Сперанский 4. Коалиция

Переоценил я своего противника. И когда я понял, что сражение нами уже выиграно, достаточно было бы даже направить всю свою кавалерию на врага, а оставшимися егерями, стрелками и фургонами ударить по деморализованной вражеской артиллерии, мне даже стало чуточку страшно.

Нет, не за жизнь я боялся или даже потери, я отчего-то испугался тех разговоров, которые возникнут после боя. Так жёстко заставлять всех копать укрепления и не использовать их в последующем… Мало кто будет доволен, что его изнурительный труд оказался бессмысленным. Дать что ли приказ на отступление к окопам? Нет, неприятель не пойдёт в атаку, напротив, воспользовавшись паузой, попробует уйти, чтобы осмыслить, что произошло, и как с этим бороться. И тогда того заслона, который сейчас должен был подготовить Контаков в тылу противника, не хватит, чтобы сдержать ещё большее войско де Дье Сульта.

— Бах! Бах! — выстрелы французской артиллерии известили меня, что сражение, может, и выиграно, но это пока только наиболее реальная перспектива, нужно бой ещё закончить.

Стреляли всего не более семи вражеских орудий, и я отдал приказ своим стрелкам убрать эту оплошность. Именно своим, так как они обучены были таким трюкам.

И вот, когда ещё уходили последние наши ракеты, сотня стрелков, облачённых в камуфлированную одежду, стала подбираться к вражеским пушкам на левом фланге противника. Делали это ползком, способом, который пока ещё не получил название по-пластунски. При этом бойцы сотни были разбросаны по немалой площади, чтобы минимизировать результаты обстрелов артиллерии врага, если подобное случится. Но французские пушки стремились бить по ракетчикам, и я с горестью отметил, что два расчёта были уничтожены. Четыре человека уже можно писать в потери. Что ж… Быть воином — жить вечно!

Французы откатывались, даже не подбирая своих раненых, стараясь сохранять боевые порядки в виде каре. Я понимал, что именно хочет сделать мой оппонент, который никак не желал выкидывать «белый флаг». Он затеял перегруппировку и хотел пополнить из резерва свои части, понёсшие потери.

Подошла ближе и наша конница, калмыки стали расстреливать из луков республиканцев. И пусть не все стрелы долетали до скопления врага, находящегося в шагах шестистах или чуть меньше, но были и умельцы или же владельцы отличных луков, которые добивали до неприятеля.

Мои стрелки, подкравшись к левофланговой вражеской артиллерии, начали отстреливать пушечную прислугу, и пушки на этом участке вмиг замолчали. Плотность огня стрелков, как и меткость, были таковыми, что никто из французских артиллеристов не мог и головы поднять. И тогда я решился на ещё один финт.

— Артиллеристов ко мне! — приказал я.

В таких условиях, когда вражеские пушкари не могли стрелять, а охранения у них было хлипким, я принял решение броском захватить орудия на левом фланге, которые заставили замолчать мои стрелки. Это нужно сделать, пока противник не понял, что именно происходит, и не направил к своим артиллеристам ещё больше поддержки пехоты. А после оттуда очень удобно было бы ударить по оставшейся французской пехоте. Французской картечью по французской плоти.

Несколько завязла в бою моя кавалерия. Вернее сказать, оказалась слишком близко, и французы неожиданно и для меня сделали рывок вперёд на конницу, при этом чуть ли не бежали и почти сохранили свои каре. Отчаянная атака, которая, наверное, была вызвана раздражением командующего-республиканца, который уже мог грызть от бессилия ногти.

Казаки с персами, не ожидая такой вот прыти и, вообще, казалось, самоубийственной атаки, не сразу сориентировались, чтобы организовать отпор. Вскоре моя кавалерия чуть откатилась назад, но продолжала пробовать обстреливать французов из луков с дистанции.

Вражеские пушки на правом фланге молчали. Так вышло, что у них целей и не было, а бить по русской кавалерии они могли только ядрами и с опаской попасть в своих. Да, и от ракет именно правый фланг неприятеля пострадал более левого.

Через полчаса на левом фланге показался стяг нашего сводного отряда. Они взяли позиции и захватили более двадцати орудий неприятеля. Жаль, что у меня расчётов только на семь пушек, и то это воины, которые, вообще не являясь артиллеристами, просто знали, как управлять орудиями. Вот они туда и побежали, чтобы попрактиковаться ещё и с французскими пушками.

— Бах! Бах! Бах! — загрохотали французские же орудия, бившие своих же уже бывших хозяев.

Одновременно я приказал начать наступление по всему фронту, лишь сторониться правого фланга, куда была направлена часть стрелков, чтобы повторить то, что было сделано на левом крыле сражения, или не позволить французским артиллеристам вольготно заряжать орудия и стрелять из них.

Натиск! Напор! С криком «Ура» вперёд в штыковую пошли егеря. Всё же я поэт… Егеря били по центральному французскому каре, а кавалерия держала в напряжении правое каре. Левое же построение распалось. Именно туда прямой наводкой била теперь уже русская, моя, артиллерия.

Де Дье Сульта ввёл в бой свой последний резерв, батальон пехоты. И случилась та самая штыковая мясорубка. Вот только у французов не было тут шансов. Мои стрелки… Они не лезли в пекло рукопашной, но отстреливали французов десятками, переводя свой список уничтоженного врага уже на сотни.

И в этот момент в гущу схватки не вошли, а именно врубились калмыки, рядом персы, не отставали и казаки. Начинался разгром, уже не смерть в бою, а казнь французов. Многие республиканцы поспешили бросить оружие и показать поднятыми вверх руками, что они сдаются. Не так чтобы и часто воины моего отряда замечали, что враг готов к плену. В пылу сражения лучше рубануть противника, чтобы он не ударил в спину, чем разбираться, кто тут сдаётся, а кто и хитрость военную применяет.

Французы побежали. Все, и те артиллеристы, что были на правом фланге, не зевали, покидали свои орудия, даже не удосужившись забить их. Да и кто бы им дал это сделать, если все пушки были уже в прицелах стрелков.

Через минут двадцать мы, преодолевая один заслон за другим, которые выставлялись противником для замедления преследования, услышали взрывы, а после и частую стрельбу. В бой вступил Контаков со своим отрядом. Николя Жан де Дье Сульт, раненный в ногу, выбросил белый флаг и приказал своим солдатам сложить оружие. Сражение было выиграно. Моё третье сражение.

И пусть в этот раз наши потери составили девяносто три убитыми и более ста ранеными, это всё равно была для меня большая победа, после которой я окончательно понял, что всё, что делалось до этого, все эти выдумки с фургонами или ракетами — всё не зря.

— Фрол Филиппович, — обратился я Чернушкину, когда его срочно позвали ко мне. — Не спрашиваю тебя, как, но мне нужна связь с Суворовым и разведка. Тут до Удины вёрст двадцать-двадцать пять. Наше сражение должны были слышать. Вот и нужно знать, кого пришлют сюда и пришлют ли вовсе. Действуй.

Глава 11

Северо-западнее города Удине

16 мая 1798 года

(интерлюдия)

Александр Васильевич Суворов мог бы нервничать, ведь сейчас он должен был опровергнуть бытующее в Европе мнение, что русские успешно воюют только с турками и с бунтовщиками. От его действий зависят престиж, честь России, что в понимании русского фельдмаршала намного больше, чем освобождение Северной Италии. Тем более, когда идёт политическая игра, и русского императора пытаются облапошить. Он должен заставить Европу говорить о русских с придыханием.

А ещё было не до конца понятно, чего более хотели бы в Вене: чтобы Суворов выиграл сражение против Шерера, или чтобы французы одержали вверх над русскими. Наверное, австрийский канцлер Тугут выбрал бы что-то половинчатое: чтобы русские выиграли сражение, но сделали это с таким надрывом, что не было бы в той победе славы.

Фельдмаршал мог бы нервничать, но не делал этого вовсе. Прошедшие более пятидесяти сражений позволяли заранее определять победителя. Опыт командующего и изнурительная подготовка личного состава делают своё дело и создают предпосылки побед в любом сражении. То, как учил солдат Суворов, стало уже легендой. В процессе такого обучения часто солдаты умирали. Но фельдмаршал был из тех людей, которые жертвуют десятком, чтобы дать шанс сохранить жизнь в бою тысячам.

— Ну, голубчик, — обращался Суворов к Багратиону. — Тебе начинать сию баталию. Не подведи!

У Петра Ивановича Багратиона аж в зобу дыхание спёрло, так этот эмоциональный человек, жаркий грузин, был преисполнен решимости и жажды сражения. Не самое лучшее качество для генерала, когда он стремится в бой, жаждет его, лишаясь холодного рассудка. Но сегодня Багратион получил чёткий приказ, ему с егерями выступать застрельщиками и вызывать врага на себя.

— Римскому-Корсакову сообщили о его диспозиции? — спросил Суворов.

— Так точно, Ваше Высокопревосходительство! — выкрикнул подполковник, отвечающий за связь.

— Ты чего кричишь-то так? Я старик, но глухотой не страдаю, — усмехаясь, сказал Суворов, демонстративно почесав ухо.

— Ваше Высокопревосходительство, ещё к вам нарочного прислали, не одного, троих, — уже не крича, сообщил офицер, поставленный ответственным за связь.

— От кого? Разные сообщения? Зачем троих? — спрашивал Александр Васильевич.

— От Сперанского! — сообщил офицер.

— Вот теж пострел, штось всё успел! — усмехнулся Платов, также присутствующий на Военном Совете.

Хотя никто тут не советовался, а лишь получали приказы от командующего.

— Зови! — приказал Суворов. — Послушаем, какие подвиги за этим молодцом.

Взору русских офицеров, а также австрийского фельдмаршал-лейтенанта Пауль Край фон Крайова унд Тополы, предстал казачий есаул, весь в пыли, чуть держащийся на ногах, но при этом со взглядом, полным огня. Матвей Иванович Платов, завидев знакомого есаула, даже разгладил усы, мол, смотрите, каких молодцов рожает донская земля!

Казак докладывал, а Суворов хмурился. Двойственные чувства обуревали русского фельдмаршала. С одной стороны, он был рад победам этого непонятного Сперанского, к которому относился ранее с уважением, но только в качестве государева человека. А после облачения Михаила Михайловича в мундир генерал-майора, отнёсся, как ко взявшему ношу не по себе. С другой стороны, Суворову не нравилось, что произошло нечто, чего он не контролировал, что не учитывал в своих раскладах.

То, что его оппонент французский военачальник Луи Жозеф Бартолеми Шерер отправил некий корпус своих войск в направлении Гориции, Суворов знал. Он даже посчитал, что Сперанский не станет вступать в бой с силами, которые не критично, но превосходили его сводный отряд, слишком разношёрстную компанию, чтобы быть реальной силой. Но, как получается, бригадный генерал де Дье Сульт не только разбит вдребезги, но и пленён Сперанским.

— Что ж, други мои, выходит, что обошёл нас бывший действительный статский советник, ранее не служивший в армии, — усмехнулся Суворов, стараясь ситуацию облечь в свойственную ему шутливость.

— Ваше Высокопревосходительство, но отрядом командует казачий старшина Поздеев, — воспротивился генерал Беннигсен.

Суворов не ответил ему. Он сам же и согласился направить в тот сводный отряд Поздеева, так как видел, что этот казак несколько тяготился своим назначением в армию Суворова. Это был такой жест доброй воли бывшему коменданту Черкасска, чтобы он с честью закончил свою карьеру военного и стал чиновником военной администрации.

— Вы, Леонтий Леонтьевич, как командир Сперанского, готовьте представление ему на… — Суворов задумался. — Владимира и прошение о новом звании.

В доме, где происходил Совет, повисло невысказанное возмущение. Война только началась, ещё уважаемые генералы не получили своей доли славы, признаний, как следствие, представлений на высочайшее имя о наградах, а он, Сперанский… Единственно, кто не возмущался, а даже сдержанно порадовался за друга, был наказной казачий атаман Матвей Иванович Платов, но и его сознание своим хвостом задела зависть.

— Так… — Суворов стал быстро ходить взад-вперёд. — Есть возможность послать Сперанскому три пехотных полка, ещё полк казаков и артиллеристов. Пушки, чай, у этого баловня Фортуны имеются?

Вопрос был не праздный. На самом деле, несмотря на то, что казачья разведка работала, точного расположения всех сил Шерера русское командование не знало. Данные звучали всегда со словами «вероятно, численностью до…». И проходы, чтобы прорываться на юго-восток от города Удина, где и был Сперанский, не разведывались. Суворов лишь обезопасил свои силы, выставив заслоны, чтобы французы не смогли совершить обходной манёвр незамеченными, и всё на этом. Для русского полководца в плане сражения то направление не фигурировало. Видимо, сейчас нужно и этот ресурс использовать.

— Дозволено ли мне будет ещё дополнить, Ваше Высокопревосходительство? — спросил тот самый есаул, который всё ещё стоял перед русскими генералами, уже не в силах тянуться, но ещё не настольно обессиленным, чтобы выглядеть полностью расхлябанным.

— Ну, братец, что ещё? — спросил фельдмаршал.

— Есть у меня сообщение и от адмирала Ушакова. Его могли вам доставить и иные, но, как сказал генерал-майор Сперанский Михаил Михайлович… — тут есаул замялся.

Вся усталость от быстрого и без отдыха перехода, да ещё и с заходом в Восточные Альпы, чтобы обойти французские заслоны — всё это сказалось на казаке. Вот и хотел ляпнуть, не подумавши, перед кем стоит, что это не его сводный отряд, не казачье братство, где можно иногда и завернуть смешливую фразу.

— Ну же! Что-то непривычное? — фельдмаршал улыбнулся. — Так ты не сумневайся, Суворов с казаками общение имел и такое, что девица со стыда падет.

— Сказано было, что лучше перебдеть, чем недобдеть, Ваше Высокопревосходительство, — решился есаул.

Платов фыркнул в усы, он сразу понял, что Сперанский лично давал наставления есаулу. А ещё Матвей Иванович, человек от природы неглупый и интуитивно чувствующий иных людей, без чего стать наказным атаманом сложно, осознал, что его друг, Михаил Михайлович, явно на взводе и нервничает. Такие вот фразы, по типу той, что только что произнёс есаул, Сперанский выдаёт либо во хмелю, но то редко, либо, когда волнуется и не признаёт этого. Впрочем, а кто не волнуется в бою? Как кто? Он, Платов, и не волнуется, а делает свою работу. Именно такой ответ дал себе Матвей Иванович и вновь лихо закрутил левый ус.

Между тем, есаул рассказывал о том, что Фёдор Фёдорович готов перекрыть выход венецианскому флоту и провести десантную операцию на одном из островов у Венеции. Преимущество этого города — окружённость его островами, может стать его недостатком. Ушаков сообщал, что планирует высадиться на длинном острове Лидо и, если получится, то прорваться к островам Бурано и, конечно же, Мурано. Однако, подобная операция обречена на провал, если у республиканцев будет время на подготовку контрнаступления. Втягиваться же в позиционные бои на островах Ушаков не может, несмотря на то, что его десант, как для морских операций, внушительный — более полутора тысяч пехотинцев при немалом количестве артиллерии. Прибавить более чем существенную поддержку с кораблей, и есть все шансы для успеха десанта.

Вот только Венеция обладает внушительным галерным флотом, а лавировать за островом Лидо сложно, если вообще возможно, плохо зная глубины и фарватеры. В русском флоте есть капитаны, которые не раз ходили в Венецию, но слишком много молодых офицеров, которым из-за кадрового голода приходится занимать ответственные посты, они могут не справиться. Так что только при синхронизации ударов возможно провести десант и блокаду венецианско-французского флота.

— Думается мне, что при решительной виктории при Удине, Венеции не останется ничего иного, как пасть ниц, — сказал Суворов и стал завершать собрание.

Было семь часов утра, а уже на девять назначено наступление.

Но первым бой начал Шерер. Его генералы выстроили войска не так, как это уже начинал практиковать тот же генерал Бонапарт, а устаревшей линией. Республиканская пехота пошла на сближение сразу же после невнятной артиллерийской подготовки. Ядра били с некоторым недолётом или же в сторону, так они большого ущерба готовым вступить в бой егерям не принесли, тем более, что те уже находились в рассыпном строю.

Суворов, оценив первый ход своего визави, не стал отдавать команду егерям начинать бой, а выждал, пока противник остановится, словно вызывая на бой такую же линию, и приказал чуть выдвинуть русские пушки. Картечью бить не стали, далековато было, а тянуть пушки ближе опасно. Но и ядра нанесли некоторый урон французам, заставив тех отойти на сто шагов назад, где начиналась небольшая низина.

Пока шло вот такое безнаказанное избиение французской пехоты, выстраивались уже и русские, но не линии, а колонны. И вскоре новая тактика колонн показала себя во всей красе. Одна за одной коробочки подходили к отдельным участкам французской линии и, произведя залп, устремлялись в штыковую атаку. Вместе с тем, республиканцы не успевали перестроиться под русских, а их линия стала терять чёткость.

— Скачите к Платову, пусть ударить по линии французов, но не увлекается, а заставит их стать в каре, — приказал Суворов, наблюдая за разворачивающимся сражением.

Сделал свой ход и Шерер, он выдвинул ещё одну линию, более уже подходящую под определение колонны, так как она включала в себя две полубригады и была в четыре ряда, но достаточно широка по фронту. Уже побежавшие французы из первой линии скрылись за своими сослуживцами, и штыковая атака русской пехоты стала захлёбываться, встретившись с залпированной стрельбой французских глубоких линий.

В это время на левом русском фланге в направлении правого французского начал атаку Багратион. Он шёл впереди своих егерей, выстроенных колоннами. Шли бодро, под барабанный бой, но когда расстояние до противника стало пятьсот шагов, и французская артиллерия приготовилась расстреливать обнаглевших русских из дальней картечи, егеря рассыпались по полю и стали приближаться к противнику, казалось, хаотично, периодически производя выстрелы из штуцеров, не используя пока гладкоствольные фузеи, которые также были у егерей, потому как штуцеров не хватало.

Пушки Шерера, стоявшие на его правом фланге, оказывались под угрозой захвата русскими егерями. И в этой ситуации французы ничего не придумали лучше, чем ударить своей фланговой кавалерией по рассыпавшимся егерям. И всё бы ничего, для республиканцев, конечно, даже полк кирасир смял бы два егерских русских полка, которые ну никак не успели бы перестроиться в каре, но атака Багратиона и была тем фактором, который должен был вызвать противника действовать быстро и опрометчиво.

Как только кирасиры изготовились вступить в бой, три казачьих конных полка также выдвинулись вперёд. Тут бы Бартолеми Шереру отменить приказ, поберечь кирасир, но тогда русские егеря рассыпным строем могут ворваться на позиции вражеской артиллерии. Командующий-республиканец, министр военных дел решил, что нужно жертвовать кавалерией. Или же Шерер не увидел готовых к атаке казаков.

Для неприятеля не всегда понятно, когда такие иррегулярные войска, как казаки, готовы вступить в бой. Стоят себе толпой, почти и не показывают начало построения. Так что, когда кирасиры стали набирать скорость для удара по егерям, когда часть русских штуцерников уже успела перезарядиться, даже не предполагая выстраиваться в каре, вот тогда и ударили казаки.

Казачья лава устремлялась на французов, которые уже увидели новую угрозу и даже позабыли о егерях, стремясь развернуть коней в две линии теперь уже по фронту относительно казаков. Если преимущество в динамике разгона окажется у русских иррегуляров, то резко уменьшится сила удара французских кирасир.

А в это время Суворов, понимая, что сейчас происходит, направил на помощь Багратиону ещё четыре пехотных полка. Французы спешно выстраивались в линию перед своими пушками на своём правом, или русском левом, фланге, чтобы противостоять возможной атаке егерей. Тем самым Шерер затруднял работу своей артиллерии, которая теперь могла более противникам навредить союзникам.

Французские кирасиры оказались неслабым противником, и казаки понесли потери, но и республиканские элитные кавалеристы почти перестали существовать. Всё же количество, да и качество, взяли вверх. Не так чтобы и уступали казаки, может, только не у каждого была такая отличная лошадь, как у кирасир. Но после этого боя, весьма вероятно, что некоторые казачьи станицы увидят копыта трофейных коней.

Русские пехотинцы спешно, колоннами подошли к месту затухающей конной схватки и, практически на ходу произведя выстрелы, пошли в атаку на французские пушки. В это время егеря, насколько у них получалось, отстреливали прислугу, затрудняя французам перезарядку орудий. Но не все вражеские пушки замолчали, и некоторые смогли взять свою жатву.

На французских брустверах разгорался бескомпромиссный штыковой бой. Артиллеристы побежали, но пошли в контратаку французские линейные пехотинцы. Русских солдат долго и изнурительно учили штыковому бою, и они несколько брали верх. Между тем, позабыв про центр и свой правый фланг, Шерер бросал в топку сражения всё новых и новых пехотинцев, ввязываясь в штыковой бой. Видя, что французам удаётся несколько оттеснить русских, и уже две, нет, четыре батареи республиканцы отбили, Пётр Багратион поднял в штыковую атаку егерей.

Вместе с тем, на русском правом фланге пошли в атаку на республиканцев австрийские полки. Их задачей было оттягивать на себя французские силы, потому там было, скорее, не сражение, а маневрирование на поле с редкими перестрелками. Хотя французы концентрировали силы на этом участке.

Важные события развернулись по центру. Вот тут французы применили инновационную тактику. Республиканцы выстроили линию, ту самую, которую русские уже разгромили на левом фланге. Но теперь в линии стояла только одна полубригада, в то время как ещё две маневрировали колоннами сзади линии. Это позволяло французам не опасаться удара русскими колоннами в одну точку линии, сокрушая её и внося сумятицу.

Леонтий Леонтьевич Беннигсен противостоял по центру бригадному генералу Антуану Гийому Рампону, военачальнику, который успел уже приобрести опыт сражений под командованием Наполеона Бонапарта. Коса нарвалась на камень, и Беннигсен выполнял поставленную Суворовым задачу — сдерживал центр, не ведя активных наступательных действий. Но и оборона была сложным делом. Французы рвались по центру и в этот раз делали это очень профессионально.

Александр Васильевич Суворов всё это видел, но реагировал только половинчатыми решениями, сдерживая порыв начинать вводить резервы. Он ждал, когда в сражение втянется как можно больше французских сил, и тогда должен был ударить Римский-Корсаков. Александр Михайлович со своим корпусом располагался почти в тылу французов, восточнее реки Тальяменто в семи верстах от войск Шерера, и двигался к месту сражения.

*…………*……….*

Началось. Большое сражение при Удине, которое должно решить исход, возможно, и всего северо-итальянского противостояния, разгоралось, о чём свидетельствовали многие звуки, доносившиеся и до меня.

Приказ был получен, прямой от Суворова, потому я ждал. Мне предписывалось дразнить противника не раньше, чем через сорок минут после начала сражения. Задача: демонстрировать силы сильно большие, чем я располагаю, дабы неприятелю пришлось направлять на меня свои значительные силы. И было бы всё отлично, если бы не задерживались подкрепления. Три пехотных полка — это отлично, но только когда они уже пришли, а не находятся в пяти верстах восточнее. Большой круг пришлось совершать пехотинцам. Они и придут уже уставшие.

В сущности, мы стояли на русском правом фланге в четырёх-пяти верстах от него, и нас оделяли от союзников-австрийцев, действующих там, холмы и болотистая заводь. Но через эти преграды можно прорваться, если там проход, и мы это сделаем.

— Выступаем! — скомандовал я.

Четырёхтысячная конница и посаженные на телеги егеря и стрелки начали движение. Вдали показались пехотные полки, и я оставил людей, чтобы им сообщили о диспозиции. До начала работы пехотинцев ещё было чем заняться. Нам предстояло прорвать выставленный французами заслон, после выйти на оперативный простор и начать, надеюсь, сеять панику среди французов.

*…………*…………*

(Интерлюдия)

Бартолеми Шерер наблюдал за разгоравшимся боем. Дивизионный генерал уже примерял на себя роль первого маршала революционной Франции. А что? Должны же его наградить по заслугам, что выстоял в сражении с хвалёным русским стариком!

Критический момент, когда русским удалось ворваться на правый французский фланг и захватить артиллерию, был преодолён. В кровавой схватке, пусть ценой больших потерь и введением резервов, этот прорыв русских был нивелирован. Правда, когда русские убегали, они успели забить почти все пушки, и теперь там нет артиллерии… Может, они и не убегали тогда, раз хватило времени законопатить орудия?

Это было не важно, как, впрочем, не столь существенным можно считать, что в преследовании русских почти полностью полегли два гусарских полка, которых суворовские солдаты вывели прямо на русские пушки. Нет, всё это лишнее. Важнее то, что правый фланг отбит, а по центру русские так и не продвинулись. Напротив, генерал Рампон продавливает центр, который спасает только наличие у русских на этом участке большого количества артиллерии.

Теперь Шерер решил устремить свой взор налево, где под натиском французской линейной пехоты и кирасир откатывались австрийцы. Вот тут нужно дожимать. Правда, было мало места для манёвра, там заболоченность и холмы, но, обрушив русский фланг, доверенный австрийцам, можно выйти на оперативный простор и ударить по центру уже с фланга смыкающимся ударом с Рампоном.

Всё сложилось в голове у Шерера, который только ожидал, когда русские введут свои резервы и направят их для второй попытки прорыва со стороны русского левого фланга, получается, по французскому правому. И всё, там русские завязнут, а он, истинный генерал французской революции, всеми силами ударит по австрийцам. Странно, но именно они оказались слабым местом в союзной армии.

— Гражданин командующий! — прервал размышления Шерера один из офицеров его штаба.

— Что? — небрежно спросил Луи Жозеф Бартолеми.