Монстром буду я

— Моя жизнь, серьёзно?! — наигранно смеюсь. — Он и тебе приказал поддерживать его бредни?

— Нет, такого приказа от него я не получал, — совершенно спокойно отреагировал серенький. — Можешь считать этот разговор проявлением жалости и участия к тебе, все-таки уровень твоего интеллекта не позволяет тебе рассуждать здраво.

Он намеренно выводит меня из себя, но зачем? Что он задумал? В любом случае он, похоже…

— Хочешь, чтобы я просто взяла и поверила в бред вашего монстра? Мне что ещё и прислуживать ему, как та ледвижская девчонка? Может быть я и деревенщина, Марат, но точно не наивная, меня вам вокруг пальца не обвести!

Складываю руки под грудью, чувствуя, как от гнева начинает закипать кровь в венах.

— Ты почему-то не хочешь принять тот факт, что твой муж поработитель твоего народа! — высокомерно и иронично подмечает серенький, чем бесит ещё больше.

— ОН — НЕ МОЙ МУЖ!!! — кричу во все горло, ещё раз со всей дури долбанула по столу, и срываюсь на крик боли.

Ладонь заливается кровью и как будто горит огнем, знакомое ощущение. Что меня так ранило? Снова та подвеска? Почему они такие острые? Какого чёрта они так открыто носят такие опасные штуки?! На сей раз ладонь рассекло по вертикали, кровь заливает рукав платья, пока в панике ищу что-нибудь, чем можно зажать рану. Серенький, что интересно, совсем не помогает унять кровотечение, растерянно шарит руками по своему столу, точно потерял что-то.

— Где Гарда? Любава, где Гарда?! — заполошно воскликнул заместитель и стремительно метнулся ко мне, схватил за плечи и стал трясти, надеясь, видимо, вытрясти из меня ответ. — Куда ты ее дела?

— Ты что совсем придурок?! — кричу на него в ответ, с ужасом смотря на красную от крови ладонь. — Я тут кровью истекаю!

— Это ты — дура! Как ты могла пораниться, всего лишь ударив по столу рукой?! — кричит он на меня, больно сжимая за плечи, а затем неожиданно замолкает, словно что-то понял.

Выхватывает мою руку, раскрывает раненую ладонь и с выдохом сереет ещё больше. Вижу на его лице такой неподдельный ужас и панику, что эти эмоции передаются мне, и я в смятении смотрю на свою руку.

— Я что от этого умру? — вздрагиваю, нервно покусывая губы.

— Хуже, — отвечает слабым голосом Маратик, — это я сейчас умру. Твой ревнивый монстр снесет мне голову, как и обещал раньше. Если тогда он всего-навсего запретил к тебе прикасаться, то теперь он ещё и пытать меня будет перед смертью.

— За что он тебе голову снесет? Откуда он вообще об этом узнает? — настороженно реагирую на его неожиданную истерику.

— Да как ты не понимаешь? Вы связаны, я вас связал! Думаешь, почему он бросился за тобой в пылающее поле? От безграничной любви с первого взгляда? Приди в себя, монстр не умеет любить! Ты жива исключительно потому, что я пожалел тебя и не закончил ритуал! Вы теперь связаны, и если ты чувствуешь — он тоже почувствует!

От обилия информации и нервной реакции Маратика захотелось влепить ему пощечину, но, увы, моя рабочая рука не в том состоянии, а левой получилось бы слишком слабо. Но едва я собралась привести Маратика в чувство, дверь в кабинет, исполосованная двумя ударами длинного меча, развалилась, образуя проход для самого настоящего исчадия ада. Кожа покрылась мурашками, и паническое состояние Маратика перестало казаться надуманным. Тем временем заместитель отпрянул от меня, как от заразы, не отводя взгляда от монстра, а поглядеть там было на что.

— О-па, меч свой нашёл, — ляпнула невпопад, когда монстр вошел в комнату, в которой сразу стало как-то очень тесно.

Клинок скользнул по полу, разрезая дорогой ковер, словно масло, и оставляя глубокие борозды на каменном полу.

— Му Ре, — прогрохотал Артал Устрашающий, как никогда соответствующий своему имени.

Это же он не ко мне обращается, да? Судя по его тону, сейчас здесь будут реки крови. Прижимая окровавленную ладонь к груди, безбожно пачкая дорогое платье, и замечаю, как сильно сжимает монстр рукоять и от его ладони по острию меча стекает кровь на ковер.

Чувствую себя как в том анекдоте о жене и любовнику, которых застал муж в самый разгар веселья. Вот только почему-то я не уверена в своём амплуа, у меня роль неверной жены или любовницы? Пора делать ноги, а серенькие пусть сами меж собой разбираются со своими ролями.

— Что здесь происходит? — рявкнул монстр так, что я невольно задрожала всем телом.

— Главнокомандующий, я могу все объяснить, — начал было оправдываться серенький куда смелее, чем ожидалось от него после недавней истерики.

А была ли вообще истерика, или как с картами, это был умышленный сброс лживой информации? Все эти шпионские игры с двойным и даже тройным дном уже в печёнках сидят. Кажется, что все, кто меня окружают, имеют какой-то тайный план и что-то скрывают. Как вообще так жить можно?

— Я отдал тебе приказ, — со стальными нотками в голосе перебил своего подчинённого главнокомандующий. — Почему она здесь?

Если бы я знала, почему я здесь? Увы, это один Маратик знает, и пока раскрывать свои карты он не намерен. Пауза после этого вопроса несколько затянулась, все больше усиливая дрожь в коленках под взглядом монстра.

— Ну, я это, пойду, — опустила взгляд в пол, как Айгуль раньше, и попыталась протиснуться к выходу, бормоча глупости. — Мне срочно в камеру надо, крыс и клопов кормить.

На сгибающихся ногах неуклюже продвигаюсь мимо монстра, смотря исключительно себе под ноги. Только бы не поскользнуться в этих чертовых тапочках! Вот уже до кончика меча дошла, с которого капли крови стекают прямо на роскошный ковер. Кровь струится и по рукояти, прямо из покрытой шрамами руки. Он ранен? От удивления аж останавливаюсь, без всякого сомнения, на правой ладони монстра кровоточит рана, прямо как у меня. Главнокомандующий, заметив мой взгляд, сжимает рукоять меча сильнее, и кровавый ручеек, бегущий по лезвию, становится шире. На мгновение мне показалось, что я чувствую боль от этого движения, пока не поняла, что сама сжала руку в кулак. Зачем я это сделала?

«Вы связаны, я вас связал! Думаешь, почему он бросился за тобой в пылающее поле? От безграничной любви с первого взгляда? Приди в себя, монстр не умеет любить! Ты жива исключительно потому, что я пожалел тебя и не закончил ритуал! Вы теперь связаны, и если ты чувствуешь — он тоже чувствует!» — грохочут в голове слова Маратика раз за разом, заставляя поднять на монстра глаза.

Заместитель сказал, что не закончил ритуал, пожалел меня. Что это значит? Его не было там, когда я сорвала с монстра серьгу и вонзила ее ему в шею. Его не было там, когда монстр впервые сказал, что теперь не может убить меня, потому что я его жена. Тогда о каком ритуале идет речь?

— Му Ре? — вырвал из раздумий оклик монстра.

Интонация этих слов привела в себя, ибо это не было похоже на зловещую угрозу, скорее на беспокойство. Встретилась взглядом с ним и снова увидела в изуродованном тиране испуганного мальчишку. Поспешно опускаю глаза в пол, подавляя в себе то чувство, которое не должна испытывать ни к одному завоевателю. Чувство, с которым он запретил мне смотреть на него. Взгляд цепляется за руку с мечом, в груди что-то неприятно сжимается.

Сосредоточься, Любава! Склонила голову в низком, почти услужливом поклоне, словно ещё одна его служанка и немедленно направилась к выходу. Дойти до порога мне не дали, меч тихо упал на ковёр, а мою израненную руку схватили за запястье и потянули вверх. Он разжал мою ладонь, грубо, причиняя боль, так что я вскрикнула.

— Маратси! — взревел главнокомандующий на своего подчинённого, рассмотрев мою ладонь. — Зачем ты это сделал?

Что он там такого увидел? Хорошо хоть по-прежнему понимаю, что он говорит, потому как вопил монстр на своём языке. От боли даже слёзы на глазах выступили, но хуже всего то, что он не отпускает мою руку, не предоставляя ни шанса сбежать. Его окровавленная ладонь съехала с запястья на ладонь и сжала ее, невольно скрестив наши пальцы. В первое мгновение от таких рукопожатий захотелось кричать, но затем боль ушла, оставив после себя неприятное саднящее ощущение. Зажал так, что не могу повернуться и посмотреть на Маратика. Как будто специально не позволяет смотреть на него. Опять ревность, или я фантазирую?

— Она сама, я ничего не делал, — спокойно ответил ему заместитель, буквально поражая меня своей сдержанностью.

— То есть, моя жена сама взяла твою Гарду и проткнула свою руку? — прохладно поинтересовался монстр, на мгновение сильнее сжав мою ладонь.

Моя жена… Звучит как «Нари Ре» — это и означает моя жена. Тогда что означает «Му Ре»? Почему он так называет меня?

— Случайность, — хладнокровно соврал Маратик, а затем повел себя куда жестче, чем я от него ожидала. — Человеческая девчонка разозлилась, когда я назвал тебя ее мужем, и начала махать руками. Я как-то тоже не ожидал от нее такой глупости.

— Маратси, — монстр сделал шаг вперед, невольно потянув меня за собой, — даже без отметины, она — все ещё моя жена.

От двусмысленности фразы монстра засвербило в затылке. Совершенно не понятно, что больше выводит из себя: непоколебимость его «Нари Ре» или то, что эта фраза — отличный способ разозлить Маратика.

— Об этом в курсе только мы, отец об этом и не догадывается, — как-то очень пафосно, словно выкладывая некий козырь, заговорил заместитель. И добавил: — А, зная тебя, он не узнает никогда.

Отец? Чей отец? Жалею, что не могу развернуться и посмотреть на самодовольную рожу Маратика. Ни капли не сомневаюсь, что она именно такая, ибо монстр разозлился и сжал мою руку так, что кости захрустели. Сломает, точно же сломает! Сдавленно кряхчу, стараясь привлечь к себе внимание, но не сильно. Вонзаю ногти в руку монстра в отместку, он не замечает. Если влезу в их разговор, то мало того, что ничего не узнаю, ещё и монстр разозлится и точно руку мне сломает. Обреченно прижалась лбом к его плечу, еле слышно выдохнув, и это подействовало, он слегка расслабил руку, немного освобождая мою конечность. Ух, кажется, цела, пальцами шевелить могу!

— В любом случае есть ещё та ледвижская девочка, — как-то неожиданно спокойно ответил ему монстр.

— Та маленькая гаргунзи? Основной план стал запасным, да? — насмешливо фыркнул Маратик, судя по скрипу стула, спокойно присаживаясь за стол.

Как-то их разговор не совсем похож на то, что рисовал мне Маратик недавно. Монстр слишком спокоен, по сравнению с тем, каким разъяренным он ворвался сюда. Что его успокоило? Не я же, в самом деле?!

— Жаль, отец гаргунзи на коленях умолял тебя взять её в жёны. Теперь ему точно не вернуть власть, даже через внуков. Жена, которая безумно боится взглянуть на тебя без шлема, не соперница той, что так спокойно к тебе прижимается.

Нарочито безмятежный и светский тон Маратика немного расслабил, но на последней фразе заставил резко выпрямиться. Он как будто именно ко мне обращался, пристыдил за то, что так легко подпустила к себе монстра. Чувствую на себе взгляды сереньких, потому опускаю взгляд в пол и натужно вздыхаю, будто ничего не понимаю и просто жду, пока они поговорят.

— Ну, так можно мне уже идти? — раздраженно интересуюсь у монстра, все ещё избегая его взгляда.

— Арталси, а ты не боишься, что она все поймет? — заговорил все ещё на их языке Маратик.

— Понять может лишь тот, кто этого хочет, а она не хочет, — монстр отпустил мою руку после долгого, испытывающего взгляда и поднял меч с пола, убирая его в ножны.

Это что мне идти можно? А как же подслушать? Они же только начали о самом интересном говорить, а тут я сама все испортила. Заторможено оглядываюсь на Маратика, тот и правда сидит за столом, но не выглядит так уж уверенно, как когда говорил с монстром. Что-что, а блеф я могу различить, не зря в деревне в карты все время выигрывала у парней. Потом проигранные ими шмотки продавала на ярмарке за бесценок, почему-то играть со мной они соглашались исключительно на раздевание. Мальчики, что с них взять?! Вот и серенькие — тоже мальчики, правда, немного повзрослевшие, страдающие нездоровым оттенком кожи и выросшим до размеров пшеничного поля самомнением.

Если сейчас уйду, то больше ничего не узнаю, а адекватной причины для того, чтобы остаться, тоже как-то не находится. Монстр смотрит на Маратика, недовольно сжимая израненной рукой рукоять меча. Такое впечатление, что я этим двоим мешаю, а это почему-то задевает мою гордость.

— Ну, что пошли? — вопросительно взираю то на одного серенького, то на другого.

Если я не могу остаться здесь и подслушать, то и им поговорить не дам.

Кандидатура Маратика как-то сразу отпала, мало ли как он снова попытается мне навредить? У монстра же наоборот, рука ранена, вдруг он меня к целителю отведет для разнообразия? Жаль только, серенькие мой вопрос проигнорировали, слишком заняты были шипением друг на друга. Ладно, попробуем по-другому. Хватать за руку монстра не стала, слова Маратика до сих пор давят на мозг и вызывают желание убиться о стену. Осторожно переступаю через обломки разрубленной двери, на пороге оглядываюсь назад, мужчины все ещё шипят друг на друга. Вот же тихие у них семейные скандалы, на их языке голос не сорвешь, ругаясь матом.

Так, пора делать ноги из этой страны и от сереньких монстров в частности. Думаю, Настасья поддержит моё желание. Ещё раз с опаской оглянулась на кабинет, а затем вспомнила в какой стороне апартаменты монстра и тюрьма, собственно. Дошла до конца коридора на цыпочках и заглянула за угол. Двое стражников стоят в коридоре, мимо них незамеченной не пройдешь. Как-то сомневаюсь, что после всех моих выходок кто-то поверит, что меня отпустили прогуляться в одиночестве по замку. Возможно, есть какой-нибудь другой способ в обход стражи попасть к Настасье. Тихо иду обратно и с опаской прижимаюсь к стенке, заглядывая в кабинет. Чуть не выдала себя свистом, когда увидела, что монстр раненной рукой удерживает Маратика за горло. Ничего себе, разговор, видимо, зашел куда-то не туда. Мне как бы и идти надо, и заместителя чуток жалко, а чуток и не жалко, слишком он тип мутный. Снимаю с ног тапочки и, прицелившись, запускаю одну туфлю прямо в спину главнокомандующего. Как-то я немного переоценила свою меткость, тапочек угодил в гардину немного выше головы Маратика. Монстр повернул голову в мою сторону, и второй тапок прилетел прямо в цель — в его перекошенную от злости рожу. Вот теперь точно пора делать ноги!

Бежать босиком с задранной почти до бедер юбкой оказалось куда удобнее, чем я думала, даже если учитывать, что я не знаю, куда меня несёт. Перед глазами мелькают коридоры, двери, мне же нужна лестница вниз, которую, как оказалось, не так-то просто найти. В ушах бешено бьётся сердце и колет в боку. Небольшая кривая лестница для слуг внезапно обнаружилась за одним из поворотов, в который я с трудом вписалась на полной скорости и едва не убилась потом, пока спускалась по ней. Потому, когда оказалась в толпе слуг и стражи чуть не выдала себя с головой своим заполошным видом, благо они ни на меня, ни на лестницу не смотрели. Взгляды были прикованы к парадному входу и распахнутым дверям. С улицы доносится шум и звуки какого-то странного музыкального инструмента. Держусь ближе к стене, медленно продвигаясь подальше от толпы, но людей слишком много. Женщины шепчутся на ледвижском, на их лицах восторг. Музыка становится громче, явно приближаясь к дворцу, мне же надо пройти через коридор с несколькими стражниками, а дальше до входа в подземелье рукой подать. Да что там такое происходит? Музыка замолкает, и все внезапно падают на колени, и я наконец-то могу увидеть причину переполоха.

«Ангелы», — возникла первая ассоциация от увиденного. Несколько длинноволосых сереньких в долгополых, расшитых золотом нарядах словно плыли по воздуху. В жизни не видела никого красивее, застыла от открывшегося зрелища, забыв про конспирацию. Когда же вспомнила, уже было не до нее. За тремя самыми красивыми мужчинами, что я видела в жизни, шла женщина с длинными рыжими волосами в алом наряде, чем-то похожим на их мужские одежды. Вот ее я узнала сразу.

Какого лешего она ещё жива?! Вот в чём-чём, а в том, что монстр все-таки убил эту рыжую гадину, я была уверена! Да кто она такая, черт бы ее побрал?! На мгновение я поймала ее взгляд, но в тот же миг всю делегацию загородила толпа слуг и стражников. Пригнувшись, повернула в пустой коридор и уже почти добралась до двери в подвал, как меня схватили за руку и затащили в какую-то каморку. В нос ударил затхлый запах, из-за резко наступившей темноты ничего не видно, зато другие чувства обострились.

От него пахнет пловом, оружейной смазкой и кровью. В темноте, если забыть, как он выглядит, то не кажется монстром, скорее обычным мужиком, закрывшем меня с собой в кладовой со швабрами. Беру свои слова обратно, никакой он не обычный мужик! Пытаюсь отодрать его руку со своего рта, который он зажал, то ли желая задушить, то ли заткнуть. Вторая его рука также двусмысленно сжимает моё бедро. Колено упирается в дверь за моей спиной между моими ногами, невольно неприлично задрав мою юбку. В такой ситуации только один повод для радости — никто не видит моего красного лица.

Убираю его руку далеко не сразу, в коридоре слышен шум, но биение собственного сердца куда громче. Понимаю, что он наклонился ко мне раньше, чем хочется себе в этом признаться. Ожидаю, что сразу за поцелуем последует неизбежное наказание: какое-нибудь ужасное видение или ещё что похуже, но спасительной пропасти нет. Просто поцелуй, от которого саднят губы, и подкашиваются ноги. Так, наверное, даже хуже, ненавидеть себя за то, что твоему собственному телу приятно. Я должна сопротивляться, но мои слабые поползновения заставляют его лишь усилить напор. Дверь заскрипела, когда после моей попытки дать ему пощечину, он, поймав моё запястье, забросил мою правую ногу себе на бедро. К горлу подступила паника, а монстр спокойно заставил опустить руку. Наши руки снова сцепились в замок, и боль от пореза почти исчезла. Мне показалось, что при соприкосновении мы уменьшаем боль друг друга. Странная мысль, но учитывая, какой туман в голове, удивительно, что я вообще способна мыслить.

Ещё недавно я не верила, когда девчонки в деревне рассказывали, как теряется рассудок от возбуждения. Любава, приди в себя, ну хоть немножко.

«Нет, нет, нет!» — шепчу ему в губы, пока его рука медленно двигается по внешней стороне моего бедра под платьем. Знаю, что не смогу ее убрать, потому хватаю его за волосы и, что есть силы, дергаю, вместе с этим кусая его губы. То ли несильно прикусила, то ли такие игры ему понравились, но наш поцелуй становится глубже и приобретает вкус крови. Раздвоенный язык хозяйничает в моем рту, а большая рука монстра сжимает мое полупопие, напоминая, кто кому здесь принадлежит. Именно в этот момент, будто всего происходящего в каморке мне было мало, из-за двери доносится разговор двух сереньких на их языке.

— Видел ее? — небрежным и явно неуважительным тоном спросил один из них у другого.

— Конечно, видел, такая гордая, словно она — всё ещё единственная претендентка, — хохотнул второй где-то совсем близко.

— С такой невестой становится понятно, почему наш Монстр сразу двух жен завел, — смеется один из мужчин, — может хоть одна выживет, когда Усала узнает, что не бывать ей следующей повелительницей.

— А если обе не выживут? — поинтересовался другой.

— Хоть одна точно выживет, говорят, Монстр уже выбрал, кого отдаст на растерзание Рыжей Змее. Так что скоро вернемся домой, и я возьму себе в жёны симпатичную ледвижку, но точно не рыжую!

Серенькие засмеялись, однако нам с монстром стало не до смеха. Зрение привыкло к темноте, я вижу черты его лица и черные глаза, в которых на самом деле горят искорки. Мы уже не целуемся, хотя наши губы прижаты, а его руки замерли там, где и находились до этого. Он сообразил, что мне понятно, о чём они говорят. Я поняла, кого отдадут на растерзание ночной гостье.

Глава 29. Вернуться домой

Его дыхание обжигает кожу на лице. Сердце медленно успокаивается, словно я отдыхаю после бега. Отворачиваю голову в сторону и опускаю взгляд, чувствуя что-то странное. С одной стороны, я чертовски зла, с другой растеряна и мне жутко стыдно. Его рука отпускает мою пятую точку, и моя нога соскальзывает с его бедра, только руки мы не расцепляем… пока что.

Он заговорил первым, обвинительным и оскорбленным тоном:

— И как давно ты знаешь мой язык? Или ты все время знала?!

И это он, монстр, искренне считает, что имеет право сейчас возмущаться? Понимаю их, видите ли! Вот же трагедия и предательство! А то, что он делает, тогда как называется?!

— А ты что решил воспользоваться мной, прежде подарить Рыжей Змее на растерзание?

Вырываю правую руку, чтобы от всей души влепить ему пощечину. Он не увернулся, лишь прошипел что-то на своём языке, чем ещё больше взбесил.

— Не шипи на меня, чертов монстр! — вскрикиваю, но слишком громко, нас услышали.

Монстр потянул ко мне руки, его взгляд не сулил ничего хорошего, ещё немного и он бы дотянулся до моей шеи, но дверь за моей спиной выломали раньше. Стража закричала что-то, но из подсобного помещения прямо им в руки вывалилась я.

Ошалевшие от свалившегося на них счастья стражники едва не побелели, когда следом за моей тушкой из каморки вышел монстр, а за ним и на него с грохотом посыпались ведра и начали падать швабры. Главнокомандующий рявкнул на них, сбрасывая с себя пыль и тряпки. Меня поспешно поставили на ноги и отступили на несколько шагов подальше.

— Нам нужно поговорить, наедине, — говорит он с металлическими нотками в голосе.

Это не просьба, а приказ и констатация факта. Нам нужно поговорить, но не наедине, не там, где есть риск повторения произошедшего в этой каморке. Моё тело совсем не слушается меня, когда он рядом и целует. Делаю несколько шагов назад, там сзади вход в тюрьму, всего несколько шагов не дошла. Стражники сейчас уйдут, и спасения не будет.

— Нам не о чем разговаривать, — плююсь словами, не сводя с него разгневанного взгляда.

— Му Ре! — он требовательно рычит, словно это может меня образумить.

— Не называй меня так! — кричу на него в ответ.

Делает шаг ко мне и останавливается, протянув ко мне руку. Сердце подсказывает, что в этом жесте есть какой-то двойной, непонятный мне смысл, и я смотрю на его руку нерешительно.

— Артал! — зовёт монстра все ещё живой Маратик с перепуганным лицом.

Главнокомандующий зло рыкнул на него что-то.

«Не додушил», — озвучивает мой внезапно проснувшийся внутренний переводчик опечаленным голосом.

Заместитель на удивление нормально себя чувствует после стычки в кабинете, наверное, душить друг друга у них в рамках нормального общения. Дикари, что с них взять-то? Вот не надо было спасать этого серенького, тогда точно бы сбежала.

— Артал! Отец и Усала ждут! — упрямо отвлекает Маратик, и в этот раз монстр опускает протянутую руку.

Что-то неприятно сдавливает грудь от этого жеста, куда меньше, чем от приказа схватить меня и закрыть в камере. Я смотрю на него, пока два стражника подхватывают меня под руки и тащат босоногую по ступеням вниз к дверям в тюрьму. Когда дверь почти закрывается, в бешенстве кричу:

— МОНСТР!!!

Меня оттащили к той же камере и втолкнули в нее. Я не упиралась, пребывая в слегка неадекватном состоянии. Стоило им уйти, опустилась на лежак и закрыла руками глаза.

— Любава! — испуганно зазвенела кандалами Настасья. — Любава, с тобой все в порядке?

Не отвечаю, чувствуя бессильную злобу. Мне надо какое-то время, чтобы со всем справиться и обдумать.

— Дай мне немного времени, — сипло прошу, стирая непрошенные злые слёзы.

«Ты опозорила свою мать, снова!» — так сказал бы отец, узнав обо всем, что я здесь творю. Но он не узнает, о моём позоре узнать никому не суждено, кроме разве что Настасьи, ей придется рассказать. Не всю правду, конечно, нет, только то, что позволит ей не усомниться в том, что мы все ещё на одной стороне. Сейчас подберу нужные слова, объясню все, но сначала подумаю о том, что я узнала. Возможность понимать речь сереньких появилась недавно, и с чем ее появление связано, не совсем понятно. Правда, варианты есть: лингвистический прикол мог быть побочным эффектом от свадьбы с монстром или результатом того самого ритуала, о котором вскользь упомянул Маратик.

Оба варианта мне совершенно не нравятся, признать монстра своим мужем это… Это выше моих сил! Наизнанку выворачивает от одной мысли о величине моего позора. Закрываю руками лицо, чувствуя бессильную ярость на себя саму. Что это такое в той каморке-то было?! Я чуть чести своей не лишилась… Дура! Хочется выдрать себе все волосы, но жалко лишаться их из-за этого негодяя! Как есть подонок! Решил попользоваться мной, прежде чем своей невесте-маньячке на растерзание отдать. Злоба, гнев и ревность буквально душат. Ревность-то как сюда затесалась?! Пошла вон отсюда! Уж лучше уязвленная гордость, все правильнее, чем это гнусное чувство. Отвлеклась что-то, в груди ещё какая-то противная тяжесть, как будто меня кто-то ногой к земле давит.