Тайная сила… Сказка-детектив для взрослых

— Ну-ну, похлопал Мельника по плечу звонарь. Не кручинься. Настенька твоя на небесах, молится за нас, голубка наша. Может, благодаря ей только мы и живы сейчас. А то, что на небесах, это даже и не сомневайся: уж до чего была добрая, да отзывчивая. А тебя пуще жизни своей любила. Да и ты ее тоже. Бывало в храме на службе всей семьей стоите, так ты за Настенькин подол все и держишься, а не за мамкин. И по дому чего делает, все ты при ней. В лес, да на речку тоже все вдвоем ходили. Вот и в тот день она тебя с собой взяла… — звонарь надолго замолчал. — Что там в точности приключилось, так и не дознались тогда. Нашел ее отец. Так на руках домой и принес. Вернулся, а голова вся седая. Мать ваша тогда с горя умом тронулась, увезли ее вскоре из деревни. Да и ты несколько месяцев у нас с Машенькой жил, болел долго. Как нашли тебя без памяти у крыльца, так ты потом и не помнил ничего, как очнулся. И Настеньку, и мамку свою забыл. Но то и к лучшему было. Не знал я, что ты видел того… Но ведь и мал ты был, даже и помни ты чего, не узнал бы его, наверное.

— Узнал бы, у него родинка приметная над ухом была, — возразил Мельник.

— Чего уж теперь. Безнаказанным он остался тогда. Обвинили было молодого цыгана. Табор там стоял неподалеку. Ленту Настенькину у него нашли, на гитаре повязана была. Спрашивали, откуда лента? Сказал, что на реке нашел, понравилась, вот и взял. Не поверили ему тогда, схватили, в острог, как меня повезли. Но отбили его тогда цыгане по дороге у конвоя. Тут же табор снялся и исчез. С тех пор цыгане в наших краях и не показываются. А тебя, как Маша моя хворать сильно начала, отец твой обратно к себе забрал. Уж и мамку твою увезли к тому времени, и пообвыкся он немного один с сыновьями. Так вы впятером и жили потом. Но и я старался за тобой приглядывать, уж больно ты молчаливым да нелюдимым рос. А когда тебе десять годков исполнилось, столковались мы с нашим мельником, чтобы он тебя в ученики к себе приспособил. Сына у него не было, а ремесло передавать кому-то надо. Но не каждому такое уединенное дело по нраву. А вот для тебя в самый раз. Отец твой тоже не возражал, тяжело ему вас четверых одному поднимать было. Да и под приглядом моим ты тут был. Ничего не скажу, не обижал тебя мельник, как родного растил. Вот и дочку тебе сосватал. А то ты ведь так бобылем и прожил бы. Деток бы только еще вам с супругой завести.

Звонарь замолчал. Теперь уже Мельник не торопил его.

— Так вот что я тебе, касатик, скажу. Нашу сиротку тот же упырь порешил. Здесь, в селе он живет. И про родинку ты верно знаешь. Есть она у него, только не видна. Волосами он ее прикрывает. Видел я тогда, двадцать лет назад, его. Как он бежал огородами домой, рубаха грязная вся, на самом будто лица нет. Но, думаю, отец у него тоже все понял. Спрятали родители его. Сказали, что к дядьке уехал. А потом, ночью и в самом деле увезли его в другое село. А осенью сосватали ему невесту богатую, да отселили их в отдельную избу. Не было у меня доказательств тогда, не с чем было пойти к уряднику. Вот и сейчас, не знаю, как поступить. Уверенность есть, а доказать как, не знаю. И карта еще эта. Ума не приложу, как ему удалось ее забрать, ведь только вот до схода за киотом лежала. А потом все этот убивец у меня на глазах был. Не отлучался никуда.

Звонарь замолчал, обернулся, словно прислушиваясь к чему-то за дверью.

— Ну-ка, посмотри, нет ли там кого, — тихонько попросил он Мельника. — Половица скрипнула.

Тот быстро встал, крадучись подошел к двери и быстро распахнул ее. В коридоре было темно, но в дальнем конце рядом с ризницей определенно мелькнула чья-то тень, и хлопнула входная дверь.

— Я быстро, — на ходу крикнул Мельник звонарю, — и бросился догонять неизвестного.

Он быстро выбежал из храма и припустил вслед мелькавшей впереди тени. Но сколько ни гнался, не смог догнать беглеца. В какой-то момент человек словно исчез. Мельник еще немного походил по улицам села, да так ни с чем и вернулся к храму. Когда Мельник со звонарем беседовали, в келейке звонаря горела лампадка. Сейчас же Мельник увидел, что окно совсем темное. Быстрым шагом добрался он до комнаты, которую покинул всего каких-то полчаса назад, дернул ручку двери и с удивлением обнаружил дверь запертой. Удивился. Ведь звонарь никогда дверь ни изнури, ни снаружи не запирал. Постучал легонько и позвал Парамона. Ответом ему была тишина. Нехорошее предчувствие охватило Мельника, он быстро обогнул угол церкви и подошел к окну. Оно оказалось не заперто. Хотя Мельник точно помнил, что, когда он пришел в келью, ставни были плотно прикрыты. Сейчас же между ними угадывалась щель. И, хотя было темно, но Мельник точно видел, что окно приоткрыто. Он быстро открыл створку и заглянул внутрь. Головой к окну с окровавленным лбом, навзничь лежал звонарь. Не раздумывая, Мельник быстро перепрыгнул через подоконник и сразу оказался рядом с лежащим. Наклонился к нему и услышал тихий стон.

— Парамон… Парамон, слышишь меня? — растерянно и тревожно спрашивал Мельник. В ответ звонарь только стонал. Мельнику удалось лишь разобрать несколько раз повторяющиеся слова:

— Не он… не он… не он…

— Подожди, Парамон, не умирай. Я сейчас.

С силой отпихнув подпорку от двери, он стремглав вылетел через коридор на улицу и помчался во весь опор за местным лекарем. Уже через несколько минут они вдвоем вернулись к храму и поспешили в келью звонаря. Там они увидели стоящего на коленях над ним местного батюшку. Он истово крестился и причитал:

— Господи, помилуй. Господи, помилуй. Господи, помилуй нас, грешных…

Лекарь подошел к священнику, уверенно взял его за локоть, попросил удалиться и склонился над раненым. Мельник удивленно спросил:

— Батюшка, что вы тут делаете в такое время?

— Лампадку забыл погасить, когда уходил. Пожара испугался… Вот вернулся… Видел, как ты словно ошпаренный выскочил из храма. А потом вот и Парамона нашел. Каюсь, растерялся я… — ответил, чуть виновато настоятель. Смущение совсем шло высокому статному крепкому, с окладистой длинной бородой священнослужителю.

«Надо же, — подумал Мельник, — и батюшке не чужды простые человеческие чувства. Смущается вон».

Из кельи звонаря вышел лекарь и деловито распорядился:

— Как хотите, а надобно доставить Парамона ко мне в дом. Все, что смог, я сейчас сделал. Но оставлять его тут нельзя. Слаб он, крови много потерял. Да и под присмотром у меня будет. Дочка моя его выходит.

Тут уж и батюшка оживился:

— Конечно, конечно. Вот мы сейчас с Мельником и донесем. Сил у нас двоих достанет, да и близко тут. И знать-то никому лучше пока ни о чем и не надо.

— Это правда, — согласился лекарь.

Через час так пока не и пришедшего в себя звонаря настоятель и Мельник со всеми предосторожностями перенесли в дом лекаря и уложили на лавку за печкой. Дочка лекаря тут же умело начала хлопотать над раненым, и Мельник успокоенный, что его новый друг в надежном месте, откланялся и собрался домой. Они вместе с батюшкой вышли на улицу, и священник спросил:

— А ты что делал в келье в такой час у Парамона?

Мельник рассказал батюшке, что пришел проведать, да принес ужин звонарю. Только про тайну, которую поведал ему сторож-звонарь, ничего не рассказал настоятелю храма. Сначала надо самому обдумать услышанное, да с женой посоветоваться.

— И кто же его так? — подозрительно взглянув на Мельника, спросил священник.

Мельник, будто не заметив недоверия батюшки, ответил, что то ему неведомо. Развернулся и зашагал к своему дому. Время было уже совсем позднее, скоро уж первые петухи кричать будут. Батюшка еще немного постоял, глядя в удаляющуюся спину Мельника, и пошел к храму. Лампадку все же требовалось погасить.

Уже подходя к своему дому, Мельник увидел на крыльце силуэт человека.

— А это еще кто? — встревожился хозяин.

Он осторожно, крадучись, подошел к перилам крыльца и заглянул за них. У дверей в нерешительности с поднятой для стука рукой стоял староста. Мельник успокоился и, выпрямившись во весь свой богатырский рост, смело взошел на крыльцо.

— Доброй ночи, — поприветствовал он местного предводителя. — Случилось чего?

Староста так и присел от неожиданности. Потом замялся. И попросил:

— Отойдем? Поговорить мне с тобой надобно.

Вся фигура старосты и его манера говорить до крайности удивительно не сочетались с обычной уверенностью и решительностью. Мельник не смог отказать старосте в просьбе. Они сошли крыльца и сели на лавку рядом с колодцем во дворе дома Мельника.

Староста помедлил, потом молча снял картуз, завернул прядь волос над правым ухом. И тут прямо перед глазами Мельника появилась уродливая красноватая родинка. От пронзившей его догадки, Мельник отшатнулся, как от удара, и вскочил на ноги.

— Узнал, — обреченно кивнул головой тот. — На мне тот несмываемый грех. Нет мне оправдания. Поверь мне, нет страшнее никакой кары, чем когда всю жизнь душа болит. Ты вот от меня сейчас как чумного отринулся, и любой бы так, кабы знал про меня все. И горько мне от этого, и знаю, что заслужил. Думал, может, забудется со временем. Женился вон, трех девок вырастил, да замуж выдал. Сына родил… Но, видно, правда люди говорят, что за грехи в молодости платят до старости, что один в грехе, а все в ответе. Вот и со мной так. Выслушай меня, на коленях молю, не прогоняй. За всю жизнь никому о своем паскудстве не рассказывал. Батька только мой, да мамка знали. Да теперь уже и они на погосте, — староста с болью и надеждой посмотрел в глаза все еще стоявшему напротив в ужасе Мельнику. Потом медленно сполз с лавки и опустился перед Мельником на колени. — Прошу, не прогоняй. — Потрясенный Мельник продолжал стоять, так ничего и не ответив. Тогда староста, так и не встав с земли, прижал смятый в кулаке картуз и торопливо, словно боясь, что Мельник все же начнет его гнать, заговорил:

— Любил я твою сестру. Как солнышко она была для всех нас. В жены звал. Батька мой против был. Говорил, не ровня она нам. Но я, хоть и послушным всегда был, в тот раз заартачился. Сказал, все равно женюсь, если Ася пойдет. А она все мои ухаживания в шутку оборачивала. Вроде и не обидно, а вижу, не люб я ей. И обидеть отказом боится, и идти не хочет. Тут мне шепнули, что друг сердечный у нее появился. Взревновал я тогда так, что сам испугался. Думаю, не отдам ее никому. Моя будет. А в тот день, как увидел ее на берегу, как она напевает, да веночек плетет, светится аж вся будто, а в косе лент алая… Вот хоть режь меня, не помню, как я такое паскудство сотворил с ней. Совсем, видно, одержимым в тот момент сделался. Вспомнил себя только, когда знакомую околицу увидел. В сени вбежал, а там — батя. Как увидел меня с бешеными глазами, да в раздрае всего, понял, что-то страшное случилось. Потом уж, когда Настеньку нашли, догадался, что я это…Увезли меня от греха подальше с людских глаз, спрятали. Оженили вскоре. Жена моя и не догадывалась ни о чем, не смог я ей признаться. Хотя и добрая была баба, но не простила бы такого греха мне. А куда ей тогда идти было бы, в монастырь только. А потом уж дети как народились, тем более не стал говорить ей ничего. Как с таким грехом детей-то рожать? Не поверишь, бывало, встану ночью под образа на колени, да молю Бога, чтобы детей нам не давал. Но уж больно моя Анюта сыночка хотела. Дочки-то у нас ничего, справные получились. А вот Ивашка… Дурной он. Не сразу разобрали мы. А чем старше, тем заметнее. Мы уж больно его на людях и не казали. Батюшка только и знает про то. «Молитесь, — говорит, — поститесь, да милостыню творите. Бог милостив, избавит вашего сыночка от такой напасти». Только ведь он не знает, что это за мой грех нам такое наказание. Бывало и в горнице запирать приходилось, как чудить, да паскудничать начнет, чтоб не увидал его никто. От людей стыдно. Анюта моя верила батюшке, все милостыньки нищим подавала, да каждый божий день молила нашу заступницу, чтобы сыночку нашему здоровье было. Но он все больше и больше дурел. А уж когда ему пятнадцать годов исполнилось, и вовсе такое стал вытворять, в чем и признаваться-то совестно. От такого горя год назад и померла моя Аннушка. Но, видно, еще не все испытания Бог мне уготовил. Не уследил я прошлой осенью за Ивашкой… Он это сиротку порешил. Паскудство с ней вытворил, да утопил в нашем омуте. Ярмарка же была, отлучился я из дома, Ивашку в доме запер. А он в окошко увидал Федьку, того, который за Настасьей приударить хотел, когда тот на ярмарку шел. Федька и отпер Ивашке дверь. А тот тоже на площадь сразу побежал на карусели еще покататься. Потом там как драку увидал, да как Настя ото всех в лес убежала, тихонько и прокрался за ней. Я как домой вернулся, да увидал, что дверь открыта, кинулся искать Ивашку везде. И в лесу тоже искал. Нашел… Он уж с лодки ее через борт в середину омута сталкивал. Потом, как ни в чем не бывало, к берегу погреб. Лодки же всегда по лету у нас там на берегу стоят. Вот он на одной из них и… Я как увидел его, ноги так и отнялись. Упал на землю прямо там. Ивашка и не видел меня, к берегу причалил, да домой, как ни в чем не бывало, пошел. Сколько я на том берегу просидел, о чем думал, и не помню. Там меня, наверное, Парамон и приметил, когда грот искал. Но я сам не видал его. Не знал я, как дальше мне быть. Ивашку ни о чем не расспрашивал. А как утопленницу нашли весной, совсем места себе не находил. И Ивашку жалко, не виноват он, что таким уродился. А урядник виноватого найти требует, мол, народ успокоить надо. Вот и ходил, делал вид, что ищу. Все ни на что решиться не мог. А тут, как Парамона осудили, да в острог увезли, совсем мне тошно сделалось. Схватил я Ивашку, прижал в угол, говорю: «Это ты, мерзавец, карту украл у Парамона?! Ты его по голове бил?!». Юлил-юлил, глаза невинные делал. Но дожал я его, признался во всем Ивашка: и про карту и про то, как голову звонарю кочергой чуть не проломил. Карта та и вправду за образами лежала. Так он ее под рубаху спрятал, а как сход закончился, в лесу под камнем на берегу схоронил. Хотел сам сокровища найти. А Парамона убить хотел, думал, что тот его видел и тебе рассказать об этом хотел. Подслушивал он под дверью. Потом выманил тебя из кельи и вернулся. Если бы ты карту ту не нашел, я так и так бы уряднику сдался. С вечера уехал в город, утром хотел с повинной идти. Думал, на себя покажу, чтобы Парамона выпустили. Слава Богу, так все обернулось. Жизнью я тебе обязан. Потому и пришел сейчас. Уходим мы из села с Ивашкой. Навсегда. Куда, не знаю. Пойдем по святым местам, молиться буду. Может, в каком монастыре подвизаться останемся. И Ивашка под приглядом всегда. Не держит уж сейчас меня ничего здесь: Анну похоронил, за могилкой дочери присмотрят. У дочек свои семьи сейчас, не пропадут. Никто не знает о том, что решил я навсегда уйти отсюда. Кому захочешь, сам скажешь. Трепать языком попусту, знаю, не станешь. Характер у тебя не тот. Об одном только прошу. Если сможешь, не проклинай ты меня. Вот возьми, — староста полез за пазуху и достал небольшую тряпицу, развернул ее, и Мельник увидел небольшой затейливый деревянный крестик, — Ее это. Крестик нательный, — только и сказал староста, — рука не поднималась выбросить. Сам не знаю, как он у меня в кулаке тогда оказался. Возьми.

Староста с силой вложил крестик в руку так и не сказавшему ни слова Мельнику. Тяжело поднялся с колен, промолвил: «Не поминай лихом», — и, тяжело ступая, опустив голову, скрылся из вида.

Мельник же так и стоял, не в силах сдвинуться с места. Взгляд его непроизвольно опустился к ладони, на которой лежал теперь маленький, почти невесомый, крестик. И тут Мельник вспомнил его. Рука с крестиком задрожала. А из груди послышались судорожные всхлипы. И тут, впервые с того самого дня, Мельник заплакал. Не останавливаясь, по щекам градом стекали слезы. А он не в силах оторваться, все смотрел и смотрел на свою руку, за слезами уже не видя самого крестика.

Вдруг Мельник услышал, как ласковый женский голос поет:

«Во поле береза стояла,

Во поле кудрявая стояла;

Некому березу заломати,

Некому кудряву заломати.

Я ж пойду, погуляю,

Белую березу заломаю;

Срежу с березы три пруточка,

Сделаю три гудочка,

Четвертую балалайку;

Пойду на новыя на сени,

Стану в балалаечку играти..»

Мельник повернул голову в ту сторону, откуда лилась песня, и увидел, что на крыльце, совсем одетая, будто и не ложилась сегодня ночью спать, стоит его жена. Она смотрела прямо в глаза Мельника и тихонько продолжала петь эту душевную, такую знакомую песню. Всем своим существом Мельник вдруг потянулся к такой родной, давней и привычной женщине. Он растерянно и доверчиво вытянул вперед руку, на которой продолжал лежать деревянный крестик. «Вот, смотри, — будто бы говорил он этим своей жене. — Что же мне теперь делать? Как жить?». А жена все напевала и напевала. Тогда Мельник, словно очнувшись, вдруг рванул к крыльцу: «Любушка моя», — крепко обнял женщину и долго-долго стоял так, крепко прижавшись к ней. Словно боялся, что она может исчезнуть. А она все тихонечко пела и пела, и по щекам у нее текли слезы счастья.

Так и застал их рассвет. Горизонт вдали медленно начал окрашиваться багряным цветом. И вскоре там появились первые лучи восходящего солнца. Начинался новый день и новая жизнь.

Прошло лето. Селяне выбрали нового старосту. Парамон совсем выздоровел и вновь исправно звонил к заутрене и вечерне. Наступила ранняя осень, вновь зашумела праздничная ярмарка на храмовой площади, снова кружила ребятню карусель, а Агей играл на своей гармонике. Вновь, как и в прошлом году, стояли золотые солнечные дни. Батюшка отслужил панихиду по невинно убиенной Настеньке. Весь приход молился за душу сиротки со слезами светлой печали на глазах. После панихиды Мельник со своей женой отправились в его родную деревню. Еще в ту ночь, когда староста тайком с сыном покинули село, а Мельник словно во второй раз обрел свою жену, они решили, что отнесут отданный старостой Мельнику крестик его сестры к ней на могилку. Долго собирался с духом Мельник, ведь с тех пор, как он оставил дом своего отца, он ни разу не был в своей родной деревне, словно оберегая себя и свою душу от горя. Жена и не торопила его. И вот в день престольного праздника Мельник, наконец, решился отправиться на деревенский погост вместе с женой. После заупокойной службы они сразу отправились в деревню. Путь их был не близкий, но и не далекий. К обеду они уже стояли возле невысокого холмика. Вокруг было чисто и торжественно. Белоствольные березы с по-осеннему золотыми кронами, будто убегая в лазурное небо, окружали деревянные надгробные кресты. Мельник достал нательный деревянный крестик и в нерешительности стоял около могилки, не зная, как поступить. Просто оставить крест на могиле? Или как-то прикрепить его к надгробному кресту? Или, может быть, вырыть небольшое углубление в дерене и закопать крестик? Вдруг он почувствовал, что в спину ему кто-то смотрит. Мельник обернулся, и почти не удивившись, увидел невдалеке Черную Волчицу. Рядом с ней, будто уменьшенная копия, поводя любопытным носом, лежал черный, как уголек, щенок. Мельник легонько коснулся руки свой спутницы и глазами указал в ту сторону, где находились звери. Женщина обернулась и тоже увидела мать-волчицу и ее отпрыска. Так и стояли они некоторое время, переглядываясь друг с другом на расстоянии. Волчица неподвижно сидела и смотрела на Мельника и его жену. Щенок резвился рядом с ней. А Мельник с женой, то смотрели на Волчицу, то переглядывались между собой. Вдруг женщина негромко вскрикнула и потянула мужа за рукав. Он посмотрел туда, куда указывала его жена, и понял, что нательный крестик исчез из его ладони. Могила же его сестры стала будто прозрачная. Они увидели совсем неповрежденный временем лик той, кого Мельник малышом любил больше всего на свете. На груди ее лежал деревянный нательный крест. Мельник долго, не отрываясь, смотрел на такое любимое лицо, потом повернулся к жене и обнял ее. Вместе они обернулись на то место, где была Волчица. Там было пусто. А когда они вновь посмотрели на могильный холмик, то увидели на нем только нетронутый дерн с осенней травой и упавшими желтыми березовыми листьями. Снова Черная Волчица пришла на помощь, когда это было столь необходимо ее подопечному. Мельник не знал, как благодарить ее, где искать и надо ли это. Вдруг он заметил, что жена, до этого стоявшая рядом с ним, отошла и привалилась спиной к ближайшему стволу дерева. Лицо ее было бледным, а глаза закрыты.

— Что с тобой? — встревожился Мельник.

— Ничего, сейчас пройдет. Весь день на ногах, вот устала немного, — ответила женщина.

— Но раньше с тобой никогда такого не было, — продолжал допытываться Мельник.

Жена открыла глаза и улыбнулась:

— Тяжелая я, Андрюшенька. Сынок у нас будет. Два месяца уже. Не хотела тебе пока говорить, вдруг чего…

— Любушка ты, моя, — бросился к жене Мельник, осторожно обнял ее и усадил на поваленный ствол дерева. — Отдохни.

Так в легком молчании, обнявшись, сидели они рядом с могилкой, и на душе у Мельника было так спокойно и радостно, как не бывало еще никогда в жизни. Уже совсем поздно вечером, так, обнявшись, они и вернулись домой. Теперь уже втроем.

Прошла осень. Залетали белые мухи. Как-то поутру Мельник, как обычно, вышел из дома и в предрассветном сумраке неподалеку от крыльца увидел два небольших силуэта. Один из них копошился на земле, а второй неподвижно лежал рядом. Мельник сбежал со ступенек и подошел ближе. На земле, рядом с колодцем лежала Черная Волчица. Тело ее было неподвижно, но глаза смотрели на Мельника. Он опустился на корточки рядом со зверем и положил руку на загривок. Она тихонько заскулила и перевела взгляд на сидящего рядом, такого же черного, зверька. Мельник узнал в нем отпрыска волчицы. В этот момент тело Черной Волчицы конвульсивно дернулось и замерло. Мельник вновь взглянул на нее и увидел, что глаза той закрыты. Волчица выполнила свой долг перед монахами. Она свято хранила сокровища от людей, и отдала их только тогда и тому, кто в этом действительно нуждался. Она покинула этот мир. И оставила Мельнику своего наследника. Снова и снова Мельник гладил свою спасительницу, так много сделавшую для него. Потом повернулся к резвящемуся рядом щенку, взял его на руки и понес в дом знакомить с новой семьей.

Черную Волчицу они с женой похоронили на том самом холме, где она впервые явилась Мельнику этим летом. Могилу волчицы Мельник привалил валуном. Как только они закончили погребение, Черный Щенок взобрался на камень, поднял морду к небу и три раза протяжно завыл. Мельнику показалось, что на глазах пса выступили слезы. Потом он спрыгнул с валуна и побежал в сторону их дома, непрерывно оглядываясь и проверяя, идут ли Мельник с женой за ним следом. Вернулись они домой, и с тех пор стали жить-поживать, да добра наживать.

Тут и сказке конец, а кто слушал — мо-ло-дец!

Хотите — верьте, хотите — нет, но все, что я вам тут поведал, истинная правда. Историю эту мне еще прадед мой рассказывал, когда я совсем мальцом был. А он от самого Мельника ее слышал. И пса того прадед мой сам видел. Говорил, что такой свирепый волкодав вымахал, никого не подпускал. Ирием его назвали. А уж как за детишками Мельника присматривал, так никаких нянек не надо. Пятеро ребятишек у Мельника с женой народилось. Все как на подбор, ладные, да удачливые. Мельник же с женой жили еще долго и счастливо, а умерли в один день.