Романтическая женщина и другие рассказы (сборник)

— Знаете… Я не то сказала, — ах… Как это неудобно, — с отчаянием воскликнула она, — и я до сих пор даже не предложила вам присесть.

— Но я не знаю, разрешено ли мне остаться.

— Ну, конечно, вы останетесь, — сказала она, от удивления переходя в решительный тон. — Я постараюсь объяснить… Садитесь пожалуйста.

Мы оба сели. Она глубоко вздохнула.

— Мама потому велела передать, что ее нет дома, потому… что она лежит с страшной головной болью и в скверном настроении. Но потом она изменила свое решение-даже головная боль не мешает ей менять свои решения — и сказала, что она не может не принять вас в первый раз, когда вы зашли к нам, что вы, может быть, после этого никогда больше не зайдете, что…

— Нет, я бы зашел-перебил я.

— Вот маме вы бы не посмели противоречить, — ответила она и скрыла неожиданно вспыхнувший румянец небольшим смешком.

Это был не смех, а скорее какое-то счастливое клокотанье, если можно так глупо выразиться. От всего этого хотелось радостно улыбаться.

— Так я буду продолжать рассказывать дальше. Вы меня перебили… Что… сказала мама, было бы очень жаль, так как вы очень милый молодой человек. И для человека, который несомненно был в Оксфорде или Кембридже, у вас очень хорошие манеры.

— B Гейдельберге, — поправил я.

— Хорошо. Я рада, что мама этого не знает. Она не любит эксцентричных людей… Она приказала мне спуститься к вам, угостить чаем и так o вас заботиться, чтобы вы, волей-неволей, сделали вид, будто вам не очень скучно. Она, кажется, уловила на моем лице широкую сердечную улыбку, потому что добавила:

— А вы прекрасно притворяетесь.

Это было сказано шутливо и застенчиво. И опять смешливое клокотанье. Смех и смущение чередовались в черепаховых глазах. Сначала, когда она вошла, глаза были коричневого цвета, а теперь стали черепаховыми. Да, такие штуки случаются. С моей стороны было бы опрометчиво начать рассказывать про Фей Ричмонд, когда я сам ощупью отыскиваю нити. Меня раздражает, что приходится вспоминать интимные переживания, с которыми сроднился много лет, хотя они и длились всего двенадцать месяцев. Да, только двенадцать месяцев, считая с того дня, который я так пространно описал; я сделал это умышленно, потому что, когда хочешь воскресить в памяти какое-нибудь лицо и голос, надо вернуться назад, к самому началу, и пережить первые впечатления первой встречи. Когда я прощался, я был полон счастливого сознания, что я нашел друга. Вам знакомо это чувство? Входишь в дом и не подозреваешь, что выйдешь оттуда с какой-то новой, необыкновенной улыбкой. Это так редко случается… Я стал часто встречаться с ними, и в этот период жизни написал больше, чем в какое-либо другое время.

Я был настолько молод, что мог позволить себе роскошь воображать, будто мне есть что сказать, и это меня радовало. Миссис Ричмонд, неизвестно почему, действительно привязалась ко мне. В своих привязанностях она была так же непосредственна, как и во всем остальном. Для нее не существовало обычных преград, времени между знакомством и дружбой, а потому месяц спустя я с восторгом чувствовал себя старым другом семьи.

Это необычное течение событий толкнуло меня на ложный путь, Фей и я и охраняющее присутствие матери (часто она оставалась наверху, но «вот-вот должна была спуститься вниз»), — и вот, после пятого посещения, мы уже называли друг друга по именам, тогда как другой молодой человек, бывавший чаще и с большим правом в Руткана, Гейте, никогда, как я узнал позже, не называл ее по имени. До той минуты, конечно, пока это не стало неизбежным. Вот, собственно говоря, для чего существует собственное имя. Его нельзя отбрасывать с обычной фамильярностью… Какое это было-бы переживание, если бы я раньше не звал ее Фей, и вдруг, в один прекрасный день, должен был бы так назвать… Я упустил это переживание, как много других… Вы вряд ли поверите, если я вам скажу, что с одинаковым удовольствием посещал и мать, и дочь. Я не могу вспомнить такого случая, когда-бы я, позвонив, втайне надеялся на отсутствие миссис Ричмонд, или, когда бы я «делал вид», будто меня хорошо занимают, — эту шутку мы часто вспоминали в милом доме. Миссис Ричмонд была вполне права, доверяя нам. Хорошие люди часто правы. Она сама однажды сказала: «Редко случается довериться плохому человеку». Если бы за несколько месяцев до нашего знакомства Фей Ричмонд не была помолвлена с маркизом Витиали — нашего неоконченного романа никогда и не было бы, — потому что миссис Ричмонд была умной и практичной женщиной, а я — ничтожным юношей, без денег, только с неясными видами на будущее. Для женщины так же опасно выйти замуж за человека, живущего своим пером, как выйти за человека, живущего своей саблей, — глубокомысленно говорила она. Может быть, это замечание не заключало в себе личного намека, но невольно вырвалось из ее уст как-то в первые дни нашей дружбы, когда она вошла и застала меня и Фей в счастливом настроении.

— Как приятно, — сказала она, входя, что, раз девушке удалось обручиться, можно уже свободно принимать у себя в доме неоперившихся молодых людей — правда, Фей?

Даже я заметил, что, если бы не наступившее молчание, Фей ничего на это не ответила бы.

— Да, приятно иметь друзей, — коротко промолвила она.

И я впервые в этом доме почувствовал неловкость. Промелькнула какая-то неясная мысль. Было бы преувеличением сказать, что эта мысль оставила на моем лице румянец. Но я и сейчас чувствую ее остроту. Но я, кажется, говорю о ее помолвке, как о заурядном случае, а не подлинном переживании в ее жизни. Да, теперь я вспоминаю, прошло много времени, пока я ясно отдал себе отчет в том, что она невеста. Ее жених, конечно, бывал постоянно, но не подчеркивал своего жениховства и не важничал… Не думаю, чтобы избыток его воспитанности или неправильный взгляд на вещи так затушевали его положение в этом доме. Казалось, Ричмонды как-то поглотили все его свойства иностранца, его экспансивность и его смуглую красоту. Поэтому неудивительно, что прошло много времени, а я ничего не видел в красивом, молодом итальянце, ничего, кроме очаровательного, культурного и, надо прибавить, декоративного добавления к роскошной обстановке дома.

Когда я стал смотреть на него, как на члена семьи, он врос в мое сознание. Он, вероятно, со временем таким же образом врос и в сознание Фей; он, этот богатый римлянин, окруженный с самого рождения всякими благами, вступивший в жизнь с рекомендательным письмом от богов, которые награждают смертных дарами. И в то же время — такой милый сам по себе. Казалось, в первые месяцы мать и дочь обходили помолвку угрюмым молчанием. Это умалчивание продолжалось и после того, как в моих глазах он стал членом их семьи; я сам дерзко начал распросы. Я редко видел миссис Ричмонд или Фей наедине; он почти всегда находился тут же. Довольно странно, что с таким страстным женихом, каким он, несомненно, был, обращались как с членом семьи. Странно и более чем лестно для иностранца, находящегося в английском доме. И я вскоре нашел тонкую причину этого, как я сказал, угрюмого умалчивания о нем. Эта самая угрюмость, которая кажется немного непонятной, объяснялась странной и почти подсознательной работой совести у миссис Ричмонд и не менее странным и полным пониманием того, что в ней происходит, со стороны Фей.

Представляете себе весь пафос положения: мать и дочь, горячо любя друг друга, редко говорят о предстоящем браке, потому что обе усматривают в нем повод для взаимного непонимания. Так оно было, иначе вся история приняла бы другой оборот. Я ясно представляю себе, как миссис Ричмонд старается убедить себя, что она по-настоящему глубоко удовлетворена предстоящим браком дочери с маркизом Витиали, которого она так любит. Она, которая с негодованием отвергла бы предположение, что может впутываться в выбор дочерью мужа, должно быть, испытывала грустное недовольство и сомнение, — не ее ли искреннее желание, чтобы Фей согласилась на этот брак, побудило последнюю дать слово, так как она счастье матери ставила выше собственного. При небольшом давлении нерешительность переходит в согласие. А что со стороны Фей это было только, «согласие» — было ясно для меня. Вообще никто не сказал бы, что Фей влюблена в своего жениха, то есть влюблена так, как бывает в молодости, когда присутствующему третьему лицу, уходя, хочется прижать к сердцу первую попавшуюся хорошенькую женщину, чтобы в свою очередь приобщиться к красоте дивного мира… Но с другой стороны, в их отношениях не было пошлости навязанного чувства. Вероятно, любовь была, но только бледная, худосочная, так что у третьего лица в их присутствии никогда не являлось чувства, что оно может быть помехой.

При Витиали Фей делалась какой-то взрослой и с его уходом совершенно менялась. Когда я заставал их вдвоем, — а это случалось, если я забегал днем, и миссис Ричмонд отдыхала, — я всегда старался поскорее уйти, но я это делал не ради нее, а ради прекрасного Витиали, чьи глаза выдавали его тайну. Я ничего не слыхал от Фей про их предварительное знакомство. Она никогда не говорила о вчерашнем дне, очень редко о завтрашнем. Все ее слова и смех относились к переживаемому моменту. Когда вы находились с ней, вы бывали зачарованы ее прелестными, искренними коричневыми глазами, которые умели слегка насмехаться. Даже тогда я рад был бы посадить ее на бархатную подушку под стеклянный колпак, чтобы любоваться и радоваться ей. Она была совсем не похожа на своих скучных однолеток, которые еще не сменили свое детское хихиканье на улыбку женщины. Я никогда не сопоставлял ее с другими девушками, наполнявшими гостиные, даже когда она находилась среди них. В ней была смесь застенчивости и самообладания, так что невольно навязывался эпитет, столь не подходящий для девушки: — она была приветлива и милостива. В то время было значительно легче отличить женщин полусвета от порядочных, и девушки еще не научились скептицизму до замужества. Итак, все, что я знал о Витиали и о материнском вмешательстве, исходило от самой миссис Ричмонд; я понял источник неясного волнения доброй женщины по поводу всего случившегося.

Витиали появился в Лондоне года два тому назад, и занимал какой-то неопределенный пост при посольстве: он пользовался немного большими социальными преимуществами, чем обыкновенный атташе. Материнские сердца бешенно забились при мысли о его богатстве и приятной наружности, а его титул, хотя и итальянский, был древнего происхождения. Миссис Ричмонд была очаровательна, когда она с сарказмом говорила о себе, но настоящая нежность звучала в ее отзывах о «партии» дочери; ведь, эта «партия» совершенно растаяла перед Фей, превратилась в умоляющего поклонника, настолько безумно влюбленного, говорила мать, что, если бы не ее воспитанность, она сама возгордилась бы перед другими матерями. Образно выражаясь, он расстилался в ногах Фей. Только-что начавшая выезжать Фей решительно отклонила его первое предложение. После отказа девушки каждый англичанин опрометью бросился бы на Гебридовы острова ловить семгу. Но Карло любил без примеси фальшивой гордости, как истый венецианец; он добежал только до дверного коврика и там остановился. Он совсем не был смешон в таком положении, которое запятнало бы достоинство более испорченных молодых людей. Он нравился миссис Ричмонд, она одобряла его поведение. Она следила за ним с первых дней его ухаживания, а после отказа еще мягче и более бережно его поддерживала, потому что Витиали так ловко справлялся со своей трудной задачей, что она впервые за всю свою жизнь поняла, чем легче всего завоевать девушку.

«Да, наконец, не каждый день можно встретить такую сильную и достойную любовь!» — говорила она Фей, и я догадываюсь, что скрипучий голос таил в себе при этом некоторую долю нетерпения.

Кроме главного преимущества, было столько других, которых несносная девочка не замечала. Например, вопрос климата; юг был бы так полезен ее слабому здоровью после перенесенного ею воспаления легких. Они без того вынуждены проводить часть года на юге… Конечно, никакие расчеты не должны насиловать, если есть чувство отвращения; но, ведь, отвращения не было, — была, напротив, подлинная привязанность, которую маленький толчок пальчика времени мог обратить в чувство любви. И каприз девочки очень раздражал мать. И разве сама Фей не доказала, что это был каприз? Спустя восемь месяцев после первого предложения Карло получил согласие и, по уверению миссис Ричмонд, это согласие было дано так же решительно, от всего сердца, как некогда был выражен отказ.

Конечно, Фей была очень скрытной натурой… может быть, это и к лучшему для спутницы итальянца, экспансивности которого хватило бы на супружество. Миссис Ричмонд с самого начала решила, что торопиться не следует. Я представляю себе, что она ухватилась за это решение, как за целебное средство — от чего, неизвестно… Они были помолвлены месяцев шесть, и она, полная тревоги о счастье своего единственного ребенка, вынесла полную уверенность в удачном выборе Фей. В Карло не было ни одного режущего штриха, какие бывают у лучших людей. Он прекрасно подлаживался под чужое настроение, не теряя в тo же время ни на йоту своего достоинства. Нет, торопиться было незачем. Миссис Ричмонд употребила все свое влияние и убедила в этом Карло. Брак должен был состояться только через полгода: она предпочитала, чтобы Фей достигла двадцати одного года, и тогда бы лишь пустилась на завоевание Италии. Но она очень странная девушка, исключительно щепетильная… да, вот правильное выражение, — добавила она: — с большей долей щепетильности и порядочности, чем полагается на долю каждого человека. Нотка самоуспокаивающей тревоги в ее голосе странно выделялась после счастливого бодрого тона всего сказанного ею предварительно. Желая помочь ей выпутаться, я после наступившей паузы отважился сказать, что именно эта щепетильность Фей, которую почувствовал даже иностранец, делала ее такой исключительно обаятельной для своих лет.

— Конечно… конечно, — тяжело согласилась миссис Ричмонд и круто повернулась на стуле в мою сторону, — но, мой дорогой, поймите, что, когда это доведено до крайности, оно может превратиться в очень обоюдоострое качество. Ну, скажем, если это становится руководящим принципом в жизни девушки, которая нуждается только в самой обыденной доле щепетильности, порядочности. Могут произойти всякие неприятности, — я, конечно, говорю это теоретически, в такую дурацкую минуту, как сейчас… Бедный Ховард! Он замучен материнской болтовней о добродетелях дочери, — благо, у дочери нет никаких настоящих недостатков. Это все-таки утешительно. Видите ли, — грустно сказала онa, — люди иногда ломаются под бременем слишком большой порядочности; они воспринимают все недостаточно легко, до той минуты, когда вдруг ломаются и начинают воспринимать все слишком легко. Мне случалось это видеть. Одна очаровательная женщина… Я так откровенно говорю с вами потому, что, я надеюсь, вы меня поймете и не станете делать потом каких-нибудь выводов. Вы, конечно, понимаете, что я говорю не о Фей, потому что было бы дико даже подумать, что может быть хоть какая-нибудь царапина на ее порядочности… нет, я говорю теоретически. За последнее время я приобрела привычку иногда думать за нее, также как я иногда до сих пор ее причесываю, — не все же горничной получать удовольствие!

Да, не все обстояло гладко для дорогой мистрис Ричмонд. Ее смутная тревога, — я не решаюсь назвать это самоупреком по-видимому, имела основание. Фей и сама заглянула вперед и стала раздумывать над тем, что мать продумала раньше. Мне был ясно виден узор, над которым обе они работали. Благодаря моему странному, быстро завоеванному положению в доме, я попал в роль доверенного лица. «Раз мама поссорилась со всеми своими зятьями, — вы единственный разумный человек в пределах досягаемости», — сказала однажды Фей. Незавидная и бескровная роль, настолько неподходящая к характеру Витиали, что он и не подумал бы спуститься ради этого с высот, на которые вознесло его счастье. Кому бы улыбалось положение «самого разумного человека в пределах досягаемости».

Месяц спустя я зашел к ним после недельного перерыва и в гостиной столкнулся лицом к лицу с Витиали, который как-раз закрывал за собой дверь.

— Я так рад, что вы пришли, Ховард, — сказал он; с приветливой улыбкой задерживая мою руку в своей.

Мы, как видите, были большими друзьями.

— Я сейчас покинул Фей, у нее такой вид, будто она собирается писать книгу или трагедию. Ох, какая она серьезная… Пойдемте скорее, — сказал он, схватывая меня под руку и быстро увлекая к дверям, пускай она посмотрит на вас раньше, чем возьмет перо в руки. Пусть она увидит человека, который что-то написал. Это будет для нее предостережением. Конечно, вы не смахиваете на писателя, — успокоил он мой протест. — Вы такой, как все, но более симпатичный. Вот потому-то я и прошу вас рассеять серьезное настроение Фей. Это ужасно, такая серьезность.

Он неожиданно схватил меня за руку.

— Вы можете заставить женщину смеяться? — спросил он.

— Я только это и умею, — ответил я.

— В таком случае, Ховард, я сочту, что вы мне не друг, если Фей не будет широко улыбаться, когда я вернусь вечером, чтобы повезти их обедать.

У него была улыбка торжественно насмешливая, которая особенно шла к его темным подвижным чертам.

— Ну, так скорее. Пока она не взяла это противное перо.

Он открыл дверь, втолкнул меня в комнату и, закрывая дверь, шепнул какое-то пожелание.

То состояние, которое бедный Карло назвал «серьезностью», я сам стал замечать в Фей за последнее время, и насильственная комедия моего появления с тем, чтобы побороть это настроение, была характерна для того беспечного отношения, которым Витиали обыкновенно хотел рассеять и умиротворить Фей… Эту «серьезность» я замечал в ней уже давно. Это была какая-то тень мысли, которая скользнула по лицу и, точно соблазнившись чем-то, нечаянно осталась там. Нет более интересного для наблюдения объекта, чем молодая, серьезная, миловидная незлобная девушка. Когда мы, иногда вчетвером, садились играть (в особенности, когда я бывал партнером миссис Ричмонд), я часто украдкой бросал взгляд в сторону Фей и улавливал на ее лице эту тень, как нежный рисунок на очаровательном фоне. Над какой загадкой работала эта дорогая головка, хотел бы я знать? И работала отважно… Видите ли, она была из тex девушек, которые невольно вынуждают каждого дать благородную оценку их поступкам; описывая таких девушек, даже великие писатели не могут дать ничего, кроме картонных фигур, просто потому, что надо обладать редким личным совершенством, чтобы создать превосходное описание красоты, соединенной с подлинной непосредственностью. Я даже не пытаюсь это сделать, я довольствуюсь тем, что завидую себе в юности, когда я проводил время в ее обществе, и проклинаю эту юность за то, что, растрачивая силы на обыкновенную, честолюбивую светскую суету, смотрел на эту девушку, как на подругу по играм, вместо… вместо того, чтобы избрать ее подругой целой жизни.

— Я сегодня здесь в качестве клоуна, — сказал я, подходя к ней, сидящей за письменным столом у окна.

Она повернулась ко мне, держа задумчиво перо между зубами.

— Вам не надо быть клоуном, — решительно заявила она. — Несмотря на то, что Карло сказал вам сейчас целую речь. Разве он не прелесть, когда волнуется?

— Он имеет на то причины. Главный пункт в его речи заключался в том, что вы сидели перед ним с вытянутым лицом, а ни один порядочный итальянец этого не допускает у своих женщин.

— Но это не по его адресу, Ховард. Разве какая-нибудь женщина могла бы дуться на Карло? Он так очевидно мил, что с ним нельзя обращаться как с обыкновенным человеком…

— Так я же сказал, что я клоун, — прошептал я скромно,

— Нет, сегодня вы «дядя», дядя Ховард, — сказала она, наморщив брови и как бы взвешивая, подхожу ли я к этой роли. — Да, вам придется быть чем-то вроде дяди, каким настоящие дяди никогда не бывают. Сегодня один из моих серьезных дней, — объяснила она. — Это очень грустно, Ховард, но сегодня не будет речи ни о сахаре, ни о шоколаде, ни о пирожных.

— Я помню рассказ Генри Хорланда, — неопределенно начал я.

— Не стоит вспоминать, потому что я совсем им не интересуюсь, — остановила она меня. — Давайте лучше разбирать меня. Вполне. Вы очень не хотите этого, Ховард?

— Нет, не очень, — сказал я.

Она неожиданно вскочила, крепко схватила меня за руку, полная детского порыва и улыбки.

— Ax, мой дорогой, что я буду делать, когда выйду замуж за иностранца и в доме не будет сильного, глупо-умного англичанина, с кем можно было бы ребячиться.

Быстрые слова падали одно за другим, потом она выпустила мою руку, потому что неизменный румянец окрасил ее щеки.

— Видите-ли, — более степенно продолжала она, меня всю заполняет мысль, C кем бедная Фей будет говорить глупости, в близком будущем. С большинством трудно говорить глупости, не правда ли? Ну, скажите, что да… Вы знаете, что у вас такое же чувство, Ховард: вы отлично знаете, что не со всякой девушкой будете болтать такую чепуху, как со мной. Попробуйте когда-нибудь, тогда убедитесь. — Конечно, я могу болтать так и с Карло, — сказала она, — но это не то. Это похоже на работу. Подумайте, прошли целые месяцы, пока я убедила его, что, если я посмеиваюсь над ним, это вовсе не значит, что его не выношу. Смеешься в сущности только над людьми, к которым по-настоящему привязана… Я думаю, что c ним это по-другому, потому что он влюблен в меня, — добавила она и ждала, что я усмотрю вопрос в приподнятых бровях, но я не ответил. Итальянцы — странные люди, — сказала она, я теперь знаю о них подробно. Нельзя над ними смеяться: этим они держат тебя в страхе, бедняжки! Я часто превращаю для Карло солнечный день в дождливый… Когда я сказала, иностранец, я, конечно, не подразумевала под этим, что он обыкновенный иностранец, — решительно добавила она.

— Даже если бы он не имел денег, — согласился я, — он был бы не хуже, чем чужеземец. С таким лицом он не мог-бы быть «нежелательным». В чем дело, Фей внезапно спросил я, — у вас вид женщины, что-то замышляющей. В глазах у вас значительное выражение.

Она улыбнулась немного грустно.

— Это не очень значительно, — сказала она. Я задумалась над собой, вот и все. Сегодня, вчера и в прошлые дни я задаюсь вопросом: выйду ли я замуж за Карло или нет?

— Но, Фей, конечно, выйдете, — закричал я. пораженный.

— Да, — кивнула она, — это как раз то, что сказала бы мама, только более решительно; но она ничего не знает… Это очень меня мучает, Ховард. Я просто не знаю, что делать.

Она так меня поразила, что я невольно вошел в роль дяди, как она этого хотела. Я стоял у камина, рядом с ее стулом, и действительно чувствовал себя очень серьезным. Совсем неожиданно она возложила на меня ответственность. Она наполовину приоткрыла дверь, и я увидел, что трое людей, которых я очень любил, находятся в очень неприятном положении. Мне хотелось помочь не только Фей, но и ее матери. «Если это только временная нерешительность, пусть лучше мать ничего об этом не знает, — думал я, — ведь мне знакома ее необыкновенная способность волноваться»… Что я сказал Фей, на самом деле, не важно. Я, вероятно, нагнулся и, глядя ей прямо в глаза, убеждал ее, что это не игра. Она должна решиться. Дальнейшие колебания унизительны для Карло. — Нельзя тянуть без конца, — убеждал я довольно нетерпеливо, — я хочу сказать, дитя мое, что вы должны отдать себе отчет, нравится ли он вам в достаточной степени или нет?

— Нравится… Страшно нравится… — протестовала она. — Вы не совсем понимаете меня, дядя Ховард. Я не так волнуюсь за него, как за себя. В нем я уверена. Он самый лучший и милый человек во всем мире, и я знаю, что могу быть счастлива с ним, — даже несмотря на то, что он обижается, когда я над ним смеюсь. Да и итальянские обиды гораздо привлекательнее, чем обиды домашнего производства… Да, он мне очень-очень нравится, но я очень-очень ясно вижу, что не влюблена в него.

В моих глазах она была слишком умной девушкой, чтобы я мог понять ее слова в банальном, общепринятом смысле; но другого ответа не могло быть, и я промолчал.

— Но я — не идиотка. И возмущаюсь не этим, — сказала она. — Вероятно, никто, за кого я могла бы выйти замуж, мне бы и так не нравился, даже на половину. Нет, это очень просто — выйти за Карло: он подходит.

— Если это так, не понимаю, о чем мы говорим, пришлось мне сказать.

Она безнадежно покачала головой.

— Из вас, Ховард, выходит прекрасный дядя, вы страшно глупы. Разве я вам не повторяю целую вечность, что разбирательство ограничивается одной только Фей. Карло в данный момент представляет из себя человека, купившего кольцо. Я — царица Савская пришла к Соломону за мудростью, но вместо драгоценностей и золота несу лишь одну тяжелую заботу…

Как бы она удивилась, если бы я сказал: «Дорогая моя, даже Соломон не мог бы быть более благодарен». Мне очень этого хотелось.

— Я кажусь очень кроткой и смиренной, но я очень занята собой, застенчиво объяснила она. — Видите ли, я все взвешивала, и, конечно, сделала из всего страшную неразбериху. Знание себя не помогает, а только осложняет… Например, я пришла к убеждению, что если я что-нибудь сделала — ну, что-же? — значит сделано. По-моему это все равно, что написано в книге (или в пьесе, как у вас), остается навсегда. Я хочу сказать, что раз я взялась за что-нибудь — кончено… Я не меняюсь и не отказываюсь… Не могу. И это страшно и безнадежно, потому что лишает возможности воспользоваться теми лазейками, которыми пользуются другие люди. Я чувствую, это очень драматично, а вы даже не понимаете, о чем я говорю.

— Я понимаю, я понимаю, — быстро ответил я.

И я понимал больше, чем она сама, после того доверчивого разговора о «порядочности» c ee матерью, который еще звучал у меня в ушах.

— Я чувствую, — подбодренная, продолжала она, — я не такая, как другие. Если я выйду замуж и, вдруг, предположим, хоть немножечко, самую капельку захочу быть не замужем, — я уже не смогу. Это как римско-католический брак, на веки веков. Конечно, — быстро и искренно добавила она, — это только предположение, кошмар. Я с радостью выхожу за Карло и не могу себе представить, что буду несчастна с ним, — но предполагать все можно. Я и сейчас к нему слишком привязана, чтобы сделать ему больно, а когда еще сильнее привяжусь, и совсем не смогу причинить ему боль. Никогда. Посмотреть ему в глаза после этого…

Я смотрел на нее и думал, что мир был бы прекрасен, если бы женщины понимали ответственность быть любимыми так, как эта девушка. Потому что ее, главным образом, и пугала тяжесть ответственности перед всепоглощающею любовью, впервые на нее изливающеюся. Но я ничего из этого не сказал. Кажется, в тот день я много говорил разумного, но это разумное трактовал нелогично, чтобы оно не казалось слишком неприятным. Я даже немного горжусь своей ролью в тот день. Помню, я строго сказал, что нахожу странным и неподходящим, чтобы такая девушка, как она, заглядывала так далеко вперед. «Видите-ли, Фей, это очень нечестно по отношению к Карло и к вашей привязанности к нему. Вы говорите, что страшно привязаны к нему, даете ему это чувствовать, и, вдруг, не угодно ли, ваш ум выискивает в будущем какие-то возможности, — что вы будете делать или не делать, когда будете не так сильно к нему привязаны. Если вы к нему сейчас привязаны так, как вы говорите, то нехорошо, Фей, продолжать играть этими неясными призраками неясного будущего. Такие вещи делают женщины, когда они собираются выйти замуж в четвертый раз… Если вы будете продолжать в том же духе, то к старости вы сделаетесь несносной женщиной, напичканной суевериями. Потому что сейчас это не больше, чем суеверие, вы очень плохо к себе относитесь, делая из этого краеугольный камень вашего серьезного дня. Я никогда в жизни ни к чему не относился так неодобрительно».

Я продолжал в таком духе, долбя эту галиматью, приличествующую роли «дяди Ховарда». Она смотрела на меня и слушала. Ее глаза понемногу утрачивали свою серьезность и, наконец, она расхохоталась.

— Ax, да я уверена, что вы правы, — наконец, сказала она, — но я ни с чем не согласна… Хорошо все-таки, что я наскучила вам этим, Ховард. После того как я поделилась с вами, все кажется мне глупым и незначительным. В порядке «серьезного» дня нет больше вопросов. Итак… Давайте, выпьем чаю. С пирожными. Сегодня прямо немыслимо обойтись без пирожных, Ховард.

Какая она была милая, эта девушка! А несколько времени спустя, когда я по Пикадилли возвращался к себе домой, я неожиданно поймал себя на том, что, читая объявление о сдающейся квартирке, я подумал, что будет большим срамом для Англии, если отдадут такую девушку иностранцу в иностранную землю. Да, начинало казаться, что тут что-то неладно. Я очень редко видел их до свадьбы. Август и часть сентября они провели в Шотландии, а я оставался в Лондоне и работал. Как я наслаждался работой в те дни! А когда они вернулись, я был занят разработкой плана новой пьесы, а они возились с приготовлениями. Витиали часто заходил ко мне в какие-то странные часы. Как-то я спросил его, бывает ли Фей опять такой серьезной, чтобы писать трагедии. Он, улыбаясь, показал зубы и сказал, что я, вероятно, сделал много хорошего в тот день, «потому что, мой дорогой Ховард, она никогда не бывала такой веселой и беспечной, как в последнее время. Я очень счастлив». Он мог говорить такие вещи, он очаровывал вас своей простотой. Нет ничего приятнее культурного иностранца, исключая, конечно, культурного англичанина.

За двое суток до свадьбы, после десяти часов вечера, Фей позвонила ко мне по телефону.

— Надеюсь, я не помешала вам? — мягко начала она. — Я только хочу спросить, Ховард, — говорил голос, — придете ли вы действительно на свадьбу?

— Я сообщил вашей матери о моем намерении присутствовать и подтвердил это письменно, этого достаточно.

— Не будьте глупым, дорогой. Кто обращает внимание на то, что вы пишете. Вы слишком натасканы по этой части. Просто у меня мелькнула неясная мысль, — тихо объяснила она, — что вы не придете.

Потом наступило небольшое молчание. Молчание телефона, наполненное неясным бормотанием и вниманием двух человек.

— Почему? — отрывисто спросил я.

— Не будьте, пожалуйста, резким со мной, Ховард, — молил голос, — я только хотела знать наверно, вот и все.

Странные иногда вещи случаются у обыкновенного телефона в половине одиннадцатого вечера. Кажется, что голоса снимают с себя одежды…

— Ну, откровенно говоря… — медленно начал я.

— Да?

Это было почти не слово, а легкое дрожание голоса. Я близко прижал губы к трубке и стал ясно отчеканивать слова:

— Почему вы не хотите, чтобы я пришел, Фей?

Я не уверен, но, кажется, она немного задыхалась; ее голос ответил после небольшого молчания:

— Я не знаю почему, Ховард. Теперь, раз вы меня спросили, я отдаю себе отчет в том, что я и не собирался придти, — сознался я, — и будь я проклят, если я понимаю, почему это… Если даже я и приду, то я буду снаружи, в толпе любующихся вами и Карло

— Но неужели вы не вполне уверены в том, что в последнюю минуту, к величайшему своему сожалению, вы найдете совершенно невозможным быть? — голос, казалось, умолял.

— Я начал сомневаться во всем сегодня вечером, — сказал я беспокойно.

— Бедный Ховард!

Ах, я узнал этот голос: это был тот, предыдущий, с маленькой шаловливой лаской. Я быстро за него ухватился.

— Послушайте, вы будете часто писать мне, не правда ли?

— Ни одной строчки, — ответила она решительно.

— Ho Фей, вы не можете так исчезнуть из моей жизни, — горячо протестовал я. — Вы, конечно, будете мне писать, без сомнения…

— Я не собираюсь, — легко сказала она, но может быть когда-нибудь напишу… Знаете, Ховард, — говорил голос, отдаляясь все больше и больше, — вы не заслужили, чтобы я писала вам. Никогда.

Никакие слова не удержали бы этот голос. Он угасал. Слабый… все слабее, как призрак на ветру.

— И не заслужили больше видеть меня… Прощайте, Ховард.

— Фей! — закричал я.