Помоги проекту - поделись книгой:
– Конечно, по долгу службы и зову сердца я все Поволжье объездил вдоль и поперек. А как у вас с имущественным цензом?
– Имущество кандидата в депутаты Керенского заключается в доме, купленном за двести рублей, оцененном городом Вольском в четыреста и приносящем дохода в двенадцать… Так что все в порядке, Александр Дмитриевич, не подкопаетесь, закон чтим неукоснительно.
– Да, это вы умеете.
Дело в том, что для выборов в Думу власти империи придумали целый ряд ограничений, в частности, имущественный ценз и деление избирателей и избираемых по куриям: волостным, землевладельческим, рабочим, первой и второй городским. Сложная многоступенчатая система позволяла регулировать численность и состав электората, а также избавляться от некоторых неугодных кандидатов и партий.
Так, Керенский был близок к эсерам или социалистам-революционерам. И хотя они уже по собственной инициативе бойкотировали выборы в первую, третью и нынешнюю, четвертую, Думы, будучи профессиональным законником, окончившим юрфак Санкт-Петербургского университета, Александр Федорович все же нашел для себя лазейку. Для чего заручился поддержкой более респектабельной, на взгляд власти, Трудовой группы, вошел во вторую городскую курию, а политические единомышленники в складчину купили ему в Вольске дом нужного размера и достатка. Кроме прочего, уездный город располагался недалеко от его малой родины и в то время считался «радикальным». Ну а будучи политическим адвокатом, регулярно защищавшим в суде радикалов и революционеров, Керенский мог рассчитывать на значительную поддержку именно в этом месте…
Стоит также заметить, что, несмотря на все ухищрения властей предержащих, Государственная Дума представляла собой едва ли не главный оплот оппозиции правительству и непосредственно монаршей семье. По состоянию на конец 1912 года это выражалось не так сильно, но за несколько лет до того, равно как и через несколько лет после, подобное противоборство можно было наблюдать во всей красе.
Монарх и его верные приверженцы, как могли, пытались погасить этот огонек фронды. Первую Думу, получившую название «Булыгинской» по фамилии тогдашнего министра внутренних дел и нынешнего руководителя подготовки Романовских торжеств, так и не выбрали. А ограничения для тех, кто мог принять участие в голосовании, тогда были самыми жесткими, а роль парламента сводилась даже не к законодательной, а к законосовещательной, то бишь к нему даже официально особо можно было не прислушиваться.
Потом последовал манифест Николая Второго от 17 октября 1905 года. Парламенту придали именно законодательные функции и смягчили избирательные правила. Но даже в таком виде Государственная Дума первого созыва продержалась всего два месяца.
Немногим дольше проработала следующая – три месяца с небольшим. За это время правительство внесло под три сотни законопроектов. Но депутаты одобрили меньше 10 процентов из них. И вскоре были распущены по домам. А самым ярким событием в их работе, пожалуй, стало обрушение потолка в Таврическом дворце, где они и заседали. В одном из дореволюционных журналов об этом говорилось так: «Едва окреп наш левый блок, как в Думе рухнул потолок!» Невероятной живучестью отличался лишь парламент третьего созыва. Он проработал весь отведенный ему срок – с 1907-го по 1912-й.
И вот теперь избрали четвертый состав. В нем доминировали октябристы, среди которых был и Протопопов. Тогда как Керенский представлял скромную Трудовую группу. В первой Думе она насчитывала больше сотни членов и была второй по численности, во второй количество упало до 71 депутата, в третьей скатились аж до 14 представителей, а в четвертой – и вовсе до 10.
На данном этапе истории трудовикам требовался новый импульс, новые яркие лидеры и медийные персонажи. Потому неудивительно, что среди них оказался успешный адвокат и пламенный оратор Керенский. Ведь не далее как в 1912 году он прославился несколькими особенно громкими победами на судебном фронте.
Сначала это был суд над армянской интеллигенцией, представляющей партию «Дашнакцутюн». Жителей Кавказа обвиняли в спонсировании революционеров. Расследование шло несколько лет, но когда дошло до самого процесса, обвинение развалилось. Керенскому удалось доказать, что большая часть свидетелей дали ложные показания. И в результате 95 из 145 обвиняемых оправдали.
А уже совсем скоро, в апреле 1912 года, произошли печально известные Ленские события. В Сибири устроили забастовку работники золотых приисков. Повод действительно был – работягам доставили некачественную партию еды. Но вместо удовлетворения простых и понятных житейских запросов благодаря большому количеству политических ссыльных в регионе аппетиты недовольных людей резко возросли. Они стали предъявлять руководству «Ленского золотопромышленного товарищества» все новые претензии и попросту отказались выходить на работу, пока их требования не удовлетворят.
На переговоры с бастующими был отряжен представитель иркутского губернатора. Но в какой-то момент диалог застопорился, появились солдаты и расстреляли многотысячную толпу. По разным оценкам, погибло от 150 до 270 человек. И примерно столько же было ранено.
Многим тогда припомнилось «Кровавое воскресение» 1905 года, фактически запустившее первую русскую революцию. Поэтому центральные власти очень испугались и разрешили послать на место событий не только официальную, сенатскую комиссию во главе с бывшим министром юстиции и действительным тайным советником Манухиным, но и неофициальную – от адвокатской общественности Петербурга и Москвы – под руководством 30-летнего Керенского.
Ну а Александр Федорович прекрасно понимал, что это повод не только посочувствовать семьям убитых, но и великолепная возможность лишний раз напомнить о себе и сделать следующий шаг в карьере – к примеру, пойти в политику, о чем он размышлял уже минимум пару лет до этого.
Так, в общем, и получилось. Во время расследования Ленских событий официальная сенатская комиссия была скована бюрократическими процедурами и почти не делилась с общественностью своими выводами. Зато группа Керенского ни в чем себе не отказывала. А ее председатель каждый день слал в Москву или Петербург собственные комментарии на самую злободневную тему. Посему почти весь 1912 год фамилия и благообразное лицо нашего героя не сходили с газетных полос, а на удачно совпавших с этим выборах в Государственную Думу ему оставалось лишь не совершить какой-нибудь роковой ошибки, чтобы его не избрали.
И даже выбор фракции, объединившей всего 10 адептов, лишь на первый взгляд можно было принять за ошибку. Да, трудовиков было немного. Но несмотря на малочисленность, все же целая фракция!
Где пока что неопытный в вопросах большой политики Александр Федорович мог легко стать лидером. Он начал проявлять инициативу на первом же заседании Думы, открывшейся 15 ноября 1912 года. И для многих новых коллег именно он представлялся «фронтменом» и «хедлайнером» трудовиков, а не формальный руководитель фракции, серый и малоизвестный депутат Дзюбинский, которого тот же Керенский сменит меньше чем через два года.
Ну а параллельно амбициозный Александр Федорович, конечно, отдавал себе отчет и в том, что с девятью коллегами вкусной каши не сваришь. Потому с самого начала поглядывал по сторонам в поисках иных политических союзников. И приняв приглашение о сверке часов от земляка Протопопова, представлявшего куда более мощную фракцию октябристов, сел в поезд, чтобы из чопорного столичного Петербурга добраться в менее политизированную, но более хлебосольную Москву.
Ресторан «Прага» любили все. Так отчего не совместить приятное с полезным? И не перетереть самые важные вопросы под видом рядовой встречи двух соседей по симбирскому землячеству. Тем более что «Прага» была разделена на два десятка кабинетов, замкнутость которых позволяла посетителям быть вполне откровенными друг с другом…
Керенский уже с полминуты помешивал ложечкой чай. А Протопопов задумчиво смотрел на земляка. Как будто только что прочел в его карих глазах все то, о чем вы прочитали выше. А возможно, уже видел того и министром юстиции, и военно-морским министром, и министром-председателем Временного правительства…
– Но мы отвлеклись, – констатировал Керенский. – Вы же пригласили меня не за этим?
– Точно так. – Протопопов инстинктивно огляделся, никого рядом не обнаружил, но все равно стал говорить чуть тише. – Заговор ширится. Нас все больше. Теперь с нами и некоторые военные…
Керенский многозначительно посмотрел на коллегу. После чего весело рассмеялся. И в момент, когда в кабинет заглянул услужливый официант, вдруг принялся громко рассказывать старый анекдот:
– Случай на интендатском процессе. Председатель суда: «Ваше последнее слово, подсудимый!» Интендант: «За то, что я присвоил миллион, мне грозит высылка из Москвы в Тобольскую губернию. Но теперь скажите мне, если я в Тобольской губернии присвою миллион, то меня сошлют обратно в Москву?»
Официант доброжелательно усмехнулся Керенскому. Будущий премьер-министр умел произвести впечатление. Известно, что, еще учась в гимназии, в письме к родителям юный Саша подписался как «будущий артист императорских театров».
Ну а в знаменитый френч военного образца, с которым фигуру Керенского будут ассоциировать десятилетия спустя, Александр Федорович впервые облачится только в 1917 году, получив в управление сначала суды и прокуратуру, а потом и всю российскую армию, в которой сам никогда не служил. Одним словом, артист…
59-летней генерал Брусилов имел довольно высокий чин и занимал относительно высокое положение в армии – был помощником начальника пограничного и очень важного для империи Варшавского военного округа. Но при этом тяготился обилием немцев в штабе ВВО, особенно на фоне сложных отношений соседствующих держав – России и Германии. И даже в частном письме написал об этом военному министру Сухомлинову.
Дошло до того, что Алексей Алексеевич выступил с инициативой собственного разжалования – до командира какого-нибудь корпуса, лишь бы в другом округе, желательно Киевском. И спустя некоторое время его действительно поставят во главе 12-го армейского корпуса на Украине. А пока, чтобы не обижать старика, Брусилова повысили до генерала от кавалерии. Чин соответствовал аж второму сверху классу Табели о рангах и предписывал окружающим обращаться к его носителю не иначе как к «вашему высокопревосходительству».
Случилось это повышение не далее как 6 декабря 1912 года. Ну а спустя всего несколько дней его высокопревосходительство уже мчало под стук колес в Первопрестольную. Алексей Алексеевич любил Москву, как и многие. А отмечать повышение решил в еще одном знаковом ресторане древней российской столицы. Помимо «Эрмитажа» и «Праги» офицеры и другие заслуженные члены общества любили покутить в «Яру», или «Яре», что на Санкт-Петербургском шоссе. Даже Пушкин бывал в этом заведении, хотя в другое время и по другому адресу, о чем оставил бессмертные строчки: «Долго ль мне в тоске голодной пост невольный соблюдать и телятиной холодной трюфли «Яра» поминать…»
Предвкушая веселую встречу с близкими и прежними однополчанами, новоиспеченный генерал от кавалерии в одиночестве сидел в купе поезда, смотрел в окно на бескрайние «белорусские степи» и раскладывал карты. Мы помним любовь Брусилова к гаданиям и оккультным практикам – общей тенденции тех лет. Ну а карты были в моде всегда. По замысловатому пасьянсу выходила «дальняя дорога» и «неожиданная встреча». Потому пожилой военный даже бровью не повел, когда в дверь купе постучали…
– Да, да, войдите, – спокойно сказал Брусилов, решив не демонстрировать командного голоса.
Дверь отворилась. На пороге стоял неизвестный. Одет не как рэкетир, но и не как представитель аристократического сословия. Серединка на половинку. Из разночинцев, в лучшем случае обедневших дворян. Генерал смерил его взглядом. А неизвестный столь же пристально осмотрел с головы до ног самого генерала. Нет, этот человек не случайно забрел именно в это купе, подумали оба.
– Представитесь? – Брусилов первым прервал паузу.
– Вряд ли моя фамилия вам скажет о чем-то, – был ответ.
Кавалерист немного напрягся, но вида не подал:
– Тогда чем могу служить?
– Мы предлагаем вам перейти на правильную сторону, – сразу взял быка за рога непрошеный гость.
Брусилов откинулся на мягкую спинку сиденья первого класса:
– Это какую же? И кто это мы?
– Вам известно, какую, – был ответ, по крайней мере, на половину вопроса.
Генерал задумался и даже усмехнулся. В его голове пронеслось сразу несколько мыслей. От того, что перед ним мог стоять немецкий шпион, до возможной встречи с пламенным революционером, который с кем-то попутал Брусилова.
– Не объяснитесь подробнее? Я как-то, знаете…
– Вот тут все. Просили передать.
Неизвестный протянул Брусилову бумажный конверт, напряженно посмотрел по сторонам коридора поезда и исчез почти так же быстро, как и материализовался за минуту до того.
Генерал принял бумагу и сразу же положил ее в самый глубокий карман. А потом подошел к дверям и высунулся наружу. По коридору шел уже официант и широко улыбался:
– Ваше высокопревосходительство, что-нибудь к чаю?
– Это можно… Вы не видели, куда зашел хм-м… неизвестный, который только что вышел из моего купе?
– Никак нет! – почти прокричал молодой официант. – Никого не видел!
– Понятно… Ну принесите, что у вас есть к чаю…
– К чаю у нас… – И официант принялся перечислять то, что уже не имело сколько-нибудь значимого отношения к нашей истории…
Уже довольно скоро Брусилов был в «Яру». Дорога до недавно модернизированного Александровского вокзала, который впоследствии назовут Белорусским, пролетела незаметно. А до Санкт-Петербургского шоссе, где располагался ресторан, любящий конные и пешие прогулки генерал дошел своими ногами. И даже быстрее, чем туда успели добраться его первые гости.
Сидя за столиком, военный задумчиво вертел в руках конверт, полученный от незнакомца в поезде. На предложение перейти на правильную сторону Алексей Алексеевич не ответил ни да, ни нет. А в посыльном примерно с равной степенью вероятности можно было заподозрить как германского шпиона, так и сотрудника охранки, как агента Службы эвакуации пропавших во времени, так и партизана…
По итогу Брусилов стал лишь чуть более подозрительным, чем раньше. Стараясь не подавать виду, просканировал окружающее пространство. И на миг даже могло показаться, что за ним следят…
Так… Где мы еще не были? Если бы кто-то оплачивал экскурсии по Москве 1912 года, возможно, отпала бы необходимость и в издании этой книги… Ну а гастрономический тур по съестным и питейным заведениям древней российской столицы был бы неполон без знаменитого «Ресторана Тестова» в Охотном ряду – еще одной визитной карточки Москвы тех лет.
Загадочный ротмистр и барон Борис Александрович Штемпель уже отпускал кучера, спешившись, не доезжая Кремля. Обедать он не планировал, по крайней мере, по нескольку раз в течение дня. И даже не по финансовым соображениям – как высокопоставленный сотрудник Охранного отделения, зарабатывал он недурственно. А по чисто физиологическим – слишком много встреч с разными персонажами. И обычно именно в таких дорогих ресторациях. Не реже, чем просиживание штанов на различных совещаниях или простаивание в коридорах, ведущих в высокие кабинеты.
У «Тестова» было, как всегда, многолюдно. А перед Штемпелем сидел человек с окладистой бородой и смутно знакомыми нам чертами. Ах да, еще у него был шрам, рассекающий левую половину лица, пусть и скрытый под большим слоем пудры. Не такая уж и тайна, но гадать не будем…
– Борис Александрович.
– Матвей Иванович…
Да-да, это был Матвей Иванович Скурихин, он же Казак, главарь одной из самых приметных и опасных банд Москвы, ныне – после нападения на Ратманова и Двуреченского – находящийся в бегах.
В один из самых популярных и респектабельных ресторанов города, буквально под стенами Кремля, атаман, разумеется, пришел со всеми возможными мерами конспирации: с упомянутой уже окладистой бородой, какую в обычной жизни не носил, в парике и неприметной кепке кошачьего меха, которую снял только сейчас. Но от Штемпеля, казалось бы, призванного его ловить, а не привечать, даже и не скрывался. Скорее наоборот, радушно улыбался и смотрел высокопоставленному визави прямо в глаза, не мигая.
– Не слишком ли людное место мы выбрали? – поинтересовался фон Штемпель.
– А мне тут даже покойнее, знаю каждого официанта и почти каждого гостя, – пояснил Казак.
– Хорошо, это ваш выбор.
– И твой тоже. – Казак загадочно улыбнулся, обнажив золотой зуб.
После чего и Штемпель несколько расслабился. Можно было предположить, что эти двое давно знакомы. И скорее всего, их связывало что-то большее, чем просто отношения того, кто ловит, с тем, кто от него бегает.
Мимо пронесли дичь, и Казак на секунду засмотрелся на еду:
– Что-то закажешь?
– Нет, спасибо, уже поел.
– Как там Двуреченский?
– Переживает немного. Потерять дом – не шутка.
– А Ратманов?
– У него все хорошо.
– Хорошо. Вы догадываетесь, зачем я вас сюда позвал. – Казак снова перешел на «вы», во многом для того, чтобы не порождать лишних вопросов у возможных случайных свидетелей этой встречи.
Барон кивнул.
– Если все и так ясно, я не буду ни от кого бегать, а мы не будем ходить вокруг да около. Что от меня требуется, чтобы разрешить ситуацию?
Штемпель откинулся на мягкую обивку стула и, выдержав паузу, произнес:
– План Б.
– План Б? – Казак даже приподнял одну бровь. Из-за чего и его шрам стал заметнее.
– Именно так.
– Он согласован со всеми?
– Это уже моя забота.
– Если я правильно понимаю, мне предлагается некая амнистия…
– …только на период Романовских торжеств, – подхватил и уточнил барон.
– А взамен…
– …все боеспособные казаки временно перейдут в ведение нашей структуры… – снова продолжил Штемпель.
– …в качестве агентов с паспортами и всем необходимым довольствием и содержанием, – на этот раз инициативу перехватил Казак.
Но Штемпель не преминул возможностью его поправить:
– Пока что безо всякого довольствия и содержания, – немного резковато сказал он. Еще уголовный будет диктовать высокопоставленному офицеру Охранного отделения, как нужно вести себя с бандитами.
Казак вытянул с подставки зубочистку и засунул в щель между золотым и обычным зубами. Его прямой взгляд не отпускал барона. Но и Штемпель не подал виду, что волнуется или хоть как-то готов изменить свое решение.
– Какие гарантии? И что будет после торжеств? – снова заговорил бандит.
– Гарантия – мое слово, – ответил барон. – А после никаких.
Казак ухмыльнулся, ему было над чем задуматься. А Штемпель оглянулся, чтобы удостовериться, что рядом нет лишних ушей, и дал еще немного вводных:
– Полиция закроет глаза на грехи твоих казаков, но только тех, чьи руки не по локоть в крови. Думай, кого присылаешь для охраны первых лиц империи.
– Это уже другой извод, и цена у него другая. Одно дело – не отсвечивать несколько месяцев под формальным прикрытием, и совсем другое – охранять царя на самом деле!
В этот момент ротмистр мог бы сказать: «Тише!» Если бы перед ним сидел какой-нибудь другой преступник. Но не Казак. Тот был слишком крупной птицей и даже по официальной линии – герой нескольких войн, награжденный Георгиевским и Владимирским крестами. С такими легче договориться, чем воевать. Не говоря уже о том, что атаман и сотрудник охранки давно друг друга знали, и неизвестно, кто в этой паре был ведущим, а кто ведомым, кто начальником, а кто подчиненным…
Но барон все же попытался показать, что представляет официальную власть:
Поделиться книгой: