Тайная сила… Сказка-детектив для взрослых

Екатерина Лабазова

Тайная сила… Сказка-детектив для взрослых

Всякое дело в мире творится, не про всякое дело в сказке говорится.

Где случилась эта история, мне неведомо. Да и неважно. Произойти она могла в любом месте. Знаю только, что было это в давние-предавние времена в сельской глубинке, где бескрайние поля и густые нетронутые леса перемежают друг друга.

На окраине села у озерной запруды на берегу реки стояла старинная водяная мельница. При ней жил молодой Мельник со своей женой. Жили они дружно между собой, да и со всеми соседями. Вот только детишек у них не было. В округе все знали Мельника, доброго, но нелюдимого, еще с тех пор, когда он десятилетним мальчишкой пришел из деревни наниматься к старому мельнику в ученики, да так и остался жить с его семьей. Старый вдовец-мельник пять лет назад умер, завещав своему преемнику в жены свою единственную дочь. Трудно поначалу пришлось молодым, но потихоньку-помаленьку дело у них наладилось, мельница заработала, как и при старом мельнике.

Вся округа свозила на мельницу зерно, и Мельник исправно перемалывал его в муку.

Весна, лето, осень, зима плавно сменяли друг друга. Казалось бы, так и пройдет вся их жизнь. Но однажды…

Была обычная весна. Прошел ледоход, гладь озера очистилась. И тут из темных вод этого бездонного мельничного омута к столбам плотины прибило тело молодой утопленницы. Обнаружили его сельские мальчишки, которые как обычно играли под сваями дорожного моста дамбы. Испуганные ребятишки с криками бросились врассыпную, но все же догадались позвать взрослых, первым из которых, естественно, оказался Мельник.

Потом, про тот страшный день, он ясно помнил лишь то, как взбудораженные дети с расширенными от ужаса глазами прибежали к нему и наперебой, указывая в сторону плотины, кричали, что нашли утопленницу. Остальное Мельнику вспоминалось смутно. Как бежал он вслед за ватагой ребят к мосту. Как скатился за ними к воде. Как сильно замутило его, и он чуть было позорно не упал в обморок от вида той, что покачивалась на поверхности омута с длинными русыми волосами и веревкой на шее. Как велел кому-то из ребят позвать сельского старосту. Как баграми тащили безвольное тело из воды. Смутно помнил он и то, как какие-то люди приходили в дом и спрашивали об утопленнице, как встревоженная жена хлопотала вокруг него.

Пришел в себя Мельник только спустя неделю. Жена поведала Мельнику, как приезжал в их село наместник князя, как собиралась вся сельская община, чтобы выявить виновника смерти девицы. Молодая девушка оказалась пропавшей ранней осенью сиротой, которая жила при церковном дворе. Тогда в честь престольного праздника Рождества Пресвятой Богородицы на базарной прихрамовой площади гуляла традиционная многолюдная ярмарка. На нее каждый год из всех окрестных сел и деревень съезжались крестьяне и ремесленый люд торговать зерном, домашней утварью, пряжей и одеждой, скобяными и столярными изделиями, глиняной посудой и конской упряжью и много еще чем, крайне нужным в деревенском обиходе: медом, лечебными травами, копченостями и соленьями, да всего и не перечислить. На площадь привозили и устанавливали детскую карусель, а дед Агей играл на своей неизменной гармонике. Вот в те по-летнему солнечные и погожие осенние дни и пропала сиротка-Настасья. Мельник помнил, как всем селом искали они ее тогда по округе, но так и не нашли. Подумали, что девушка забрела далеко в лес, заблудилась и стала жертвой диких зверей. На том и порешили. Батюшка и заупокойную по ней отслужил. Все односельчане искренне горевали о сиротке. Уж больно она была пригожая, ласковая, да услужливая. И вот теперь оказалось, что, возможно, среди жителей села бок о бок с ними живет душегуб, которого пока так и не нашли. Возможно, конечно, что виновником был кто-то из приезжавших в то время на ярмарку торговцев или покупателей. Каждый селянин хотел думать именно так, но и не подозревать иное тоже не получалось ни у кого. Наместник уехал ни с чем, поручив старосте сельского схода разбираться с этим делом. И как только виновный будет обнаружен, немедленно доставить его в острог. Жена рассказала Мельнику и то, что его, Мельника, подозревали в этом злодеянии. Потому и приходил к нему староста со своими братьями-подручными, выспрашивали, что да как. Рассказывая про тот день, жена Мельника говорила, что чуть в обморок не упала, когда увидела трех бородачей с заросшими шевелюрами мужиков. Еле распознала в них братьев-односельчан. Так была напугана всеми событиями, состоянием мужа и страхом неизвестного. Выручило тогда Мельника лишь то, что в ту осень он был весь на виду у народа. Это было самое жаркое перед зимой время в его работе, каждый день с раннего утра до поздней ночи к нему ехали подводы с зерном. Даже ночью у мельницы гужом стояли телеги, их хозяева коротали ночи у костра, а некоторые даже ловили рыбу в омуте. Знатные карпы водились здесь.

Прошло некоторое время, случай с утопленницей стал вроде бы забываться. Мельник тоже как-будто успокоился и никогда не упоминал о том страшном дне. Хотя жена и стала все чаще видеть его угрюмым, сосредоточенным и отрешенным. Жизнь, тем не менее, казалось, вошла в прежнюю колею. Но тут…

Однажды ранним июньским погожим утром Мельник как обычно вышел из дома вытащить стопор из мельничного колеса, и заметил неподалеку от дома на взгорке Черную Волчицу. Она сидела неподвижно и смотрела прямо в глаза Мельнику. Яркие изумрудные глаза будто приковали его к себе. Только этот взгляд и видел сейчас Мельник. Дом, лес, река и все окружающее словно бы размылись и казались нереальными. В душе у Мельника тоже происходило что-то непонятное.

Щемящее теплое и радостное чувство появилось в груди и настойчиво стало завоевывать все его существо. Неожиданно он увидел себя годовалым малышом на коленях красавицы-девицы с ярко-зелеными озорными глазами и доброй улыбкой. Он доверчиво тянул к ней пухлые в перевязочках ручки, гулил и всем своим видом показывал как ему хорошо, уютно и радостно сидеть на коленях этой совсем молодой девушки. Вот к ним подходит женщина, берет его на руки, ласково шепчет ему, что-то, часто повторяя слово «сыночка». Потом перед мысленным взором Мельника появился большой деревянный обеденный стол. За ним сидят та же женщина, бородатый, но совсем не страшный мужчина, та молодая зеленоглазая девушка и еще трое ребятишек. Мельник узнал своих трех старших братьев, а в чернобородом мужчине — своего отца. Но пристальнее всего Мельник пытался разглядеть именно зеленоглазку. Ее он не помнил, но что-то до боли знакомое было и в лице, и в жестах, и в говорке этой девушки. Появились тоска и какая-то безысходность. Они заглушили то безмятежно-радостное чувство, которое до этого испытывал Мельник.

Вдруг видение исчезло. Мельник осознал себя на берегу речки. Волчицы на пригорке как не бывало. «Что это?» — в недоумении размышлял он, сидя теперь уже на речном откосе, обхватив голову руками. Сердце бешено колотилось, внутри бушевали противоречивые чувства. Почему-то снова вспомнилась недавняя утопленница. И на душе сделалось совсем уж скверно. Мельник тяжело поднялся, вытащил стопор из колеса. Привычные мерные звуки постепенно, как и всегда раньше, вернули относительный покой его душе.

Три следующих дня прожил Мельник в страхе и одновременно в непонятном желании вновь увидеть волчицу и попасть в колдовской омут ее зеленых глаз. Чего только не передумал он за это время. То пытался убедить себя, что черная волчица привиделась ему, то верил, что она была, и тщетно пытался вспомнить, кто же та девушка из его гипнотического видения. Жене Мельник не сказал о том, что приключилось с ним тем памятным утром. Стал только еще более молчаливым, часто уединялся и все размышлял о чем-то. Лишь на четвертый день жене удалось немного расшевелить его и отправить из дома на сельский сход, куда допускались лишь взрослые семейные мужчины. В тот день староста предъявил селянам троих подозреваемых в смерти церковной сироты, чтобы определить виноватого и по закону отправить его на виселицу. Пригласили на сход и свидетелей, чтобы при всем народе задавать им вопросы и дознаться до истины.

Подозреваемыми были два молодых парня, Тихон и Федор, которые пытались ухаживать за девушкой-сиротой, и сторож-звонарь храма вдовец Парамон. Первых двух староста уличал в том, что девушка так и не предпочла кого-то из них, и потому каждый мог отомстить и ей, и своему сопернику. Сторожа же многие сельчане часто видели летними вечерами рядом с водоемом, когда в теплой воде купались девицы и бабы. Подглядывал ли он за ними или по каким другим делам там оказывался, они не знали. Но факт такой был, и сторож от него не отказывался.

Прежде чем вызвать каждого обвиняемого на сход для дознания, староста с суровым видом обратился к собравшимся на площади перед храмом:

— Селяне, сейчас будет, возможно, решаться вопрос жизни и смерти кого-то из присутствующих. Я прошу всех помнить, что слово любого из вас может послать невинного на виселицу или отпустить виноватого.

На площади стало совсем тихо. Всех впечатлили слова старосты. Да и его внешний вид всегда внушал некоторый трепет жителям села: густые брови, из-под которых смотрели всегда серьезные глаза, длинные волосы, которые, он, казалось, никогда не стрижет, срастались с густой бородой. Все вместе это внушало страх одним своим видом. Да и ростом его Бог не обидел: высокий, жилистый, подтянутый. Старосту селяне уважали, а некоторые откровенно побаивались.

После того, как староста убедился, что его грозное предупреждение возымело действие на всех присутствующих, первым на лобное место для дознания он вызвал Тихона — одного из сироткиных ухажеров. Это был невысокий, но крепкий, как гриб-боровик, парень с широкими скулами и светлыми глазами, которые сейчас смотрели дерзко и с вызовом.

— Скажи-ка, Тихон, правда ли, что вы с Федором на ярмарке вкровь подрались? — обратился к нему староста.

Народ сразу оживился, вспомнив, как в последний ярмарочный день, в тот самый, когда пропала сиротка, Тихон и Федор так яростно молотили друг друга, что мужики еле-еле разняли дерущихся.

— Правда, — вскинув подобородок, ответил подозреваемый.

— Что не поделили? Подробно отвечай. Да не ершись ты, мы честно разобраться во всем хотим.

Парень помолчал.

— Из-за Насти мы повздорили. Вон он, — Тихон кивнул в сторону Федора, — все хотел покуражиться над Настасьей, покадрить и бросить ее. И в тот раз все гоголем вокруг нее на ярмарке ходил, то пряниками, то леденцами угощал.

Федор же в ответ на обвинения Тихона лишь ухмылялся, щурился и жевал сорванную тут же травинку. И вообще вел себя так, будто и не его хотели обвинить в столь ужасном злодеянии.

— Вот я тогда и не сдержался, — продолжал испытуемый, — когда он уж совсем нагло стал приставать к девушке, подошел и…

— Чем же драка ваша закончилась? Народ говорит, что ни тебя, ни Федора, ни Настасью после той драки и не видал никто. Дня три тебя не видели. Где ты был все это время?

Тихон, словно вдруг вспомнив значение своего имени, притих, опустил голову. Даже в плечах уменьшился словно:

— Настя, как увидела, что мы вкровь деремся, испугалась и убежала. Это мне уж потом мужики сказали, после, как разняли нас. Ну, я решил найти ее и успокоить. Только в ее комнате никого не было. Я вдоль реки решил пройтись, там мы с ней гуляли иногда. Береза поваленная там есть, она часто туда приходила. Но и здесь не нашел ее.

— А дальше?

— Домой пошел, — как-то уж совсем тихо ответил юноша.

— Врешь. Не было тебя дома, — возразил один из мужиков — подручных старосты, — три дня не было. Мы же соседи, отец твой у всех допытывался, где ты. И в поисках ты не участвовал, когда Настасью всем селом по лесу, да на болоте искали.

Тихон молчал.

— У меня он те три дня был — послышался со стороны храма громкий голос.

Все присутствующие обернулись. Тихон тоже вскинулся. В глазах его мелькнуло удивление и надежда.

— У меня он был, — уже спокойнее повторил женщина.

На помост выступила молодая вдова. Невысокая ладная бабенка.

— Что вы так на меня смотрите? С ярмарки я возвращалась, рекой, так ближе. Смотрю, идет, лица нет, рубаха порвана, сам в крови. «Пошли, — говорю, — горемыка, хоть отмою тебя, да рубаху заштопаю». Ну, рубаха негодной совсем оказалась. Помнишь, Василиса, я еще к тебе приходила, рубаху новую просила мне продать тогда. Ярмарка уж закончилась, а я видела, ты три штуки своему Прохору покупала. Продала мне тогда ты эту рубаху. Втридорога. Вот она, рубаха та, на Тихоне, — показала рукой на оробевшего сразу юношу вдова.

Все послушно посмотрели на горящие как маков цвет щеки парня, смущенный взгляд и загалдели:

— Не тушуйся, молодец. Дело житейское.

— А что же ты, паршивец, раньше про Верку нам не сказал, ведь спрашивали тебя, где ты те три дня провел? — спросил юношу староста.

— Ее пожалел. Начнут трепать. А она не такая. Хорошая она. Очень, — ответил тот.

— Ну, Тишка, задам я тебе дома. Будешь по всяким… там… таскаться. Отца-мать не жалеешь! Мы ведь тогда чуть умом не тронулись, когда ты три дня не являлся. Всякое передумали.

— Не шуми, батя, — ответил Тихон. — Женюсь я. Вот на Вере, — посмотрел он на смелую вдовушку.

Народ так и ахнул.

— Ну что, пойдешь за Тихона замуж? — обратился к вдовице староста.

— Пойду, — едва слышно ответила та.

— Ну, вот и ладно, — едва ли сам не прослезился сельский предводитель, — забирай, Тишка, свою суженую, и дуйте оба отсюда. Да чтоб отца с матерью больше не расстраивал. Сам проверять буду.

Смущенный Тихон подошел к молодой женщине, взял ее за руку, и вместе они спустили с помоста к народу.

— Не виноват, стало быть, Тиша. Кто иначе думает? — спросил толпу староста.

Ответом была тишина.

Следующим на помост запрыгнул Федор. Сам. Все с той же травинкой в зубах и залихватской улыбкой.

— Ну, ты что скажешь, пострел? Почему дрался, да где был после драки с Тихоном?

— Так он первый начал. А я что, стоять, что ли, буду? Ну, сдачи и сдал. А потом, как растащили нас, сначала домой пошел переодеться, да кровь смыть. Потом в гостиницу. На ярмарке столковался с одним умельцем, он обещал меня в ученики к себе взять. Вот обговаривали все. До утра с ним за чаркой просидели. Только не столковались мы.

— А где тот человек, почему не показал за тебя? — раздалось сразу несколько голосов из толпы.

— Не знаю. Уехал. А где его найти, не ведаю. — Ответил Федор.

— Я видел его в гостинице — неуверенно произнес один мужичонка. — Только…

— Знаем, знаем, только не помнишь, когда? Вылезал бы ты из трактира почаще, Егорка. А то ведь так и душу пропьешь, — смеялись вокруг.

— А вот и нет, — обиженно возразил обвиненный в пьянстве селянин. — Точно, помню я, видел, как Федька с горшечником в его номер заходили. Аккурат сразу, как вечерня закончилась. Только не видал, когда выходил Федька от него. Тут врать не стану.

— А что, Федор, если мы найдем того ремесленника, подтвердит он твои слова? — спросил староста.

— Да где ж искать его теперь? Я ни улицы, ни дома не знаю, — равнодушно пожал плечами допрашиваемый.

— Я знаю, где найти, — вышел вперед все тот же подручный старосты. — Это я Федьку тому умельцу сосватал. Знаю я его, только сейчас нет его, уехал, через месяц-другой, глядишь, вернется. Тогда и спросим. Как, Федька? Подтвердит он твои слова?

— А то, — с прежней улыбкой ответил Федор.

— Ну что, народ, как порешим с Федькой? Отпускаем его али как? — видно было, что староста сам не знает, как поступить с этим подозреваемым.

— Пусть посидит пока. Давайте Парамона выслушаем, — донеслось из толпы.

— Парамона, Парамона давай, — вторили другие.

Староста кивнул. Указал Федору на его прежнее место. А сам обратился к невысокому сухопарому хромому мужичку:

— Расскажи всем, Парамон, зачем ты ходил по берегу? Тебя там многие видели.

На этот простой вопрос звонарь, будто решившись на что-то после раздумий, ответил так, что многие присутствующие усомнились в его рассудке:

— Слыхал я, да и не только я, — начал он свою речь, — что в наших краях захоронен старинный монастырский клад. По преданию, за дальним лесом много веков назад был древний монастырь. Когда бусурмане осадили стены обители, послушники монастыря тайно вынесли большую часть иконостаса и утвари главного храма. Путь их лежал в святую землю через наши края. Не могли они унести на себе весь скарб и схоронили его на берегу реки неподалеку от нашего села. А чтоб лихие люди не обнаружили святыни, охранять их монахи поручили Черной Волчице. По сей день никто не может тот клад обнаружить. Старики говорили, что в наших лесах видели ту волчицу. Как посмотрит она в глаза своими зелеными очами, вмиг все человек забывает. Может и находил кто те сокровища, но вспомнить о них не смог. Силен взгляд зеленоокой охранницы. Кому может открыться тот клад, никто не знает.

Рассказчик на время замолчал. Вокруг тоже царила тишина, все присутствующие на сходе пытались осмыслить речь звонаря и ответить на вопрос, а при чем тут их утопленница. Помолчав, сторож продолжил:

— Как-то, разбирая церковные книги, я нашел план, который якобы указывал, где находится та монастырская захоронка. Вот я и захотел попробовать найти те сокровища, да отдать нашему настоятелю. Все вы знаете, что и иконостас у нас бедноват, да и на утварь порой денег не хватает. А место входа в грот аккурат, где омут начинается, нарисовано. Вот я там и бродил, — закончил свою защитную речь Парамон.

— Чем докажешь? — выкрикнул кто-то из толпы.

Звонарь помолчал, раздумывая. Потом просиял лицом и воскликнул:

— Картой. Карта же есть. Спрятана за киотом в моей келейке, — заторопился звонарь. Пусть кто-нибудь сходит, дверь у меня не запирается никогда. Там она.

— Ивашка, сбегай, поищи, — велел староста своему сыну, который по молодости лет был прислужником на таких сходах. Тот, заломив картуз, сверкая голыми пятками, тут же кинулся выполнять приказ отца-начальника. Его тощая долговязая, какая, вероятно, была и у его отца в молодости, фигура быстро скрылась в дверях храма.

Толпа, взбудораженная рассказом Парамона, загудела. Кто говорил, что да, слышал байку про клад. Кто-то усомнился в рассказе звонаря. Но никто не остался равнодушен к услышанному. Прошло немного времени, и Ивашка вернулся. Благо, что келейка звонаря была в нескольких шагах от собравшихся. Вид у посыльного был растерянный.

— Нет там ничего за иконами. Пусто, — Ивашка картинно развел руки, надул щеки и с шумом выпустил воздух. Видимо, так хотел всем сказать, что видел там только «пшик».

— Как нет? — заволновался Парамон, — я ее этим утром видел, там она лежала. — Ты хорошо смотрел?

Ивашка обиженно отвернулся и ничего не ответил.

— Плохо, — промолвил староста, помолчав. — Наврал ты, выходит, Парамон?

— Врет, врет! — неслось со всех сторон площади. — В острог его! Он это Настеньку погубил. Видели мы, как он вокруг нее хаживал, говорил, что опекает. Душегуб! На виселицу его! Байками тут нас кормил! Клад! Как же! Обдурить хотел!

Прежде хорошо относившиеся к звонарю люди вдруг с ожесточением единодушно поверили в его виновность. Страшна и невыносима для каждого была мысль, что убийца девушки где-то здесь, среди них. Страстно хотели они найти виноватого и успокоить свою душу. Чтобы, не оглядываясь, ходить по селу, без страха отпускать детей из дома и не смотреть с подозрением на близких.

— В острог! В острог! — продолжали в запале кричать собравшиеся.

По знаку старосты двое его братьев-помощников подхватили растерявшегося звонаря и потащили в глубокий погреб под замок, чтобы назавтра отвезти в наместнический острог.

Когда Мельник вернулся домой и стал пересказывать жене то, что произошло на соборной площади, она только всплескивала руками, качала головой и приговаривала: «Да как же так? Не может быть? Что это в мире делается?». «Да не он это! — вдруг воскликнул Мельник и ударил кулаком по столу. — Вот чует мое сердце, ни при чем тут Парамон! Надо искать душегуба, а то пойдет невиновный на виселицу. Только вот как?». Признался тогда Мельник жене, что видел ту волчицу своими глазами. Что она существует. Значит и все, что рассказывал на дознании Парамон, может тоже оказаться правдой. Но куда же тогда делась злополучная карта, кто ее украл? Вот если бы найти те сокровища, да еще там, куда указывал звонарь, люди поверили бы ему. До позднего вечера проговорили Мельник с женой о том, что же им делать, чтобы оправдать звонаря. Но так ничего толком и не придумали. Решив, что утро вечера мудренее, супруги легли спать.

На следующий день Черная Волчица появилась снова. С самого утра Мельник на своей лодке плавал по озеру, то и дело, причаливая к берегам, в надежде отыскать хоть какую-нибудь улику в защиту невинно осужденного звонаря. К этому дню желание Мельника до конца понять свои первые видения стало совсем невыносимым. Даже мистический страх и переживания за невинно осужденного звонаря не могли сдержать этого порыва. Волчица-охранница возникла внезапно, на берегу омута, вечером. Только теперь уже сам Мельник с жадностью вглядывался в полыхающие изумрудным огнем омуты-глаза. И вновь почувствовал, что реальность вокруг размывается, только это теперь уже не пугало его. Он жаждал узнать правду.

Река успокаивающе журчала, запах луговых трав все сильнее и сильнее дурманил голову. Маленький мальчик, утомленный дневной жарой и обилием впечатлений, крепко спал под берегом у развесистых ивовых кустов. Так крепко, что не сразу проснулся от пронзительного крика. Мальчуган открыл глазки и прислушался. Снова крик. Это его сестра зовет на помощь. Ее голос так изменился, что мальчик даже не сразу узнал его. Истошный вопль заставил ребенка замереть и даже почти перестать дышать. Страх будто сковал маленькое тельце. Он хотел бежать на помощь, туда, где так страшно кричала его любимая сестра, но не мог. Тут от реки на косогор пробежал высокий худосочный юноша. Споткнулся о торчащий из земли корень прибрежного кустарника, тут же поднялся и затравленно оглянулся в сторону мальчика. Над правым ухом у него малыш заметил огромную красноватую родинку. Сквозь высокую густую траву и ветви ивы беглец не увидел сидящего на земле ребенка. Сколько после этого прошло времени, неизвестно. Жгучее днем солнце постепенно уступало свою власть вечерней прохладе. Мальчик почувствовал, что сидеть ему почему-то мокро и неудобно. Он пошевелился, встал, посмотрел вниз и увидел, что штанишки его совсем мокрые и дурно пахнут. «Ася-а-а», — тихонько позвал малыш сестру. Всхлипнул и позвал громче. Но никто не ответил на призыв ребенка. Тогда он неуверенно вышел из своего естественного укрытия и медленно пошел вдоль песчаной отмели речного русла, продолжая теперь уже громко реветь и звать сестру. Ответом ему было только равномерное журчание воды и шелест листьев. Но вот он увидел впереди у кромки воды ту, которую так тщетно звал. Распущенные густые русые волосы плавно качались на речной воде, а алая атласная лента, которая была сегодня вплетена в косу девушки, нервно подергивалась, словно пытаясь отцепиться от коряги рядом с берегом. Девушка лежала ничком на мелководье, широко открыв глаза к небу и раскинув руки. Мальчик со всех ног, ревя, припустил к нашедшейся, наконец, сестре, схватил ее за руку и потянул на себя. «Вставай, Ася, вставай, пойдем домой, я есть хочу!», — надрывно кричал ребенок. От рева и непонятности происходящего он начал непрерывно икать и уже не переставая, взахлеб, плакал. А девушка все так же безмятежно смотрела своими зелеными глазами в ярко-голубую лазурь и оставалась неподвижной. Вдруг в мокрую от слез мордашку мальчика ткнулось что-то шелковистое и теплое. Он отпустил руку сестры и обернулся. Рядом с ним сидела огромная черная собака с изумрудного цвета глазами. Она лизнула сначала одну, потом другую щеку мальчика. Затем осторожно зубами взяла его за подол рубашки и потянула в сторону от берега. Мальчик послушно пошел за зверем, завороженный ее успокаивающим лучистым взглядом. Когда пугающая мальчугана картина скрылась из вида, обретенная неожиданно спасительница опустилась перед мальчиком на траву, посмотрела на свою спину и тихонько тявкнула. Измученный ребенок доверчиво вскарабкался на спину собаки, обхватил ручонками и уткнулся в ее шею. Уже через мгновение он впал в тяжелое забытье и не слышал, как дикий зверь осторожно, почти бесшумно и аккуратно донес его до крыльца родного дома.

И это видение исчезло так же внезапно, как и первое. И снова бешено колотилось сердце, и ослабели ноги. Мельник покачнулся в лодке и сел на корму. Но сейчас он знал, кто эта добрая дикая зеленоглазка, и ему нестерпимо захотелось обнять свою спасительницу и вновь прижаться к ее шелковистой шерстке. Мельник заспешил, сел на весла и уже через пять минут подплыл к берегу. Однако, волчица уже исчезла. На том месте берега, где она только что сидела, Мельник увидел свиток. Он поднял и развернул плотную бумагу. «Вот он, план. Значит, клад существует», — лихорадочно думал Мельник. Внимательно рассмотрев схематичные указания на листе, он уверенно двинулся вверх по склону. И вот уже, отвалив замшелый валун, входит он в небольшой грот-пещеру. Ящики с позолоченным иконостасом и обильной церковной утварью оказались почти на виду, просто завалены камнями и сухими ветками. «Если бы не зеленоглазая охранница, любой мальчишка давным-давно непременно отыскал бы здесь эти сокровища», — подумал Мельник. Но надо было спешить, ведь звонаря сегодня уже увезли в княжеский острог, а завтра должны были привести приговор общины в исполнение. Со всех ног пустился Мельник бежать в село. Ноги сами понесли его в храм к приходскому батюшке. Тот тут же поднял мужиков, и уже к утру все сокровища оказались под сводами сельской церкви, а помощник старосты доставил найденный Мельником план в околоток. Вечером того же дня поседевший за одну ночь звонарь был в своей келейке и со слезами благодарности на коленях молился перед любимой иконой Богоматери, прося милости для каждого, кто помог ему спастись от лютой несправедливой смерти.

Вечером того же дня Мельник решил проведать вернувшегося звонаря, да и ужином его накормить. Попросил жену собрать нехитрую снедь и пошел к храму. Подойдя к церковной келье звонаря, он постучал в дверь. Звонарь, когда понял, кто пришел к нему, бросился перед Мельником на колени и начал истово благодарить за свое спасение. Мельник даже растерялся от такого бурного проявления чувств. Велел звонарю подняться с колен и отдал ему собранный ужин. Но только Мельник хотел было откланяться и уйти, звонарь остановил его:

— Подожди, сядь, разговор есть.

Звонарь усадил Мельника на лавку под образа, выглянул зачем-то за дверь, плотно прикрыл ее, сам уселся на колченогий табурет напротив Мельника и начал говорить:

— Выслушай меня, да не перебивай. Знаю я, кто Настеньку порешил, — сразу огорошил звонарь Мельника.

— Как?! — вскинулся, было, Мельник, но звонарь жестом остановил его:

— Не перебивай. Думал я, сам душегуб скажется, когда увидит, что невинного повесить могут. До последнего надеялся, и когда в погреб заперли, и пока в острог везли. Все думал, что… Ну, да ладно, не обо мне сейчас речь. Раз уж так дело повернулось, назову тебе имя, а ты уж сам решай, сказать ли кому или нет. Спросишь, почему я тебе это рассказываю, а не кому другому? Старосте или настоятелю. Так скажу, что начало этой истории давнее, и тебя напрямую касается. Вот прежде, чем я имя тебе назову, расскажу все с самого начала. А там уж ты сам решай, как поступить с душегубом. Я ведь, соколик, родом из той же деревни, что и родители твои. Это уж потом, как супружницу свою похоронил, сюда перебрался. Не смог один жить там, где вместе с ней вековали. Преставилась моя Машенька через полгодочка, как то горе в вашей семье случилось. А жили мы с ней в нашей деревне аккурат рядом с вашим домом, межа у нас общая была. Всех вас детей соседских с самого рождения знал, тебя дитенком совсем на ручках бывало нянькал. Своих-то деток нам Бог не дал.

— А что за горе, дядя Парамон? — не выдержал Мельник.

— Погоди, не торопи. Все скажу. Сестра у тебя была старшая, — начал было звонарь, но, взглянув в лицо Мельника, спросил, — да ты не удивляешься, гляжу?

Пришлось Мельнику рассказать все про Черную Волчицу. И что именно ее должен благодарить звонарь за свое освобождение и обретение сокровищ. Рассказал он и про те видения, которые принесла ему волчица.

— Вот так я нашу Асеньку и вспомнил, — на глаза Мельника навернулись слезы.