Яд минувшего

– Как скажешь. – Руки разжимаются, тепло остается. Как хорошо, что она дошла, что она здесь. – Ты опять стала гоганни, почему?

– Недостойная расскажет все… все, что не скажет достославный из достославных.

Три черных окна и между ними картины. Первородные в алом укрощают коней, на стенах спит и видит битвы оружие. Внуки Кабиоховы гордятся чужими смертями и не узнают свою.

– Дювье, – так зовут усталого воина, она запомнит. – Эжен останется у нас. Не надо его беспокоить и не надо о нем рассказывать.

– Не будем, Монсеньор. – Названный Дювье улыбнулся. Он был готов умереть, чтобы первородный жил. – Господин Эжен ужинать будут?

– Сейчас узнаем. – Какой тревожный взгляд, а голос спокойный, как летние облака. – Ты голоден?

– Да! – она ответила прежде, чем подумала. Она была голодна и хотела спать, сердце ее болело, и она помнила все. Черных зверей, тянущих когтистые лапы из мертвой ары, неподвижное мертвое лицо, охапку золотых роз на полу, звезды над Сакаци и улыбку любимого.

3

Енниоль постарел и похудел. Без желтых одежд и бороды он казался то ли удалившимся от дел лекарем, то ли книжником, только глаза смотрели жестко и мудро, но врачи часто так смотрят. Робер передвинул кресла к камину и запер дверь. Не от врагов и не от слуг, от себя.

– Прошу достославного, – он будет говорить о делах, он должен говорить о делах! – то есть пусть достославный Енниоль сядет.

– Блистательный может называть сына моего отца Жеромом из Рафиано, лекарем и астрологом. Чем меньше наши беседы напомнят об оставленном в Агарисе, тем лучше для нас и хуже для подслушивающих и подглядывающих.

– Хорошо, – согласился Иноходец. – Я должен говорить «вы» и называть по имени, то есть по новому имени?

– Так лучше, – подтвердил Енниоль. – Правнуки Кабиоховы не вступают в земли внуков Его. Те, кто не любит меня, узнав о деле моем и о том, что надевал я подрубленные одежды и брил лицо, встанут между мной и народом моим. Сыну отца моего не так долго осталось глотать пыль дорог, и не страшна мне хула неразумных, но навис камень над домом нашим, и не время искать покоя.

– Достославный Жер…

– Нет достославных в пределах вотчины внуков Его. – Слова были резкими, а глаза усталыми. Как же они все устали!

– Простите… Господин Жером, хотите вина или плохого шадди?

– Зачем отказываться от того, что предложено? – Черно-седая бровь поползла вверх. – Вино – не пища, оно обостряет ум и располагает к откровенности. Жером из Рафиано с радостью примет чашу из рук герцога Эпинэ.

Енниоль продолжает верить. Трое у оврага тоже верили. И старший, с родимым пятном, так и не назвавший своего имени, и мальчишка с глазами Мэллит, и сама Мэллит… Лэйе Астрапэ, ну зачем она здесь?!

– Послушайте, Енниоль, – рука сама легла на браслет, – я должен сказать… Должен признаться… Мы убили ваших гонцов.

– О чем говорит сын твоего отца? – Енниоль, диво дивное, казался растерянным. – Слово мое слишком тайно, чтоб вложить его в чужие уста. Не было посланных к твоему порогу до этого часа.

Говорит правду? Лжет? Все знает и хочет спасти свою жизнь? Но тогда зачем он пришел к убийце? Зачем привел Мэллит?!

– Блистательный начал говорить, – Енниоль больше не пытался быть Жеромом из Рафиано. – Выпавший каштан нельзя вернуть в кожуру. Сын моего отца ждет правды, и пусть она режет как нож и жжет как огонь.

Пусть жжет и режет, и гори все закатным пламенем! Мэллит и впрямь Залог, залог правды, но что разбередило ее рану? Клятва Ракана или болезнь Эпинэ? Ара связала двоих мерзавцев и гоганскую девочку, впутав ее в самую подлую из земных игр.

– Блистательный сожалеет о сказанном?

О сделанном сожалеет, о сказанном – нет. Робер прикрыл глаза, собираясь с мыслями, Енниоль ждал.

Если бы не правнуки Кабиоховы, они бы с Альдо до сих пор сидели в Агарисе или плыли неведомыми морями. Выходит, во всем виноваты гоганы? Если Альдо не повезет, он так и скажет. За спиной зашуршало – его крысейшество. Эпинэ немедленно подхватил вновь обретенное сокровище. Смешно, но, чувствуя под ладонью живое тепло, говорить было легче.

– В Лэ к Альдо пришел один человек. Он сказал, что вы купили армию Симона Люра и гарнизоны на пути к столице, и потребовал Гальтару.

– Половина сказанного – правда, – желтоватые пальцы потянулись к несуществующей бороде, – половина отмечена ложью. На кого походил говоривший с Первородным? Чьи имена называл?

– В Эпинэ его знали как мэтра Вукрэ из Сабве, он торговал шерстью. Лет пятьдесят, темно-рыжий…

– Я знаю, кто это, – глаза достославного холодно блеснули. – Он носил имя Финахиоль, и смерть его выросла из его же предательства. Сын твоего отца стал рукой Кабиоховой, что убирает из корзины гнилые плоды и бросает на дорогу.

– Финахиоля убил не я. – Пусть мэтр Вукрэ и пытался обокрасть своих, дело не в нем, а в том, что натворили они с сюзереном! – С Вукрэ вышло случайно. Альдо его толкнул, он упал и разбил голову о камень. Мы не знали, что делать… Убийство посла означает войну, а Симон Люра служил вам. Мы не хотели, чтоб он узнал. С Вукрэ были слуги, мы… я заманил их в лес и велел убить.

– Носил ли один из мертвых отметину на лице? – Рука Енниоля коснулись щеки. – Вот здесь.

– Да, – твердо ответил Робер. – Его убил я, а перед этим спросил имя. Он не ответил.

– Его имя было Варимиоль, – лицо достославного совсем окаменело, – четвертый из сыновей моего отца. Ему доверили то, что не следовало доверять, он же сделал то, чего не должен был делать. Финахиоль не более чем мул, везущий на спине кувшины с горючим маслом, Варимиоль был погонщиком.

Блистательный снял с моей совести черный камень и возложил на душу светлый. Сын моего отца оплачет брата своего и возблагодарит Кабиоха за то, что не случилось непоправимого. Где остались пришедшие за чужим?

– В овраге, – пробормотал Иноходец, – на краю леса Святой Мартины. Это в старой Эпинэ… Там все… Люди и мулы.

– Так заповедовано, – возвысил голос гоган, – требующий с должника уплаты раньше срока да не обретет места в родовой усыпальнице, а обманом вымогающий чужой долг да ляжет вместе с вьючными животными в неприятном месте. Варимиоль был послан расчистить путь Первородных, но не требовать уплаты.

Так было еще хуже. Неизмеримо хуже, потому что гоганы играли честно, а их обманывали. С самого начала, с того самого разговора в Агарисе, когда сюзерен решил столкнуть достославных с «истинниками» и не платить никому.

– Теперь совесть блистательного спокойна, – Енниоль отвернулся к столу, – и мы можем поднять чаши за встречу и поговорить о главном.

Спокойна?! Понять, что убийство было бессмыслицей, что хватило бы слова «нет», и мальчишка с золотыми глазами остался бы жив? Как же проще жить, не думая, а веря. Для Енниоля убийство соплеменников – воля Кабиохова, возмездие за отступничество, только подлеца подлецом делают не чужие подлости, а свои.

– Вы не понимаете, – с отчаяньем произнес Робер, – вы ничего не понимаете. Альдо не станет исполнять клятву, он не собирался этого делать. Никогда не собирался!

Глава 6. Талиг. Дорак Талигойя. Ракана (б. Оллария). 400 год К. С. 10-й день Зимних Скал

1

Первый нож вошел в дерево в паре ладоней от клинков Шеманталя, второй просвистел мимо ствола и свалился на подмерзшую землю. Котик с радостным лаем кинулся следом и притащил опозорившемуся хозяину его собственность, Марсель потрепал пса по внушительному загривку, велел лечь, чихнул и швырнул в несчастное дерево очередную пару. Правый клинок угодил куда надо, левый, к вящей радости волкодава, снова шлепнулся в кусты.

– Не бывать мне Леворуким, – признался виконт, разглядывая истыканную липу.

Варастийская наука была сложной и при этом увлекательной, а делать все равно было нечего. «Полномочный представитель Фомы», везший ответ на лестное и щедрое предложение тараканьего величества, «доберется» до здешних мест в лучшем случае через неделю. Ответ от родителя мог бы прийти уже позавчера, но папенька с помощью не торопился, книг в «Крылатом баране» отродясь не водилось, а миловидную подавальщицу звали Лиза, и это, мало того, что было ужасно само по себе, напоминало о безобразном просчете. Нет, Лиза исключалась.

От безделья виконт обучал ржущих адуанов изящным манерам и терзал старую липу, благо та молчала, а по вечерам писал в Фельп. Утром письма отправлялись в печку, а виконт в обществе Котика и адуанов – в придорожную рощу, махать клинком и метать ножи. Толстеть по здравом размышлении наследник Валмонов раздумал: Альдо, будь он хоть трижды Раканом, весной сгинет, а от воцарившегося пуза так просто не избавишься.

– Капитан! – завопили сзади. – До вас приехали! Спрашивают!

Котик гавкнул и завилял обрубком хвоста, Марсель оглянулся. На тропинке стоял адуан и размахивал руками что твоя мельница.

– Кто приехал? – Виконт взял из собачьей пасти нож. – Откуда?

– Из Валмона, – сообщил варастиец, – важные такие, большие, сами не ходют. В вашей спальне расположились, заказали обед. Вас требуют!

– Так я и дам себя съесть, – возмутился Марсель, хватая Котика за ошейник. Пес еще не знал, что за знакомство ему предстояло. Папенька. Собственной персоной. Получил письмо и приехал наставлять.

– Если он привез астры, – объявил Марсель адуану и собаке, – я скормлю их корове.

Варастиец открыл рот и чихнул, пес радостно гавкнул. Еще бы, Котиков родитель интереса к многочисленному потомству не выказывал. Валме пригладил забывшие о щипцах патлы и поправил шейный платок. Встречу с неизбежностью оттягивать глупо: неизбежность нужно побыстрее проглотить и зажевать чем-нибудь соленым.

– Вина ему подали? – осведомился виконт, прикидывая, брать собачку с собой или оставить на улице.

– Они с собой привезли, – благоговейно произнес вояка, – и вино, и пулярков, и голубей в ящиках. И еще сыр в бочонке.

Точно папенька. Когда же старый греховодник последний раз выбирался из дому? Воистину грядет что-то жуткое. Марсель сунул Котика адуану:

– Придержи, а то как бы чувств не лишился.

– Сударь? – не понял варастиец, но ошейник ухватил. – Как это?

– От благоговения, – пояснил Марсель, взлетая по лестнице сквозь ширящийся аромат мускатного ореха и майорана. Надо полагать, повар уже приступил к пуляркам.

– Вас ждут, – объявил батюшкин камердинер, распахивая дверь.

– Представьте себе, Дави, – шепнул на ходу Валме, – я так и предполагал.

Папенька возвышался за столом многозначительной горой. По правую руку графа лежал носовой платок размером с небольшую скатерть, к креслу была прислонена до боли знакомая трость с рукоятью в виде головы гончей. Внутри трости находился клинок, о чем знали лишь избранные и покойные.

– Я получил перехваченного вами кобеля, – возвестил родитель, – и остался им недоволен. Неудачная порода, мерзкая стать, отвратительное воспитание и дурные привычки. Вы были совершенно правы, отсылать подобное животное великому герцогу Ургота – верх неприличия.

– Счастлив вашим одобрением, – почтительно произнес Марсель, становясь на колени и целуя похожую на подушку для булавок руку, – и еще более счастлив видеть вас. Вы оставили собаку при себе?

– Я отослал ее на север, – сообщил граф, – бергеры неплохо управляются с самыми капризными псами. Встаньте, пройдите к порогу и повернитесь.

– Охотно, батюшка, – откликнулся почтительный сын, маршируя к двери, сквозь которую, предвещая грядущий обед, текла майорановая струя. Папенька обожал майоран и мускатный орех, маменька, как и все Фарнэби, предпочитала кориандр, а сын пристрастился к чесноку.

– Странное зрелище, – задумчиво протянул граф, разглядывая сына и наследника, – если бы не портрет Готье Шапри, можно было бы прийти к выводу, что ваша матушка не была столь добродетельна, как мне казалось. Несчастный Ив! Всю жизнь скрывать животы и на старости лет оказаться перед необходимостью противоположного.

– Вы привезли Ива? – не поверил своим ушам Марсель. – А кто же будет шить вам?

– Снимите камзол, – выпятил губу граф, – и повернитесь еще раз. Медленней.

– Буду счастлив, – провозгласил Марсель, вскидывая руки, словно кэналлийский танцор. «Эве рэ гуэрдэ сона эдэрьенте»… Какой дурью они тут маются! – Батюшка, у вас есть новости из Олларии?

– Вы нетерпеливы, сын мой, – огромное тело укоризненно колыхнулось, – крайне нетерпеливы. Я недоволен.

– Нетерпелив, – согласился Марсель. – Вы бы тоже стали нетерпеливы, окажись в Багерлее не Ворон, а хотя бы Рафиано.

– Я не могу ваше утверждение опровергнуть, – покачал головой граф, – как и подтвердить, поскольку экстерриор покинул столицу и находится вне опасности, но терпение следует воспитывать. Я расскажу вам про Олларию, но сперва извольте выслушать про Хексберг.

2

Катари, его любовь и его королева! Сейчас она выйдет… Вот из этой самой бледно-розовой двери.

– Не знаю, Дикон, – сюзерен задумчиво перебирал геральдическую цепь, в последнее время это стало у него привычкой, – право не знаю, стоит ли брать тебя с собой… Катарина Оллар странная женщина, очень странная.

– Она не странная, – тихо сказал Ричард, – она святая.

– Весьма вероятно, – подмигнул Альдо, – но, согласись, святость в наши дни выглядит странно. Я мог освободить ее и засыпать драгоценностями, а она не хочет. Вернее, хочет, но сама себе не позволяет. Вбила в головку, что не может оставить мужа, пока он в Багерлее, а куда прикажете его девать? Ворон связал нам руки, хотя это и к лучшему.

– К лучшему? – не поверил собственным ушам Ричард.

– Именно. Алва должен умереть раньше Оллара, иначе по милости Эрнани Трусливого мы получим новую династию. Ладно, Дикон, иди, уговаривать даму признаться в супружеской неверности проще наедине.

– Катарину принуждали!

– Разумеется, – не понял сюзерен, – а что это ты так разволновался?

– Госпожа Оллар счастлива видеть его величество, – объявила необъятных размеров дама в кремовом платье. Хорошо, не та белобрысая дуэнья, что промывала ему щеку. Против самой женщины Дикон ничего не имел, но любое напоминание о выходке Айрис было невыносимо.

– Ваше величество, герцог Окделл. – Катари замерла в дверном проеме, испуганно косясь на государя. Голубые глаза королевы стали еще больше, осунувшееся личико было снеговым. – Что-то случилось?

– О, ничего, уверяю вас. – Сюзерен подвел женщину к креслу. Это была обычная вежливость, не более того, но сердце Дикона бешено застучало. – Умоляю, садитесь.

– Благодарю, – попыталась улыбнуться Катарина. – Прошу меня простить, я видела дурной сон… И потом не могла уснуть.

– Это вы нас простите, – возразил Альдо, поднося к губам фарфоровые пальчики. Как же ей идет черный, даже больше, чем голубой! Для олларианцев черный – знак траура, для Окделлов – один из фамильных цветов. Его можно носить и в счастье.

– Вам вернули все пропавшие драгоценности? – Сюзерен все знал и так, но сложный разговор начинают издалека.

– Да, ваше величество, – тихо произнесла королева, – почти все. Я сожалею лишь об одном камне. Алая ройя как нельзя лучше пошла бы молодой герцогине Эпинэ.

– Не сожалейте, – улыбнулся сюзерен, – у невесты Повелителя Молний и сестры Повелителя Скал недостатка в драгоценностях не будет. Клянусь вам.

– Я не сомневаюсь в щедрости вашего величества, – руки Катари комкали кружевной платок, а Ричарду виделись лето и ветка акации, – но Айри дорога мне. Я хочу сделать ей подарок, чтобы она… помнила о нашей дружбе.

– Окделлы не забывают друзей. – Альдо подмигнул Дикону. – Не правда ли, герцог?

– Да! – выкрикнул Ричард и понял, что кричать не следовало. – Разумеется, ваше величество.

– Я многим обязана вашей сестре, Ричард. – Белое кружево в белых пальцах, и ни одного кольца. – Самое главное, я обязана ей верой в верность. Айри меня научила очень многому. Мне очень грустно, что вы в ссоре, но вашему отцу было бы еще больнее.

Если бы они были наедине, юноша нашел бы, что ответить, но сюзерен только начал разговор, и он был прав, до времени оставив ройю у себя – Айрис такого подарка не заслуживала!

– Никакой ссоры нет, – решительно объявил король, – все давным-давно забыто, так ведь?

– Конечно, – выдавил из себя Дикон, – я больше не сержусь на Айрис.

– Я попрошу вашу сестру ответить тем же, – наклонила голову Катарина, – нас слишком мало для ненависти.

– Вы правы, сударыня, – голос Альдо напряженно зазвенел, – нас мало, и я прошу вас оказать нам одну услугу… Не скрою, мы очень на вас рассчитываем.