Впрочем, наверное, дело в том, что я уже больше года не спала в настоящей кровати. Так что, конечно же, мне удобно. Диван в берлоге Хадсона был неплох, но кровать просторная и упругая, и лежать на ней – это настоящее наслаждение. И мне пока не хочется с ним расставаться.
Наверное, мне стоило бы протянуть руку к телефону, чтобы посмотреть, который сейчас час. Но я не хочу этого знать. Ведь перспектива выползти из-под одеяла кажется пыткой, и я зарываюсь в него еще глубже, чтобы ощутить еще больше тепла и уюта.
Я тут же обалдеваю от страха, когда кровать
– Напомни мне, Грейс, как именно человеческие существа определяют обнимашки?
– Боже! – истошно ору я и пытаюсь сбросить с себя тяжелую руку Хадсона, но это нелегко, поскольку она обвивает мою талию и удерживает меня на месте. – Убери ее от меня!
– Мне ужасно не хочется сообщать тебе плохую новость, принцесса, – говорит Хадсон, и, честное слово, в его голосе звучит самодовольство: – Но это ты взгромоздилась на
Мне тошно от того, что он прав, и еще более тошно от того, что ночью я буквально обвилась вокруг него. Уткнулась лицом в изгиб его шеи. Обхватила рукой его грудь. Половина моего торса придавливает его к матрасу. А моя нога – боже,
Боже.
– Однако мне надо тебя спросить, – продолжает он тихо и лукаво, и от этого его тона мое сердце начинает колотиться быстрее. – Тебе было так же хорошо, как и мне?
Я так отчаянно хочу отодвинуться от него подальше, что у меня нет времени отвечать. Вместо этого я торопливо сажусь и пытаюсь скатиться с него. Но в этот самый момент он пытается помочь мне, повернувшись на бок – и это только усугубляет дело. Потому что теперь я сижу на нем верхом, стоя на коленях, которые расставлены справа и слева от его бедер.
Он поспешно открывает глаза, и я обнаруживаю, что смотрю в его удивленные синие глаза, смотрю нескончаемо долгий миг, после чего одна за другой быстро происходят несколько вещей.
Руки Хадсона ложатся на мои бедра, и он начинает снимать меня с себя. Но я и сама стараюсь как можно скорее спастись бегством и делаю это так торопливо, что скатываюсь с кровати.
Я падаю на пол с глухим стуком и громким криком, а затем просто лежу, потому что мне некуда идти. А если я попытаюсь сесть, то с моим везением чего доброго свалюсь и уткнусь лицом прямо ему в колени.
Словно для того, чтобы подчеркнуть мои страхи, матрас прогибается, и я чувствую, как Хадсон смотрит на меня. Его голос полон участия:
– Что с тобой?
– Я в порядке, – отвечаю я, хотя мой голос звучит приглушенно, поскольку я продолжаю лежать, уткнувшись лицом в ковер.
– Я могу хотя бы помочь тебе встать? – нерешительно спрашивает он.
Его ладонь касается моей спины, и я движением плеч сбрасываю ее.
– Просто оставь меня. Я могу умереть здесь. Меня это устроит.
Он смеется:
– Вряд ли это возможно.
– Возможно, и еще как, – говорю я, наконец повернув голову, потому что этот ковер приятнее на вид, чем на вкус. – Для этого мне просто надо будет достаточно долго полежать на этом ковре.
– Думаю, прежде чем тебе удастся умереть, сюда явятся Арнст и Мароли, и вряд ли тебе захочется, чтобы они застали тебя в таком виде, – сухо отвечает он.
– Я уверена, что они видали виды и похуже. – Я прижимаюсь щекой к жесткой шерсти ковра и сожалею о том, что, свалившись, не прихватила с собой подушку.
– Похуже? – повторяет Хадсон, слегка запнувшись на этом слове. – О да, они определенно видали виды и похуже. Просто, э-э-э…
Должно быть, он машет надо мной рукой, поскольку я вдруг ощущаю дуновение на задней части моих бедер и на моей заднице. Потому что,
Это означает, что, во-первых, последние пять минут
Внезапно до меня доходит, почему он коснулся моей спины ладонью, которую я сбросила с себя. Он пытался прикрыть меня, а я не позволила ему это сделать. Конфуз за конфузом.
С тяжелым вздохом я хватаю простыню и одеяло и рывком тяну их вниз, одновременно перевернувшись на спину. Что создает еще один конфуз, поскольку вместе с ними с кровати сваливается и Хадсон.
И приземляется прямо на меня.
Секунду мы оба слишком ошеломлены, чтобы двигаться. Но затем он смеется – смеется сердечно и весело, и его тело, прижатое к моему, сотрясается.
– Значит, твой ответ «да», – замечает он, наконец уняв свое веселье. – Тебе было так же хорошо, как и мне.
– Какого черта? – вскрикиваю я, вернее, не вскрикиваю, а шепчу, поскольку все 180 фунтов его веса лежат на моей диафрагме. – Ты наверняка делаешь это нарочно!
– Э-э, разве не ты стащила меня с кровати?
– Я хотела стащить только одеяло! Как я вообще могла сдвинуть тебя с места одной рукой, не говоря уже о том, чтобы стащить с кровати?
– Я наклонился к тебе, и мое равновесие было нарушено, – отвечает он. – Ты просто окончательно стащила меня вниз.
– Твое равновесие было нарушено? Черта с два! – выдыхаю я, когда мне наконец удается втянуть в себя воздух. – Ты же гребаный вампир, а значит, как я полагаю, способен сохранять равновесие всегда и везде.
– Я пытался убедить самую упрямую девицу из всех, кого я когда-либо встречал, позволить мне ей помочь. Я никак не ожидал, что в ответ она попытается стащить с этой чертовой кровати все, что только можно!
– Не вынуждай меня, – со злостью шепчу я. – Если ты сейчас же не слезешь с меня, то умрешь здесь вместе со мной. Только я позабочусь о том, чтобы ты отдал концы первым.
– Какая же ты кровожадная, Грейс. – Он неодобрительно цокает языком. – Разве так надо вести себя со своим крашем?
С
– О-о-о, Грейс, я уже думал, что ты никогда этого не скажешь. Я с удовольствием буду твоим приятелем.
– Хадсон, перестань! – рычу я.
– Ладно, ладно. Какая же ты брюзга. – И он из положения упор лежа через отжимание легко вскакивает на ноги. Козел.
Хуже того, он протягивает мне руку:
– Ну а теперь ты наконец позволишь мне помочь тебе, прежде чем мы разнесем всю эту комнату?
Части меня хочется ответить «нет», просто ему назло, но в конечном итоге я сдаюсь. Чем скорее я встану, тем скорее смогу сделать вид, будто ничего этого не было.
Особенно это относится к тому моменту, когда я проснулась, чувствуя себя так хорошо и спокойно, как не чувствовала уже давным-давно. И это просто ужасает меня.
Глава 48
Ни фермы, ни грязной игры
Когда мы спускаемся на первый этаж, то понимаем, что все уже успели проснуться и выйти из дома.
Мароли оставила на кухне записку вместе с вазой фруктов и блюдом с булочками для моего завтрака.
«Хадсон и Грейс! – прочел Хадсон. – Мы отправляемся на ферму, но вы завтракайте. Грейс, я оставила тебе булочки с правендой, с которыми мне вчера помогала Тиола, но если они придутся тебе не по душе, то угощайся тем, что есть в холодильнике».
Хадсон придвигает блюдо ко мне и продолжает читать: «Вчера вечером я поговорила с одной моей подругой – она историк и работает в университете, – и она пообещала навести справки насчет этого барьера. Она сказала, что если что-то узнает, то сообщит мне. Мы вернемся к обеду, примерно в час. Приятного утра. Мароли».
– Возможно ли, что нам повезло попасть в самую добрую семью во всем Мире Теней? – спрашиваю я, положив в рот кубик чего-то похожего на фиолетовый арбуз.
Но, к сожалению, вкус этого фрукта совсем не похож на арбуз, и у меня случается легкий рвотный позыв. Однако я подавляю желание выплюнуть его, потому что, если не сравнивать его ни с чем другим, на вкус он довольно неплох. Просто он отличается от моих ожиданий. Я пытаюсь определить, на что он похож.
Может, на нечто среднее между морковью и киви? Или между киви и папайей? Я беру еще один кусочек и на сей раз жую более осторожно. Нет, это не похоже на папайю. Может, это напоминает питайю?
– Не знаю, – отвечает Хадсон на тот из моих вопросов, который я высказала вслух. – Арнст и Мароли держались с нами удивительно дружелюбно, а Тиола просто прелесть, но по опыту я знаю, что если что-то кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой, то…
– То обычно так оно и есть, – одновременно договариваем мы оба.
– Точно. – Он вздыхает и запускает руку в свои волосы, которые сейчас не уложены с помощью геля.
Сейчас я впервые вижу его днем без его безупречного помпадура и не знаю, что об этом думать. Пожалуй, так он выглядит немного менее черствым и более уязвимым. И он намного больше похож на того парнишку, который вел дневники, чем на колючего засранца, с которым я общалась весь последний год.
Он одет в поношенные джинсы Арнста, низко сидящие у него на бедрах. Я не могу не заметить, что они немного мешковаты и закрывают его мокасины. Мой взгляд скользит по его длинным ногам, затем по футболке, обтягивающей его широкие плечи. Эта футболка имеет почти такой же цвет, как его глаза – синие, как океан, глаза, от которых явно не укрылось, что я обвела взглядом все его тело, это заметно по насмешке в его взгляде.
– Тебе нужны новые ботинки, – бормочу я и кладу в рот булочку Мароли.
Он усмехается, но, к счастью, не делает никаких колких замечаний и плюхается на стул рядом со мной.
Я смотрю на часы над дверью кладовой.
– Сейчас семь тридцать. Неужели мы в самом деле будем просто торчать здесь без дела целое утро после того, как они так нам помогли? Это же ферма, не так ли? Надо полагать, им нужна помощь по хозяйству.
– По хозяйству? – повторяет Хадсон.
– Можно подумать, ты не знаешь, что я имею в виду! – Я машу рукой в сторону вида из окна – рядов посадок, тянущихся насколько хватает глаз.
– Может, и не знаю. – Он напускает на себя серьезный вид. – Возможно, тебе стоит устроить демонстрацию, чтобы я убедился, что мы говорим на одном языке.
– Выкуси, – выпаливаю я, не подумав.
Хадсон не набрасывается на меня с критикой, как это сделал Джексон, когда я впервые допустила этот промах, но ему и не нужно этого делать. Его взгляд, остановившийся на моем горле, и так достаточно красноречив.
Между нами повисает тяжелое напряженное молчание, и мне становится трудно глотать.
Глаза Хадсона, потемневшие, тревожные – и загадочные, – медленно оглядывают мое горло. От пульса в яремной ямке у основания шеи до чувствительного местечка под моим подбородком и до еще более чувствительной точки под самым ухом – он изучает их все так внимательно, как будто собирается сдавать экзамен по анатомии.
Теперь мне становится трудно не только глотать, но и дышать. И те чувства, которые во мне сейчас вызывает Хадсон – как будто он голодный хищник, а я его добыча, – остро напоминают мне, что я всего лишь человек.
Но тут он моргает, и все проходит. Вместо хищника я вижу перед собой того Хадсона, который утром помог мне подняться с пола. Того Хадсона, который позволил тени обвиться вокруг его шеи, потому что это порадовало ее.
Но, видя этого Хадсона, я не забываю и того, другого. Просто мне становится не по себе, потому что я начинаю еще острее осознавать, что хищник прячется где-то рядом. Это должно бы пугать меня – и, возможно, пугает, – но не в том смысле, в котором я ожидала. Нет, говорю я себе, когда мое сердцебиение мало-помалу возвращается в норму, мне страшно находиться рядом с Хадсоном не потому, что он может убить меня.
А потому, что он поглощает меня, поглощает медленно, понемногу.
Глава 49
Месть – это блюдо, которое подают сладким
Грейс опять краснеет, ее щеки заливает розовый румянец, который за последний год начал мне нравиться – помимо моей воли. Не только потому, что это означает, что вся эта ее роскошная кровь течет сейчас немного ближе к поверхности ее кожи – хотя это деталь довольно приятная.
Ее румянец нравится мне еще и потому, что, когда он покрывает ее щеки, она сияет.
Не то чтобы мне было не плевать, сияет она или нет. Я просто говорю, что когда она сияет, то выглядит хорошо.
– Итак, вернемся к хозяйству, сельскому хозяйству, – строго говорит она, но тут ее рука тянется к горлу и пальцы поглаживают то самое местечко, на которое я не мог не пялиться. И я понимаю, что она сама не своя – хотя и старается не подать виду.
Вот и хорошо. Ночью я не спал, поскольку она то и дело залезала на меня, сколько бы раз я осторожно ни отталкивал ее. Ну и почему страдать должен я один?
– Я не понимаю, почему ты так смотришь на меня, – отзываюсь я, произнося слова с самым великосветским акцентом. – Я же из Лондона.
– Да, я знаю, что ты из Лондона. Все знают, что ты из Лондона. Я просто хочу сказать, что ты можешь собрать немного овощей, не так ли?
– Само собой. – Я делаю паузу, чтобы она расслабилась. Затем спрашиваю: – А что такое овощ?
– Что такое… – На секунду у нее делается совершенно растерянный вид, затем румянец становится еще гуще, и она начинает лопотать: – Боже! Прости, прости! Я совсем забыла, что ты никогда ни с кем не общался. Даже в Кэтмире ты всегда держался особняком, так что ты, вероятно, не знаешь, что человеческие существа едят овощи. Когда мы находились в твоей берлоге, я в основном ела фрукты, так что ты, наверное, не замечал. Это такие зеленые штуки, окруженные листьями… Хотя здесь они, вероятно, не зеленые, а фиолетовые. Я не знаю. Но и в том, и в другом случае…
Да, зря я отколол эту штуку. Теперь я стою как дурак и не понимаю, как это произошло – только что я пудрил ей мозги, и вдруг на тебе – превратился в объект ее жалости. А это жесть.
Она может злиться на меня сколько угодно, но я однозначно не желаю, чтобы она меня жалела.
Я вскидываю руку, чтобы остановить ее монолог об овощах, который, как мне кажется, продолжается уже целую вечность, хотя на самом дле она, вероятно, произносит его всего пару минут. Правда, и пара минут – это слишком долго для лирических излияний обо всякой ерунде, растущей на земле, но, с другой стороны, я же всего лишь вампир. Так что мало ли.
Вот только мне совсем не хочется, чтобы она смотрела на меня так, как сейчас. Как будто ей меня жаль. Ну уж нет, благодарю покорно.
– Ради бога, Грейс, прекрати. Я знаю, что такое эти чертовы овощи. – Когда на ее лице отражается скепсис, я начинаю их перечислять: – Листовой салат. Цветная капуста. Горох…
– Вообще-то горох – это растение из семейства бобовых…
Она замолкает, увидев, что я смотрю на нее, будто спрашивая: «Ты это серьезно?»
– Означает ли это, что ты не любишь семейство бобовых? – спрашивает она, невинно округлив глаза.
Вот черт. Я угодил в ее ловушку. Я общаюсь с ней уже достаточно долго, чтобы понимать, когда она прикалывается – во всяком случае, в большинстве случаев. Однако время от времени ей удается обвести меня вокруг пальца, и, судя по тому, как широко раскрыты сейчас ее глаза – я подметил, что количество лапши, которую она вешает мне на уши, коррелирует с тем, насколько широко она открывает глаза, – она дурила меня с самого начала.
Потому что после ночи, полной обнимашек, я, разумеется, стал чертовски легковерен. И неудивительно, ведь я до сих пор помню, как хорошо мне было, когда она прижималась ко мне. Как приятно просыпаться в тепле, а не в одиночестве, рядом с той, которая пахнет и касается тебя так сладко, как это делает Грейс.
Если уж это не делает тебя самым легковерным ослом на планете, то я просто не знаю, что еще может произвести такой эффект.
Но хотя я и попался на ее удочку, это вовсе не значит, что ей обязательно это знать. А потому я смотрю ей прямо в глаза и беру ее на понт:
Поделиться книгой: