90-е: Шоу должно продолжаться – 8

— Кроме того, результаты вы можете узнать по тому же телефону, по которому записывались…

Часть народа все-таки слушала, что там пытается донести Константин Игоревич через сбоящий микрофон. Но гораздо большим успехом пользовался туалет, куда выстроилась длинная очередь, и гардероб, у которого все просто неорганизованно толпились.

Но такой смазанный финал нас с Наташей совершенно не тревожил. Не знаю, что творилось в ее голове, но лично я испытывал гордость пополам с легкой усталостью. Все-таки сцена — это удивительный в своем роде наркотик. Даже для себя не могу сформулировать, что именно в этом всем фиглярстве меня цепляет. Казалось бы, я никакая не суперзвезда, не пытаюсь кому-то что-то доказать, но каждый раз, когда все заканчивается, я чувствую… это. Ту самую смесь гордости и усталости, которые к тому же незаметно дергают за ниточки, уже начиная подзуживать и нашептывать про следующий раз. Когда можно будет сделать еще вот так. И вот эдак! А еще попробовать… А еще… А еще…

Хех.

Я, Владимир Корнеев, проживший полсотни лет и повидавший некоторого дерьма, в меру циничный и рассудительный, веду вечеринки в бывшем овощехранилище и ловлю от этого смутный, но вполне ощутимый кайф. Скажи я это сам себе полгода назад, точно решил бы, что с глузду съехал. Подумав этими словами я чуть не заржал. Прямо сам себе мем про старого деда с клюкой. Скоро начну клеймить всех наркоманами и проститутками. Или это только бабкам так делать положено?

— Ты чего? — толкнул меня в бок Бельфегор. — Все нормально?

— Более чем, — заверил я.

— У тебя просто такое лицо стало странное, — рыжий клавишник посмотрел на меня с тревогой. — Знаешь, у меня иногда возникает такое чувство, будто… Ай, ладно, не бери в голову! Почудилось что-то. Как во сне бывает, когда рядом вроде бы кто-то знакомый, но на самом деле нет.

— Это ты снова про эту кассету? — типа легкомысленно спросил я. Знал бы Борис-Бельфегор, насколько он чертовски близок к истине. Я вообще удивляюсь, как близких людей Вовы-Велиала не плющит постоянно от этого самого чувства, что под личиной хорошо знакомого парня вдруг оказался совсем другой человек. Даже пытался представить, как бы я сам себя повел, если бы кто-то рядом вдруг…

А что именно, кстати «вдруг»? Пошел в качалку? Так это каждый, кто идёт в качалку делает «вдруг», не подозревать же всех, кто начал новую жизнь с понедельника, в том, что на самом деле они пришельцы из другого времени, другой планеты или ещё хрен знает откуда? Хотя, пожалуй, мне повезло, наверное. Я оказался в голове подростка. А для подростка никакое поведение не может быть внезапным. Заселился бы в пенсионера с дежурным набором шуток и поучительных историй, изменения были бы куда более заметными. Да и то… Люди, на самом деле, не особо внимательны. И если специально не приглядываются, то всякие тревожащие мелочи легко могут и проигнорировать.Тот же Иван меня раскусил, но он во-первых знал, что такая ситуация возможна, а во-вторых я сам же первый завел с ним разговор. И что именно он до него понимал, фиг знает.

— … называю их «ангелами», — рассказывала Люся. Пока я пребывал в задумчивости и размышлениях, все, кто остался после закрытия в «Фазенде» стянулись за ширму и устроились кто на стульях, кто на лавках, кто на парте, кто на мешках с неведомым мягким содержимым. Кажется, это были непригодившиеся куски ткани. — Когда я была маленькая, мы с мамой поехали в Пицунду. Папа туда раньше приехал, на самолёте, а мы ехали поездом, потому что везли с собой кота, которого в самолёт было нельзя. Ну и, в общем, я потерялась. Мама меня оставила на остановке и велела стоять на месте, а я увидела котенка в кустах, побежала за ним и… В общем, стою, реву. Вокруг незнакомая улица, мальчишки надо мной ржут какие-то. И тут подходит ко мне девчонка. Рыжая и конопатая, как Бельфегор, вот. Пацану одному пинка прописывает, берет меня за руку и говорит: «Я Аня. Ты потерялась? Давай я тебя провожу!» И выводит меня какими-то тайными тропами к той самой остановке. А там мама. Наорала на меня, по жопе надавала. А я ей говорю: «Меня Аня привела!» Мама говорит: «Какая ещё Аня, что ты мне голову морочишь⁈» Никого нет, представляете? Только что была, и нету. Мама мне ещё и за враньё всыпала. Но я-то знаю, что Аня была! Она мне цветок в волосы вставила, розовый такой…

— Да, у меня тоже так было! — воскликнула Кристина. — Только не в детстве. Я шла на свидание и по дороге сломала каблук. И ещё упала. Колготки порвала… В общем, не пошла на свидание ни на какое, села на лавочку в каком-то дворе. А потом появилась та женщина…

— Ой, и у меня так было почти… — Кирилл был настолько взбудоражен, что даже не испугался перебить Кристину. — Я шел в музыкалку, а по дороге в меня врезался парень на велосипеде, и…

— Да вы же не послушали! — возмутилась Кристина. — В общем, та женщина сначала собиралась на меня накричать за то, что я курила под ее окнами…

— Ты куришь⁈ — обалдело спросил Астарот.

— … я думал тогда, что все, кранты мне, — торопливо продолжал Кирюха. — С одной стороны этот здоровяк бритый, с другой — тот мужик пьяный. В общем…

— … у меня появилась теория, что это ангелы, — Люся задумчиво выпустила струю сизого дыма в потолок. И дым, по все видимости, чтобы добавить патетичности моменту, распался на два прозрачных крыла. — Если тебе вдруг помогли, а ты даже не можешь сказать спасибо, потому что этого человека вроде как даже в природе не существует, то это точно был ангел.

— Хранитель? — спросил я.

— Наверное, нет, — чуть подумав, сказала Люся. — Просто ангел. Я ведь не умерла бы, если бы не появилась та рыжая Аня. Меня бы милиционер нашел, привел бы в участок. Потом родителей бы нашли, я же знала их имя и фамилию. А из-за этой Ани мне ещё больше влетело… Так что, я думаю, что это такие ангелы-стажеры. Ходят по земле и учатся творить добрые дела.

— А потом начальство устраивает им разнос за последствия, — подхватил я. — Отличная теория, Люся. Был бы кинорежиссером, фильм бы про это снял.

— Так у тебя же есть камера, — Люся хитро прищурилась.

«Действительно…» — подумал я.

— Между прочим, наша история пока что из всех самая странная, — гордо сказал Бельфегор. — Получается, что этот ангел не просто появился и попросил записать песню на кассету, он ещё и на радио ее отнес.

— И у него ее ещё и взяли, — Астарот поднял палец вверх. — Ну вот серьезно, это же государственное радио! Неужели туда вот так просто может прийти какой-то Сережа с улицы, всунуть кассету и сказать: «Слышь, пельмень, поставь в эфир, будь другом!»

— Кончай уже параноить, Астарот, — Макс похлопал нашего фронтмена по плечу. — Я спрошу у отца, что там за Семён у него. В понедельник Вовчик позвонит на радио и попросит взять в эфир более свежую запись. Позвонишь ведь, Велиал?

— Ясен пень, — усмехнулся я.

— Никто меня не слушает… — обиженно надула губки Кристина.

— Я слушаю! — тут же воскликнул Астарот. — Ты как раз говорила о том, что встретила того парня со своей подругой. И если бы не та женщина…

— Ты вообще обалдел? — глаза Кристины стали круглыми и ещё более кукольными. — Это совсем другая история!

Астарот прикрыл глаза. Кристина набрала воздуха в грудь.

Но сказать ничего не успела, потому что на нее налетела Наташа с объятиями.

— Кристинка, ты такая обалденная! — заголосила на всю Фазенду Наташа. — Я тебя когда в первый раз увидела, то подумала, что ты должна быть абсолютной дурой, чтобы мировая справедливость не пострадала!

Тут уже все не выдержали и громогласно засмеялись.

Но Наташа продолжала, перекрывая голосом всех остальных.

— А сейчас я знаю, что фигня эта мировая справедливость! И тебе занесли не только красоты такой, что больно глазам, но ещё и мозгов. И это потрясающе круто! Ты даже не представляешь, насколько!

Тут всех как прорвало.

— Макс, я тебе натурально завидовал всегда…

— Саня, у тебя такой голос, что у меня просто мурашки.

— Люблю Бельфегора, он просто ангел!

— Наташа, мне иногда тебя убить хочется, но я тебя обожаю!

— Дюша — это глыба! Если он рядом, значит все в порядке будет!

— Светик, ты же знаешь, что ты единственный разумный человек в этом царстве придурков⁈

Смеялись. Пили что-то из того, что Максу удалось укрыть от наших посетителей. Много обнимались. Потом шли наружу, подышать воздухом. Мёрзли на мартовском промозглом ветру, возвращались обратно. Подначивать друг друга идти убирать сортир. Спорили, что вообще-то это не наша обязанность. Взяли друг друга на слабо, мол, перед уборщицами стыдно, что такой срач. Вспомнили Тома Сойера, вооружились тряпками, через пятнадцать минут все блестело, а мы снова признавались друг другу в любви и смеялись.

Звонок в дверь раздался около двух ночи.

— Кто это⁈ — встрепенулась Кристина. — Мы кого-то ждём?

— Моего ангела, — улыбнулся я и направился к входной двери.

Глава 16

— Что с лицом, милая? — спросил я, впуская Еву в «Фазенду».

— Я думала, что все уже разошлись… — вздохнула Ева, скинув мне на руки мокрое пальто. — Там дождь, представляешь?

— Это хорошо, — сказал я. — Быстрее снег растает.

— Скорее уж завтра будет каток, — фыркнула Ева. — Утром опять обещают минус двадцать.

— Вот такой он, мерзко-континентальный климат, — усмехнулся я. — Так что у тебя случилось?

Ева сняла очки, вытерла брызги со стекол шарфом и посмотрела на меня.

— Кажется, я буду очень плохим психологом, — сказала она с ноткой сарказма. — Или вообще никакой психолог из меня не получится.

— Да ну, глупости, — я обнял Еву и прижал к себе. — Но если тебе вдруг расхотелось этим заниматься, то я за тебя, не сомневайся. И можешь ничего не рассказывать, если не хочешь.

Ева позвонила перед самым выходом из дома. Сообщила, что не сможет пойти в «Фазенду» на мероприятие, потому что у нее образовались дела. И попросила дождаться ее там, потому что она как раз будет по соседству, и, скорее всего, освободится глубокой ночью.

Объяснение было туманным и малопонятным, но никакой тревоги в голосе Евы не было. И хоть мне и хотелось ужасно затребовать от нее адрес места, где она будет, чтобы, если она не появится до, скажем, трех часов, явиться туда и разнести там все вдребезги и пополам, если с моей девушкой что-то случилось, я подавил этот порыв. По нескольким вполне резонным причинам, одна из которых — здесь в девяностые так нифига не принято. Во всяком случае, у меня создалось стойкое ощущение, что частная жизнь здесь оберегается гораздо более ревностно, чем в веке двадцать первом. Там-то вообще никакого труда не составит вычислить перемещения, знакомства, контактные данные и прочую инфу. А здесь… Как будто с ног на голову все. Впрочем, это еще как посмотреть, какая позиция нормальнее. Вот даже странно. Казалось бы, до интернета, соцсетей и «скинь геометку» еще как до Шанхая на ушах, криминальная обстановка — полнейший трэшак, если верить газетам и всяким акулам телеэкрана, то люди пропадают пачками, маньяки шастают чуть ли не в каждом районе, расшаркиваясь церемонно при встрече. Но при этом считается чуть ли не оскорблением просьба оставить примерный маршрут и всякие там адреса-телефоны. Я как-то заикнулся о чем-то подобном Еве, и очень удивился ее реакции. Она не разозлилась, не принялась как-то громко отстаивать свои границы и право идти, куда она хочет, нет. Она была в недоумении. Таком вот, вроде реакции Бельфегора недавней. Я в тот раз быстро повернул все в шутку и провел осторожное расследование среди своего окружения. Фиг знает, может просто у Вовы-Велиала среди друзей и родственников были сплошь скрытные и подозрительные люди, а может это и впрямь общее место — запутывать следы даже для своих. Будь я психологом, я бы, наверное, об этом феномене задумался. И даже вывел какое-нибудь правило, согласно которому яростная защита своей частной жизни — это как раз-таки следствие опасных времен. Ну или последствия советской эпохи, когда на всякий случай старались все скрыть, вдруг оно запрещено, а незнание законов никак не освобождает от черного воронка под окнами, кагэбэ как бы не дремлет… А к веку двадцать первому наступило переосмысление и откат в строго противоположную сторону, потому что такая вот скрытность девяностых, возможно, привела к еще большему количеству жертв, чем могло бы быть, если бы люди банально оповещали своих близких о том, где они, и куда потом собираются.

— Сначала мне показалось, что я слишком близко к сердцу все принимаю, — задумчиво сказала Ева. — А потом наоборот. Мне, понимаешь ли, душу изливают, а я внутренне борюсь с желанием заржать и сказать что-нибудь вроде «задолбал уже ныть, придурок!»

— А, так ты на телефоне доверия сегодня работала? — спросил я.

— Ну… типа того, — кинвула Ева. — И я сейчас даже не знаю, можно это все рассказывать, или… Ну… Тайна исповеди или что-то в таком духе…

— Погоди, — я заглянул Еве в глаза. Расстроенной она не выглядела, скорее даже наоборот — в глазах плясали смешливые искорки. Чуть озадаченной — да. — У тебя была какая-нибудь должностная инструкция, которая тебе что-то запрещает?

— Ой, да фигня все это! — Ева махнула рукой. — Вообще я пока что не имею права там работать, у меня еще недостаточно сессий пройдено. Это было… как бы неофициально. Понимаешь, после девяти вечера с телефона доверия уходят все «магистры», по ночам дежурят особо доверенные студенты.

Мы с Евой отошли устроились на одной из скамеек недалеко от входа. Все остальные, когда поняли, кто пришел, деликатно вернулись к своим разговорам, оставив меня общаться со своей девушкой. И она посвятила меня в подробности психологической «закулисы».

Телефон доверия располагался в когда-то обычной двухкомнатной «хрущобе» на первом этаже. Возможно, когда-то квартира даже была жилой, но ее чуток подшаманили и превратили в какое-то подобие офиса. Во всяком случае, там не было ванной и кухни. Но был электрический чайник и — о чудо! — микроволновка. Еще советская. В маленькой комнате имелся диванчик, письменный стол и стул. На столе — телефон. В большой — два стола, два стула и кушетка, как будто из поликлиники принесенная. На столах — телефоны. И все три телефона — это на самом деле один телефон. И когда человек звонил на этот телефон доверия, поднять могли все три трубки. Да, говорил с ним только один. Через другие два телефона могли только слушать. Один был предназначен для куратора, а второй — для ученика. Один молча слушал и делал пометки, чтобы дать, так сказать, фидбэк, а «желторотый» таким образом привыкал к тому, как и что здесь происходит.

В идеальном представлении отцов-основателей академии, ночью на телефоне доверия должны были дежурить по два «психа». Спать по часам, чтобы не пропустить звонок. Ночь — ответственное время, могут с самыми тяжелыми проблемами позвонить.

Вот только в реальности все было… гм… не совсем так. «Психи» быстро вычислили, что никаких облав и проверок кураторы никогда не устраивают. Кому охота в ночь глухую тащиться и кого-то проверять? Тем более, что вынести с телефона доверия было откровенно нечего. Школьные стулья? Продавленный до пружин диван? Или дисковые телефонные аппараты (три штуки)?

В общем, после девяти в этом месте начиналась совсем другая жизнь. Да, у аппарата всегда кто-то дежурил. И звонки принимал. Но в другой комнате при этом могло твориться что угодно. Там и квасили, и устраивали вечеринки с танцами, и приглашали любовников и любовниц… Ну а поскольку «психоакадемики» — люди неглупые, так что соблюдали ряд нехитрых правил, чтобы не спалиться перед кураторами. Во-первых, вели журнал учета идеательнеше, а во-вторых — соседей, которые могли капнуть, живенько «взяли в долю» или обаяли. Так что те при каверзных вопросах делали совершенно честные глаза и отвечали, что все было тихо, никого не видели, никакого шума, а «бутылка разбилась под окнами, потому что ее Васька Косой с пятого этажа выкинул, точно вам говорю».

— Я уже пару раз слушала, как ведутся такие разговоры, — сказала Ева. — И мне казалось, что это все довольно легко. Как-то так у старших «психов» все получается, что вот человек с проблемой позвонил, вот ему задали несколько наводящих вопросов и — хоп! — он сам себе на свои проблемы ответил и повесил трубку, счастливый. Все логично. Только мне достался какой-то непрошибаемый товарищ. Он позвонил и взялся ныть, что, кажется, его девушка ему изменяет, что он даже точно знает, практически за руку поймал. Но терять ее не хочет, посоветуйте, что делать. Я задаю наводящие вопросы, он повторяет ту же историю, но уже с более красочными подробностями. Я туплю. Снова что-то спрашиваю. Он снова все повторяет. Ничего не меняется. Он вздыхает, нудит, ноет, вслух обдумывает, что если она его бросит, то он вызовет лифт, уедет на одиннадцатый этаж и непременно оттуда сбросится. То есть, я только хуже сделала, получается. Спрашиваю еще. Подбадриваю. Он снова начинает мне рассказывать про свою девушку, и как ее лучший друг чуть ли не на его глазах того… А сначала было, что он ее только подозревает. А тут… В общем, я уже бешусь и закипаю, и так и эдак пытаюсь свернуть разговор в сторону разрешения проблем, а не в запутывание. И у меня ничего не выходит. Ни-че-го.

— А это точно не развод был? — спросил я.

— В каком смысле — развод? — нахмурилась Ева.

— Ты же сама говоришь, что там сейчас рулят старшие «психи». Наверняка у них там уже появились любимые клиенты. И, например, в ночь на воскресенье всегда звонит один и тот же хрен, который рассказывает про свою шлюховатую девушку.

Хотел добавить «и дрочит», но не стал. Мысленно добавил. Так-то я стал полноценным жителем двадцать первого века. И коллекция мемасиков у меня была, и гаджеты я осваивал сразу же, как только выходили, и все такое прочее. Вот только так и не смог убедить себя, что походы к психологу — это такая жизненно-необходимая штука. Впрочем, у нас, кажется, все поколение такое. На десяток лет помладше — и они без проблем бегают на свои терапии и ходят счастливые. А у меня как был в голове гвоздь, что психолог и психиатр — это один хрен в двух лицах, так и остался. Так я ни разу у психолога и не был.

— Они про него знают, — продолжил я. — В курсе, что ни на какой там этаж на номером таким-то он не пойдет, и скидываться ниоткуда не будет. Ему просто нравится ныть насчет измен. Самим его слушать надоело, вот они и привели свежие уши — тебя. Ты же новичок.

— Да ну, не может быть… — проговорила Ева и подозрительно прищурилась. — Это же как-то… Хотя… — она усмехнулась и посмотрела на меня внимательным цепким взглядом. — Слушай, а может ты и прав. Блин…

Она крепко зажмурилась и уткнулась лицом в колени.

— Теперь мне жутко стыдно! — простонала она. Кончики ее ушей покраснели. — Блин-блин-блин! Чем больше об этом думаю, тем больше в это верю! Как я вообще повелась на такое, а? Неужели они правда отдали бы звонок самоубийцы зеленому новичку? А тут… Ой-ой.

— Это нормально, милая, — я обнял девушку. — Слушай, наверное, я тебя сейчас еще больше расстрою. Мы с тобой сегодня приглашены домой к моим родителям.

— Зачем? — Ева резко разогнулась.

— Семейный праздник, — пожал плечами я. — Кажется, от нас наконец-то съезжают Грохотовы, вот мои родители и вознамерились порвать по этому поводу пару баянов.

— Ну… ладно, — Ева смутилась.

— Не переживай, милая, у меня мировые родители, в душу лезть точно не будут, — ободряюще проговорил я.

— Обещаешь? — хмыкнула Ева.

Мы поднимались по лестнице медленно. Еще и останавливались на площадках, потому что нам вдруг приспичило поцеловаться. Ева заметно волновалась. То снимала очки, то надевала. Вот уж не думал, что она будет так смущаться простого семейного праздника! Хотя, в принципе, мог бы и догадаться по тому, с каким похоронным видом она мне сообщала, что хочет познакомить меня с отцом.

— А нам точно надо идти? — шепотом спросила Ева уже перед самой дверью.

— Предлагаешь позвонить и убежать? — усмехнулся я. — Возьми себя в руки, дочь самурая!

— Дочь самурая… — Ева задумчиво похлопала ресницами и снова надела очки. — Это из какого-то стиха?

— Почти, — отмахнулся я и нажал на пумпочку звонка. Не объяснять же, что это из песни, только она еще не написана.

За дверью раздался бодрый топот, щелкнул замок, на пороге стояла Лариска. Внезапно в длинном платье и с высокой «учительской» прической. И даже на каблуках. Платье, кажется, было маминым. Но это не точно, может просто я его раньше не видел.

— Ева! — радостно воскликнула Лариска и кинулась обниматься к моей девушке. — Блин, я так по вам соскучилась… Но меня никуда не пускают. Сказали, пока не исправлю все двойки и тройки, никаких мне гуляний и вечеринок. Только Борьку ко мне пускают.

Лариска тараторила, мы раздевались. В гостиной звучали громкие разговоры. Было слышно моего отца, Грохотова. Еще пару знакомых голосов.

— Здравствуй, Володя, — вышла мама. Быстро обняла меня, но смотрела на Еву. Цепкий внимательный взгляд обежал мою девушку с ног до головы, потом мама снова повернулась ко мне. — Там тебе несколько конвертов пришло, я к себе в стол пока что положила, напомни мне потом, чтобы я отдала.

— Конвертов в смысле писем? — уточнил я.

— Ну да, — кивнула мама. — Одно из Ленинграда, одно из Москвы, одно из Новокиневска. Я штам посмотрела, двадцатое почтовое — это где-то в индустриальном районе… Ой, да это все глупости такие! Ева. Вы же Ева, верно?

— Да, — улыбнулась Ева, щеки ее порозовели. — И можно на ты.

— Очень приятно познакомиться, — сказала мама. — Я Валентина Семеновна. Можно Валя, можно тетя Валя, я не обижусь.

— Хорошо, Валентина Семеновна, — тихо повторила Ева.

— Не смущайся, — мама засмеялась и ободряюще потрепала Еву по плечу. — Если кто из мужиков будет до тебя докапываться, зови меня, я ему в лоб дам!

Мама наклонилась к моему уху и прошептала:

— Очень красивая у тебя девушка!