придёт Захар Ложкарь и поможет моим интендантам разобраться, что к чему. Что-то купим у Военторга. Казна Шерера позволит это сделать. А его нынче я и спрашивать не стану, пущай помучается дурень. Мог же выиграть у меня! — Суворов явно заговаривал мне зубы.

— Венеция? Людям я объясню, что нужно, не поспав, из боя сразу в переход, они выносливые, понятливые. А что я скажу коням? Они устали более людей, — отговаривался я, уже понимая, что приказ получен, да и сам я пусть и устал, но не хочу находиться в русском лагере.

— А ты поговори и с конями, — усмехнулся Суворов.

Все тут смотрят на меня, как на выскочку или баловня судьбы, которому просто везёт оказываться в нужном месте и что-то вроде «одним махом семерых убивахом». А оно не даётся легко, оно на износ и себя и животины. А там, в Венеции, будет Ушаков…

— С Фёдором Фёдоровичем Ушаковым согласовано? Это было в письме, что доставили вам мои люди? — спросил я.

— Он тебя и просил… — усмехнулся Суворов.

Так что Платову предстоит обождать, а я посплю во время ночного перехода в фургоне. Генерал я или как? Могу себе позволить. Кстати, а что там с генерал-лейтенантом или с золотым оружием? Чай, заслужил я. А то пока только разговоры да отговорки, что в столице не пропустят. Мне важно, чтобы Суворов подал прошения

— Ваше Высокопревосходительство, а что с наградами? Положено мне или как? — спросил я уже, спускаясь с холма.

— Всё что смогу, государь подивится ещё всем просьбам от меня, ты не сгинь токмо, — ответил Суворов.

— Двум смертям не бывать, а одной не миновать, — изрёк я казачью мудрость.

— Ты лучше… это… перебди, чем недобди, — сказал Александр Васильевич Суворов и заразительно засмеялся, ну, а я следом, выплёскивая в смехе все накопленные эмоции.

Глава 12

Петербург

22 мая 1798 года

Чарльз Берд принимал гостей. И ничего, что эти гости ехали не к нему, а к выскочке Сперанскому или к этому мужику Кулибину. Берд тут, в Петербурге, нашёл покровителей и имеет возможность перехватить людей, которые направлялись в Нижний Новгород.

Не так давно, пожалуй, почти сразу после того, как состоялся показ парохода в Нижнем Новгороде, Берд заручился поддержкой некоторых меценатов и решил, что он сможет не только повторить успех предприятий Сперанского, но и улучшить конструкции его детища. Чарльз скрупулёзно собирал сведения о том, как выглядит пароход, отправлял в Нижний Новгород троих людей, могущих не только рисовать, но и чертить. Вложился в дело промышленного шпионажа знатно, отчего сильно переживал, так как привык мало тратить, но всеми силами стараться много заработать.

Казалось, что всё, денег более нет, ничего нет, кроме рисунков и смутного понимания, что вообще такое построили Сперанский с Кулибиным, но нашёлся меценат, давший серебра на дальнейшую деятельность. Это был Никита Панин. Далее пришёл ещё и английский посол Уитворт, который долго, пространно и не без пафоса говорил о том, как нужно любить родину, и что он, Чарльз Берд, должен помнить о своих английских корнях и преданности королю. Берд не стал уточнять, что он шотландец, а лишь спросил, сколько лично посол и Великобритания в отдельности выделит средств. Оказалось, что немного, и что главными доводами Уитворта была любовь к Англии. Между тем, и из этого источника коммерсант получил некоторую подпитку, что позволило задумываться над расширением пока мастерской в полноценный завод.

Что им, этим меценатам, нужно было от Берда? Сущая мелочь — сообщать обо всём, что происходит в сфере производства новых видов паровых машин, ну и пароходов. А ещё лучше самому начать производить всю номенклатуру изделий и отправлять чертежи, как и иную проектную документацию всего новаторского. Куда? В Англию, конечно. Приставленный от английского посольства человек потребовал вновь сойтись со своим бывшим начальником Карлом Гаскойном и всё выведать, что же такого собираются делать на Луганском заводе. Были и другие задания, связанный с промышленным шпионажем, который нынче в России даже за преступление не считался. Слишком ещё не развита патентная система. Да она вообще не развита.

Понимал ли Чарльз Берд, что это промышленный шпионаж? Что пусть он и не должен подвергнуться суду, но делает нечто, что противоречит всем понятиям чести? Безусловно, и за свои услуги он рассчитывал на всемерную помощь со стороны англичан, как и русских вельмож, которые дружат с английским послом. Россия? Да храни её Господь! Была она аграрной, так чего же уходить с полей в дымные и неуютные производственные цеха? Берд мечтал, что он будет тем единственным производителем паровых машин в Российской империи, кто заработает на этом и прославит своё имя. А теперь, когда Сперанский развил бурную деятельность, шотландский промышленник опасался вконец обанкротиться.

— Господа, я приветствую вас! — широко улыбаясь, раскинув руки, встречал гостей Чарльз Берд.

Перед шотландцем, подданным английского короля, который напрочь отказывался присягать русскому императору, предстали четыре человека. Это были изобретатели, которых очень ждали в Нижнем Новгороде. Есть уже у Берда и в этом городе свои люди, они и указали, что на Нижегородском Машиностроительном Заводе даже приостановлен пуск нового парохода, чтобы услышать мнение об изделии уже прибывших специалистов по изготовлению паровых машин.

Такая ситуация заставила Берда действовать и перехватывать людей. Если они такие профессионалы, то нужны здесь, где будет создаваться, по мнению шотландского промышленника, главный центр производства машин. Ну, а позже… Есть варианты и вовсе переехать в Англию, как только будут достигнуты вменяемые результаты, и никакого преимущества России в строительстве пароходов не будет. Англичане знают толк в кораблях, и то, что одно судно без существенных поломок уже ходит по Волге и выполняет сложные логистические заказы, взволновало Туманный Альбион, где, в отличие от русского аграрномыслящего общества, отнеслись к пароходам весьма серьёзно, а не как к очередной забаве.

— Мистер Берд, оставьте свои приветствия, — начал говорить проявляющий особое недовольство Джон Фитч. — Объясните, почему нас не выпускают из Петербурга в Нижний Новгород. Я уверен, что это звенья одной цепи, что мы здесь находимся, словно преступники. И нас не пускают туда, где мы желали бы находиться.

— Мистер Фитч, ну, что же вы так сразу. Вам же обеспечили все условия пребывания в русской столице. Не правда ли, она не так плоха и диковата, как вся остальная Россия? Прошу простить меня, вы же ещё не знаете о России. Там, куда вы так рвётесь, в тех местах живут дикие люди, много разбойников, там…

— Увольте меня от всего этого! — Фитч вскинул руки и несколько презрительно посмотрел на Берда. — Я прибыл из Америки, там прожил большую часть своей жизни и уж каких только преступников не встречал. Мне интересно только одно — увидеть тот пароход, который уже сколько недель, месяцев, выполняет практические задачи. Господин Николай Резанов зафрахтовал мне быструю шхуну, я мчался сюда за деньги тех, кто мог бы наплевать на болезненного изобретателя. Но мне дали возможность сравнить свои исследования с тем, что воплощено в жизнь. Так что… Где мой паспорт на выезд из Петербурга?

Последние слова Фитч выкрикнул и сразу же закашлялся. К нему подскочил ещё один из гостей Берда, Роберт Фултон, который только что в рот не заглядывал человеку, которого считал легендой, Фитчу [в РИ Фултон при создании своего парохода использовал наработки Фитча].

Если Фитч прибыл из Америки, Соединённых Штатов, и по личному приглашению, то Фултон сам приехал из Франции. И это невзирая на то, что идёт война, и Россия сейчас дерётся против республиканской Франции. Фултон уже занимался конструированием чего-то двигающегося на паровом двигателе. Ему важно было увидеть то, что уже создано, иначе работа может не иметь смысла. Нужно двигаться вперёд вместе с прогрессом, самому его создавать, а не плестись в хвосте и рассматривать спину иных изобретателей.

— И я не понимаю, что я тут делаю. У меня есть письмо, меня ждут в «Надьеждьево», — спокойным тоном сказал Оливер Эванс. — Или вы, мистер Берд, можете выплатить мне две тысячи полновесных серебряных рублей только за то, что я приеду на полгода в какую-то усадьбу? Я могу рассмотреть ваше предложение.