Ловушка диагноза. О психотерапевтах, которые изобретают все больше болезней и все меньше помогают людям

Почему в паре что-то не так, если один партнер начал виртуальные отношения с третьим человеком? Данное предположение имеет смысл, только если исходить из того, что отношения могут и должны давать все, о чем мечтают партнеры. Но отношения – это не фабрика по исполнению желаний; опыт показывает, что в них как раз, напротив, многие желания остаются неисполненными. Виртуальная (побочная) любовь одного партнера может в этом плане иметь смысл и даже укреплять существующее партнерство, по крайней мере какое-то время. В конце концов, известно, что любовные отношения поддерживает не только обмен опытом между партнерами, но и их секреты. Лучше не выносить на обсуждение и сохранить в тайне то, что партнер не хотел бы знать, не принял бы и не одобрил. Потребности, которые могут испугать партнера или партнершу, лучше обсудить с единомышленниками в интернете.

Кроме того: действительно ли любовь нуждается в теле? Нет, ведь виртуальная любовь возможна безо всякого телесного участия. Я вспоминаю клиентку, у которой была любовная связь с мужчиной в интернете, и она категорически отказывалась когда-либо встречаться с ним вживую, заявляя, что чувствует себя любимой, как никогда прежде, и не хочет подвергнуть это чувство опасности из-за встречи в реальности. Это не любовь, потому что не задействовано тело, потому что нельзя нюхать, трогать, целовать и потому что при этом не получатся дети? Действительно ли для любви нужно тело? Сколько тела? Люди с ампутированными конечностями, и даже с ампутированными половыми органами не могут любить, потому что у них слишком мало тела и они не смогут произвести на свет ребенка? Настоящая любовь, как восторженно заявляют литераторы и порой психотерапевты, сильнее смерти, значит, партнера можно любить и после его смерти. Но в этом случае тела тоже нет. Почему же тогда такая любовь считается настоящей, а виртуальная – нет? И как с великими любовными парами в истории, в которых люди годами или десятилетиями лишь обменивались любовными письмами, никогда не встречаясь? В таких случаях нельзя говорить о любви?

Кроме того: знает ли наука, в чем миссия влюбленных пар? Традиционный путь от «небесной любви» до «земной» социально запрограммирован и для современных пар? Могут ли индивидуумы не выбирать страстную любовь и отказываться от так называемой персональной целостной любви, потому что они прекрасно живут одни, но любить в одиночку не могут?

Кроме того: обязательно ли в настоящих любовных отношениях должны быть совместно рожденные дети? А как же приемные дети и возможности медицины?

Эти размышления показывают, что якобы научно обоснованные высказывания отпечатываются в сознании как аксиомы, поскольку они заимствуют определенные логические модели и предлагают их терапевтам. Терапевты охотно берут у ученых такие мнимо объективные сведения, добавляя им применимый к клиентам масштаб.

Такой масштаб получается из представления об определенных фазах, которые должен прожить человек, чтобы стать так называемой здоровой или стабильной личностью. Во время консультаций для психотерапевтов и повышения квалификации при представлении различных историй возникают соответствующие гипотезы о том, на какой фазе развитие пошло неправильно и как надо действовать в данном случае. При таком якобы научном подходе отдельный человек сопоставляется со средним показателем, с нормой, как ее понимает ученый.

Каждое исследование, проводимое тайно в двух группах, как правило, делает из пациента объект; оно лишает пациента уникальности для достижения обобщенных результатов 74.

Возможно, научные исследования что-то говорят о среднем уровне, но ничего – об индивидууме. Они усредняют различных пациентов для получения общих показателей. Человек теряется из виду. Уже хотя бы поэтому практикующему психотерапевту мало пользы от данных исследований, ведь напротив него сидит не статистический средний гражданин, а конкретный человек.

Влияние фармацевтической промышленности

Есть и другие важные причины для недоверия к научным исследованиям. Так же как и в медицине, результаты исследований в психотерапевтической – и уж тем более в психиатрической – области проплачены. Это проявляется в растущем влиянии, оказываемом фармацевтической отраслью на психотерапевтов и психиатров.

Из 37 руководителей психиатрических клиник при немецких университетах… по меньшей мере 35 во время своей работы явно получали финансовые дотации от фармацевтических фирм 75.

Например, Германское общество психиатрии, психотерапии и невропатологии (DGPPN) решило по желанию своих членов (!) не обнародовать список, указывающий на коммерческие отношения 70 руководителей разного уровня, среди которых медики из известных университетов. Дамы и господа знают причины его неразглашения.

Упомянутые профессора работают не только над исследованиями, проводимыми по заказу фармацевтической отрасли, но и над Диагностическим и статистическим руководством по психическим расстройствам. Они сидят в профессиональных объединениях, разрабатывающих протоколы лечения. Таким образом, объясняется также, почему столь сильно увеличивается медикаментозное лечение, например, при деменции, депрессии, психозах или модной болезни СДВГ. Имея научную поддержку, рынок психофармацевтических средств процветает.

Психофармацевтические средства относятся к группе медикаментов с самым большим объемом сбыта (антидепрессивные средства в 2009 году – более чем 1 миллиард евро)76.

В 2012 году крупнейшая немецкая страховая компания Barmer GEK в своем отчете по лекарственным средствам констатировала, что около 1,2 миллиона немцев имеют зависимость от психофармацевтических средств, из них две трети – женщины, что неудивительно, так как большинство врачей и психиатров – мужчины. Стремление избежать возражений страховых касс приводит к новой тенденции. Исследователь зависимостей профессор Р. Томазиус говорит:

Все чаще медикаменты, которые могут привести к зависимости, выписываются на частных рецептах частных врачей 77.

Даже для синдрома выгорания, не имеющего диагноза в МКБ-10, можно найти научное основание фармакологического лечения:

Лишь недавно нейропсихобиологические аспекты вышли на передний план при разъяснении причин. Новейшие результаты исследования стресса, по словам профессора Гербера, показывают, что ось гипоталамуса – гипофиза – коры надпочечника представляет важный фактор этиопатогенеза[7]. Этой второй гормональной оси стресса при возникновении синдрома выгорания приписывается существенное значение78.

Разве не само собой напрашивается лечить в будущем состояние изнеможения гормонами и медикаментозно «настраивать» пациентов на желаемое преодоление стрессов?

Разумеется, у каждого психического состояния имеются физиологические соответствия. Но не гормоны вызывают депрессию, скорее депрессия сопровождается выбросом гормонов. Люди становятся грустными или подавленными не потому, что вырабатывают нейромедиаторы, наоборот, они вырабатывают нейромедиаторы, потому что потеряли близкого или не достигли жизненной цели. Люди влюбляются не потому, что их тело выделяет нейромедиаторы, напротив, оно вырабатывает нейромедиаторы, когда люди влюбляются. Независимо от психических и социальных взаимосвязей, депрессии представляют как нарушение обмена веществ в мозге, страхи – как биохимические расстройства, несчастье – как гормональный дисбаланс. Тем самым психически крайне сложные взаимосвязи сводятся к простым телесным причинам, и психотерапевтам навязывается медицинский подход.

В зависимости от точки зрения рекомендуются разные подходы с психическими состояниями людей. С точки зрения врача депрессию надо лечить медикаментозно, психотерапевт со своей стороны понимает ее как результат интерпретаций, для него клиент оценивает свое положение исходя из своего жизненного опыта как безвыходное и, следовательно, приходит в удрученное состояние. Хороший психотерапевт сопровождает клиента через долину, врач-медик подбадривает его химией – вероятно, оказывая медвежью услугу. Ведь для какого-то конкретного человека, возможно, правильно некоторое время ничего не делать, отказаться от чего-то, как выяснилось, бессмысленного и понять, что по-иному ему будет лучше.

К сожалению, сопровождающая психотерапия, похоже, дороже, чем лечение медикаментами, и поэтому в будущем появятся редуцированные научные модели, рекомендующие «простое» медикаментозное лечение. Как и в медицине, в психотерапии происходит массивная обработка поля деятельности фармацевтическими концернами, с известными последствиями вплоть до манипуляций научными результатами в спонсируемых исследованиях и заказных статей в СМИ. То, что в исследованиях представляется нейтральным с научной точки зрения, является отчасти купленной фармацевтической промышленностью мнимой объективностью. Профессор Ивер Ханд знает, насколько сильно влияние фармацевтической индустрии, например, при тревожных расстройствах.

Очередные широкомасштабные и дорогие исследования по «паническому расстройству», как ожидалось, не добавили ничего нового к проверенной и чрезвычайно действенной терапии поведения при панике в рамках тревожного расстройства. «Паническое расстройство» – изначально изобретение фармацевтической промышленности 70-х годов, которое, к сожалению, затем переняли психотерапевты и терапевты поведения. Но панические атаки – не нарушение в смысле самостоятельной болезни, а симптом при различных заболеваниях. Этот симптом как болезнь вошел в Диагностическое руководство по психическим расстройствам и МКБ, так как фармацевтическая индустрия утверждала, что у нее якобы есть действенные лекарства для его лечения. Авторитетные американские психиатры годами твердили, что у панического расстройства, как и у диабета, прежде всего генетические причины. Соответственно, лечение должно вестись преимущественно медикаментами – антидепрессантами или бензодиазепинами[8], в зависимости от терапевтической школы, и при «необходимости» всю жизнь! Конечно, панические атаки бывают и при психозах (особенно при биполярном расстройстве, также при его субклиническом выражении), и тогда медикаментозная терапия является центральным компонентом плана лечения. Однако при схожей симптоматике они никак не связаны с паническими атаками при других расстройствах.

Другим актуальным примером является резко увеличившееся в последние годы число исследований и предложений в связи с «зависимостью от азартных игр» и «интернет-зависимости». В таких исследованиях диагностирование зависимости практически не ставится под сомнение – хотя большинству настоящих экспертов давным-давно известно, что крайне различные психические расстройства могут привести к патологической азартной игре (как симптоматическое поведение) и, соответственно, к «терапии от зависимости» можно прибегать только в диагностически обоснованных (исключительных) случаях!

Сколь эффективно фармацевтическая промышленность работает в области психотерапии, видно на примере так называемых биполярных расстройств. В Германии считается (пока еще!), что диагноз «биполярное расстройство» – например, диагноз «маниакальный/депрессивный» – нельзя ставить подросткам и тем более детям. В США пошли дальше: где у нас пока серая зона, там все черным-черно.

Биполярное расстройство, или маниакально-депрессивный психоз, до 90-х годов было почти неизвестно; сейчас же в США оно считается одним из самых распространенных диагнозов в детской психиатрии. Число посещений врача в связи с данным расстройством за последние 10 лет выросло в 40 раз, причем многим пациентам всего два-три года. Пропаганда болезни стала делом жизни американского невропатолога Джозефа Бидермена. Он проводил исследования, выступал с докладами – и хорошо нагрел руки. Целых 1,6 миллиона долларов Бидермен получил с 2000 по 2007 год от фармацевтических фирм за то, что консультировал их и выступал в их пользу, манипулируя общественным мнением (отсюда и его прозвище в отрасли: Глотка напрокат)79.

Пожалуй, лишь вопрос времени, когда в Германии маленьким детям с научной уверенностью такие же «глотки» будут приписывать биполярное расстройство. И так как известно, что при биполярном расстройстве имеются органические повреждения мозга, медикаментозное лечение окажется неизбежным. Как альтернатива предлагается уже упомянутая глубинная стимуляция мозга с воздействием на него током высокой частоты.

Хелен Фишер, известная американская ученая-антрополог, выражает огромную обеспокоенность в связи с чрезмерным приемом психотропных препаратов, особенно при депрессиях и перепадах настроения. Эти лекарства повышают зеркало серотонина и снижают допамин в крови, тем самым приглушая сексуальное желание. Вследствие уменьшения желания и эротической любви мозг почти не наполняется допамином, и способность влюбляться падает. Хелен Фишер предупреждает по поводу безудержного потребления психофармацевтических средств: «Мир без любви – мертвое место».

Наряду с исследованиями наука дает в руки практикующим докторам и соответствующие инструменты – бесчисленные тесты с картинками и цифрами, спектрами цветов и другими непонятными вещами. Службы знакомств в интернете среди прочего ссылаются на такие тесты, с помощью которых якобы можно научно обоснованно найти правильного партнера для жизни. В создании подобных матчинг-инструментов – матчинг означает «делать подходящим» – также участвуют профессора психологии, кстати, и финансово. За каждый тест, выполняемый пользователем интернета, они получают пару центов, из которых быстро набираются большие суммы. Тем охотнее профессора утверждают, что их методы измерения – научные.

Господин Клок столкнулся с научно обоснованной психотерапией в возрасте 17 лет, ища поддержки в трудной жизненной ситуации. Эта встреча надолго отвратила его от подобных инструментов анализа. Психолог попросил Клока заполнить анкету. Он упорядочил картинки, объяснил странные формы, поиграл с цветами. Неделю спустя психолог объявил, что у Клока структура характера как у Франца Йозефа Штрауса. Данное сравнение возмутило господина Клока, который терпеть не мог этого политика. Так что в его насущной проблеме ни психолог, ни тест не помогли. Насколько известно, и сегодня клиенты по-прежнему жалуются на подобные случаи при визитах к психологам.

Научные исследования приносят пользу заинтересованным организациям из системы медицины и психотерапии: научные изыскания тенденциозны и непригодны для консультирования и сопровождения конкретного человека. Не существует методов лечения, выведенных из теории; требования психотерапевтических директив по определению причин психического расстройства и разработке лечения согласно лечебной системе, базирующейся на теории, невыполнимы.

В якобы научном подходе к психике отражается распространившееся в наше время представление о тотальной реализуемости. Понятие «научный» внушает, что все вроде как в наших руках и можно управлять не только медицинскими, но и психическими процессами. Однако это не всегда удается даже в медицине, а уже тем более в психотерапии. Как можно научно бороться с экзистенциальным кризисом? Как по-научному решать внутренние конфликты, основывающиеся на объяснениях и мировоззрении человека? Откуда наука знает, как хотят жить люди и как будут жить в будущем? Наука даже не распознает риски, таящиеся в ее участии в лечении фармакологическим путем так называемых психических заболеваний.

Наука не дает содержательный ответ на жизненно важные вопросы, которыми на индивидуальном уровне занимается психотерапия. С точки зрения всереализуемости экзистенциальные проблемы опрометчиво рассматриваются как нежелательные явления жизни, против которых – как требует закон о психотерапевтах – следует действовать «определенными вмешательствами» на основе «надежных данных» в «установленных теорией рамках». Гайки, конечно, можно подкручивать, но психика невидима, и если кто-то орудует в одном месте, то неизвестно, какие последствия будут в другом. Если приглушать страдания, то уменьшится и радость, ведь радость и горе, счастье и несчастье – две стороны одной медали. Позиция всереализуемости не учитывает, что какое-то поначалу нежелательное психическое развитие в конце часто оказывается благом. И у страданий – своя функция.

Обращать внимание или нет?

В сложных современных условиях развитие психики по своей динамике схоже с развитием общества. Психика развивается не по плану и умыслу, а в большей степени благодаря преодолению нарушений 80. Этот социологический факт охотно игнорируют во времена веры в тотальную осуществимость. Люди внушают себе, что психические процессы контролируемы, хотя на самом деле все в точности наоборот. Хотя бы потому, что сложные системы нельзя видеть полностью. Наблюдатель воспринимает лишь то, на что он направляет свой – в сравнении с целым крайне ограниченный – взгляд. Он смотрит направо, а в это время внизу, вверху, слева меняются обстоятельства, чего он не замечает. Куда бы он ни взглянул, он видит только незначительные фрагменты, в то время как невидимое для него постепенно меняется. В этой невозможности наблюдать психическое развитие кроется «причина» будущих проблем. Поэтому в психотерапевтической работе так важно различение между наблюдаемым и ненаблюдаемым.

В то время как медицина различает между больным и здоровым, а наука между истиной и ложью, психотерапия концентрируется на различении воспринимаемого и невоспринимаемого, далекого и близкого, осознанного и неосознанного.

Так как невозможно охватить психику в целом, наблюдателя подстерегают разные неожиданности. Другое название для этих неожиданностей – «расстройства». Расстройства расстраивают, потому что неожиданны, но в сложных системах их не избежать. Все, что можно сделать, – преодолеть расстройство, дабы система смогла существовать дальше. Система справляется с расстройством, приспосабливаясь к нему и изменяя сама себя; чтобы выяснить, как возможно изменение, надо сначала понаблюдать за расстройством.

Таким образом, расстройства следует рассматривать в позитивном смысле – как призыв к системе приспособиться к изменившимся обстоятельствам. Это приводит к поразительному открытию, что каждая проблема несет решение в себе: решение содержится в самом расстройстве, и мы должны учитывать это для устранения проблемы. Ниже я подробнее остановлюсь на этой взаимосвязи.

Описанная динамика расстройства и преодоления характерна для всех сложных систем, неважно, идет ли речь о социальных, биологических или психических системах. В системе необозримых связей расстройство – верное указание на то, что надо приспосабливаться к незаметно произошедшим изменениям. Отсюда вытекает целый ряд вопросов для психотерапии, как, например:

• Надо ли терапевтически лечить каждое психическое расстройство?

• Какие проблемы возникнут, если не лечить психические расстройства?

• Как можно использовать расстройство для индивидуального развития?

• Препятствует ли незамедлительное устранение расстройства, например медикаментами, насущному личностному изменению или оно скорее усугубляет проблему?

• Какое расстройство впоследствии оказывается благом?

• Какую роль в обществе играют массовые психические расстройства?

Неудобные вопросы, на которые охотно отвечают с намеком, что, вообще-то, задача психотерапии – покончить со страданиями. Словно речь идет о том, чтобы полностью ликвидировать страдания. Жизнь без страданий? Философы пришли бы в ужас от такой утопии.

Политики, по крайней мере частично, учитывают динамику сложных систем, ведь они не утверждают, что общество можно регулировать «определенными вмешательствами» на основе «надежных познаний» в «установленных теорией рамках». Политика предпочитает сегодня говорить об «улучшении». У психотерапии с фантазиями о реализуемости очевидно меньше проблем. Она верит в возможность исследования и вторжения в психику, пытается из неясных вещей сделать предсказуемые, и наука поддерживает ее в этом ошибочном предположении. Конкретных людей нельзя подвести под одну научную или психотерапевтическую «гребенку», требуемую законодателем и навязываемую специалистами.

Человек всегда больше, чем то, что можно сказать о нем с точки зрения естественных наук, поэтому терапия получается не автоматически, а возможна только тогда, когда сходится множество факторов. К этому относится признание уникальности каждой личности, понимание своеобразия конкретной жизненной истории. Принимая за отправную точку ее не сводимую к схеме уникальность, следует прежде всего изжить веру в полную реализуемость и стандартизацию, чтобы открыть глубинные слои человеческого кризиса смысла 81.

В нашем индивидуализированном мире нельзя паушально передавать смысл и ориентиры. Поскольку современная жизнь бесконечно разнообразна и, как следствие, общество индивидуализировано, возникла психотерапия. Что придает его жизни смысл и что дает ориентирование, понимает лишь сам человек. Он может это выяснить во время личного сопровождения и предложенных интерпретаций, а не по предписаниям заданных нормативов, пусть они и научно обоснованы.

Жизнь: слишком пестрая для простых концепций

Завершая тему моделей, концепций и видимой объективности, констатируем: психика современного человека столь непонятна и сложна, что психические модели не в состоянии адекватно отобразить даже ее отдельные стороны, а нормы лечения практически не обеспечивают поддержку при преодолении расстройств. Жизнь стала слишком пестрой для обобщающих моделей и предварительно заготовленных схем лечения.

Модели «одной» личности, «целостной» личности, «настоящего» характера, представления о возможности целенаправленного вторжения в психику применяются все меньше и в принципе остались в прошлом.

В самом деле, мне кажется анахронизмом, когда без колебаний пускают в ход претензии на унификацию, пропагандируют неприемлемые требования идентичности, имея дело с конкретным человеком, или говорят о вмешательствах вместо неопределенных возбуждений 82.

Конечно, я не допускаю двуличных намерений у каких-либо психотерапевтов. Все хотят вылечить человека и помочь ему стать психически здоровым. Прямо говоря, до сих пор не встречал этого психического йети. Напротив, вокруг полно людей, которые явно носят маски и при этом прекрасно себя чувствуют. Какой диагноз получил бы, например, Карл Лагерфельд? Возможно, массивное нарциссическое расстройство, но Лагерфельд чувствовал себя в своей тарелке, и лишь он сам мог точно оценить свое состояние. Не говоря уже о других невротиках, которые, не стесняясь, демонстрируют странное поведение и принципиально избегают психотерапевтов, о художниках и политиках, менеджерах и самопиарщиках, о людях, чей творческий потенциал обогащает социальную жизнь. Легко представить, как обеднела бы наша культура, если бы эти люди связались с психотерапией.

Индивидуализированный человек разрабатывает манеру поведения, не помещающуюся ни в одну из психических моделей. Я помню еще те времена, когда с психологической стороны критиковали или высмеивали пары в возрасте 40 или 50 лет, рожавшие детей. Не прошло и 30 лет с тех пор. В глазах прежних поколений было «правильное время» для родительства, и поздние дети не попадали в разработанные психологами фазы развития партнерства и детства. То же самое относится к теме развода: психологи приводили множество аргументов против развода родителей, якобы для блага детей, не способных сопротивляться подобной лицемерной защите, но сегодня мы знаем, что дети разведенных родителей имеют также и преимущества и что для детей нет ничего хорошего в том, что им приходится жить в пошатнувшемся браке, который родители сохраняют исключительно ради них.

Старые мужчины, влюбляющиеся в девушек? Незрелые донжуаны, боящиеся смерти! Старые женщины, влюбляющиеся в юношей? Незрелые девы, желающие оставаться вечно молодыми! Все это сегодня не проблема, все возможно. Нет никаких фаз развития отношений в паре, способных убедительно показать, что и когда должно случаться в отношениях. 60-летние разрывают старые отношения, чтобы еще раз влюбиться. 70-летние отправляются на поиски наслаждения и секса. 30-летние не хотят детей, они ждут, когда им исполнится лет 45–50, – медицина позволяет это. Гомосексуалы и лесбиянки, усыновляющие и удочеряющие детей, 62-летние женщины, способные выносить ребенка… Сегодня почти не существует нормальности, вписывающейся в психическую модель, и научно выведенный средний показатель на практике бесполезен, ведь, как мы сказали, психотерапевт должен удовлетворять запросам конкретного, а не среднестатистического человека.

Индивидуальные возможности постоянно расширяются, и нельзя четко определить, что значит «здоровый», «больной» или «нуждающийся в лечении». Единственным мерилом, которое останется надолго, является потребность индивидуума в поддержке и сопровождении. И страдает ли он и нужна ли ему помощь, когда его страдания нестерпимы, и что ему в конечном счете помогает, решает и определяет только сам человек. Не специалисты.

Научность, утвердившаяся в психотерапии, оказывается мнимым великаном. Это, разумеется, не означает, что наука или психотерапия должны оставить психику в покое. Но это означает, что необходимо разрабатывать современные подходы к психике. Формы, максимально дистанцированные от целостных представлений и соответствующие социальному разнообразию и связанной с ним психической фрагментации. На подобных современных формах обращения я остановлюсь ниже.

Но прежде я хотел бы обратиться к значению психических расстройств и социальной потребности в психических отклонениях.

7. О смысле психических расстройств и социальной потребности в психических отклонениях

Психотерапия наблюдает за индивидуумом и укрепляет его в главном убеждении индивидуализированного мира, которое гласит: «Ты сам несешь ответственность! Если ты не справляешься, то должен устранить свои недостатки, оптимизировать себя, вылечить, подрасти и развиваться дальше!»

Такая индивидуальная перспектива упускает из виду общественные взаимосвязи и их воздействие на индивидуума, а также значение, которое индивидуальное психическое состояние оказывает на общественное развитие.

Общество по-разному влияет на психическое состояние индивидуумов, например снабжая их представлениями, что важно в жизни и как надо вести себя для достижения общепризнанных целей. В западном обществе речь преимущественно идет об успехах в финансовом или профессиональном плане.

На пути к этим целям индивидуум сталкивается с огромной конкуренцией и оказывается под прессингом из-за ожиданий других людей и ожиданий, направленных на самого себя, так сказать, снаружи и изнутри пребывая в постоянном стрессе. Неудивительно, что в рамках такой мощной, социально одобряемой ориентации на успех в какой-то момент возникают длительные психические отклонения.

Психотерапия со своей стороны возражает, аргументируя индивидуальными диагнозами и цифрами, и пытается создать впечатление, что индивидуум неправильно реагирует из-за нехватки психических способностей. Но за такими психическими явлениями скрывается больше, чем могут охватить индивидуальные диагнозы. Психические состояния выражают больше, чем индивидуальный душевный настрой, и именно тогда, когда выступают как массовые феномены. Тогда они приобретают социальное измерение и значение.

Мы рассмотрим некоторые из широко распространенных психических явлений, чтобы раскрыть их возможное общественное значение. При этом мы обратимся к ключевому вопросу, который ранее дал хорошее объяснение феномену психотерапии. Это вопрос: «Решением какой социальной проблемы является наблюдаемое нами развитие?»

Например, так называемый синдром выгорания, симптом, который становится все более массовым, мешает пострадавшим от него функционировать согласно ожиданиям в отношении своего «менеджмента жизни и работы». Средства массовой информации подробно сообщают об этой распространяющейся психической форме истощения, и психотерапия спешно относит потерпевших к «депрессивным». Но ярлык ничего не меняет в симптоме. Рассмотрим пристальнее этот феномен, включая его телесные проявления.

О значении синдрома выгорания

Все без исключения пострадавшие от синдрома выгорания находятся под сильным внутренним и внешним давлением. Внутренний стресс означает, что человек предъявляет высокие требования к своим результатам. Он много работает, стремится исполнить все на отлично, сделать карьеру, заработать много денег или стать знаменитым. Он пытается доказать себе и другим, что при любых обстоятельствах достигнет цели. Поэтому в один прекрасный день, как ни странно, от синдрома выгорания начинают страдать люди, которых никак нельзя назвать «психически слабыми». «Слабые» вовремя покидают гонку. А сильные внезапно теряют силу, потому что отдают все, и все же этого недостаточно.

К внутреннему добавляется внешний стресс. Работодатель, коллеги, организация трудовой деятельности, система бонусов ставят пострадавшему нескончаемые задачи, нацеленные на повышение производительности. Сокращаются рабочие места, идет гонка за прибылью, постоянно раздаются новые задания и вводятся сверхурочные.

Обычно человеческий организм рационально реагирует на стрессовую ситуацию. Учащается сердцебиение, сосуды сужаются, вегетативная нервная система напрягается, выделяется гормон стресса кортизол – снижается эффективность иммунной системы. Организм оптимально готовится к экстренному случаю. Но, к сожалению, случай оказывается не единичным, а постоянно повторяющимся. Организм находится под непрерывным стрессом. Через несколько лет длительный стресс приводит к нейропластическим изменениям в мозге, где слабеет проводящая способность нейронов и атрофируются синапсы. Мозг работает хуже. С этого момента становится труднее расслабиться и отдохнуть во сне, потому что все хуже функционирует смена напряжения и отдыха. Организм работает на пределе, и через несколько лет происходит его истощение. Потерпевший отправляется на лечение.

Психиатрия и психотерапия ведут поиск «причин» выгорания. Психиатрия говорит о «нейробиологических» факторах, будто железы вышли из-под контроля и беспричинно выпускают слишком много кортизола. Психотерапия, напротив, ищет «личностные» причины, словно пострадавшие не научились правильно управлять стрессом. Оба подхода, усматривая причины в человеке, предлагают соответствующие стратегии лечения. Однако уже на этапе возникновения выгорания становится ясно, что человеческий организм реагирует правильно. Люди не разучились справляться со стрессом, и их эндокринные железы не стали неуправляемыми.

Сравнение с медициной показывает абсурдность психологического обвинения. Если из 100 рабочих на асбестовой фабрике 30 человек заболели раком легких, ни один разумный врач не будет искать причину в человеке, проводить «исследования психической устойчивости», дабы выяснить, почему 70 рабочих не заболели и чему другие 30 могут у них научиться. Но если из 100 служащих 30 заболели синдромом выгорания, то предполагается, что причина в их индивидуальном психическом состоянии, и поэтому надо работать над стрессоустойчивостью.

Служащая одной из страховых компаний сообщает:

«У нас есть отдел, мы все его боимся. Попасть туда никто не хочет, работы в нем немерено и народу не хватает. Туда спихивают людей, от которых хотят избавиться. Из 30 человек, работающих там, только один справляется, он непотопляемый. Другие через пару месяцев сдаются и начинают подыскивать другое место».

Если уж искать причину усиливающегося по всему миру выгорания, то она скорее в обществе, а не в умах или психике отдельных людей. Работа без видимого смысла, бесконечный стресс, стремление к целям без возможности достичь их и хотя бы на мгновение передохнуть – сегодняшний образ жизни превращает людей в больных. По свидетельству ВОЗ, через 10 лет заболевания, вызванные стрессом, выйдут на первое место в мире по распространенности, уже сейчас экономический ущерб в Европе оценивается в 100 миллиардов евро ежегодно.

Но вернемся к поставленному выше вопросу. Какую социальную проблему можно было бы решить таким образом? Проблему увеличивающегося перенапряжения из-за повышающейся рабочей нагрузки и растущих требований к гибкости!

Если посмотреть, то так называемые больные выгоранием это, собственно говоря, вполне здоровые люди. Они защищают от диктата экономики свободу, спокойствие и человеческие отношения и восстают против капиталистического уклада экономики, при котором люди становятся человеческим капиталом. «Выгоревшие» сопротивляются пропагандируемой обществом и лишенной смысла гонке за все бóльшими деньгами, бо́льшей властью, бóльшим статусом – гонке, про которую неизвестно, к какому результату она приведет. Зато давно уже выяснилось, что она точно не приводит к большему счастью и довольству людей.

Проблема выгорания не только индивидуально-психическая, а общественно-экзистенциальная. Те, кто после многолетнего терапевтического сопровождения снова оказались в нормальном состоянии, говорят именно об этом. Излечившиеся от выгорания считают, что они утратили смысл жизни, крутились как белка в колесе и лишь истощение позволило им одуматься. Массово появляющиеся симптомы изнеможения являются здоровой реакцией телесно-психической системы, а вовсе не болезнью, для которой требуется цифра в МКБ.

Системный вопрос «Какую социальную проблему решает подобное развитие?» в этом отношении показателен, ведь социологии в необычных явлениях важна не индивидуальная проблематика, а последствия для общественных взаимосвязей, то есть реакции многих людей на конкретные социальные обстоятельства. Таким образом, массовое распространение психических симптомов приобретает смысл и положительную оценку.

В случае революционных изменений ответ на системный вопрос окажется простым. Мятежами и бунтами хотят уничтожить угнетение. Забастовками – решить проблему малой зарплаты или плохих условий труда. А как индивидуумы могут решать свои насущные проблемы в мире, где почти не осталось рабочего класса и профсоюзов и трудовые договоры заключаются на определенный срок, где нельзя возлагать ответственность ни на королей, ни на диктаторов, ни на банки, ни на кого-нибудь еще и в конечном счете виноват сам человек, ведь он ходил на выборы?

В индивидуализированном мире массово появляющиеся психические симптомы берут на себя функцию социального протеста.

Отдельному человеку, который не находит во внешнем мире никого, против кого может восставать, также и потому, что сделал требования этого мира своими собственными, остается лишь психическое сопротивление, протест против самого себя. Когда оно становится массовым, психический бунт превращается в социальный.

Современная психотерапия со своими цифрами и диагнозами не обращает внимания на социальное значение психических проблем, в принципе она вынуждена его игнорировать, иначе возникнут проблемы с классификацией. Кто «оправданно» пребывает в депрессии, а кто «неоправданно»? Этого никто не может решить.

Психотерапия, терапевтически наблюдая за якобы несовершенным человеком, в некотором смысле вырывает его из общественных взаимосвязей. Даже такие древние и распространенные во всех обществах явления, как прорыв к сверхнормальным состояниям сознания – в результате наркотиков, пьянства, эротических эксцессов или другого экстремального поведения, – с психотерапевтической точки зрения кажутся проблематичными и получают статус болезни.

Если бы революционеров (скажем, «арабской весны» или мирной революции в ГДР) подвергли психотерапевтическому исследованию, то единодушно констатировали бы у них психические отклонения: например, у революционеров первых рядов налицо особая семейная ситуация – авторитарный отец, беспомощная, страдающая из-за него мать и ребенок, с самого начала мечтавший о власти и перевороте. Потребность в сопротивлении посчитали бы протестом души против авторитетов или родителей, вызванным обстоятельствами раннего детства. Революционеров снабдили бы цифрой и направили на лечение.

Синдром дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ)

Происходит примерно следующее. Психотерапевтический диагноз в отношении гиперактивной симптоматики не формулируется как: «Речь идет о детях, не имеющих соразмерной возможности для преобразования эмоционального напряжения и возбуждения в физическое движение»; а предложение по лечению вряд ли может быть таким: «Создайте возможности для физической активности на большой территории, свободной от автомобилей, и личное пространство для детей». Напротив, ставится диагноз гиперактивность и лечение осуществляется преимущественного медикаментом риталин.

С социологической точки зрения феномен СДВГ можно описать иначе. Многие дети стараются выделиться, чтобы показать обществу, что у них отнимают не только территорию для физических игр, но и важные элементы детства. Некоторые дошколята живут с ежедневником, ограничены в физической активности, психически перегружены и внутренне одиноки. Обратила ли внимание психотерапия на общественное развитие и отказалась ли она от патологизации этих детей? Нет, она горячо поддержала попытки залечить это явление. Если посмотреть внимательнее, то налицо прямо-таки общественная потребность в гиперактивности. Когда у 50 % всех детей будут наблюдаться такие симптомы и они не смогут сидеть тихо и забивать свои головы ненужными знаниями, этот феномен станет столь серьезной проблемой, что для нее придется искать более эффективные решения: среди них точно не будет психотерапевтических и уж тем более фармакологических.

Депрессии

Какая социальная проблема решается увеличивающимся количеством депрессий? Об этом можно догадаться, представив себя на месте депрессивных подавленных людей. Они (внутренне) опускаются, ложатся, вешают голову, выходят из требовательной оболочки своего «Я», высвобождают свою «личность», теряя равновесие. Они больше не участвуют в игре, не видят смысла в том, что делают изо дня в день. Скатываются в пресловутую черную дыру, необходимую художникам для обретения вдохновения. В этом небытии и связанном с ним дистанцировании от прежней жизни они пребывают, словно парализованные, потихоньку собираясь с силами. Прежде маленькие и незначительные вещи становятся вдруг важными и питающими душу. Это вещи, связанные со смыслами, которые нельзя накопить, купить, обменять. Например, человеческая близость или поцелуй, ветер на коже, непосредственное ощущение жизни, как раньше в отпуске, столь быстрое и яркое.

О смысле тупика. Из рассказа одной женщины:

«Я была очень успешным менеджером-искусствоведом, работала день и ночь, годами, как одержимая, добиваясь цели. Но была несчастлива. Друзей, семью, путешествия, хобби, отдых я из-за своей работы полностью забросила. В последние годы у меня пропало восхищение чем бы то ни было и я дико уставала от всего. “Выгорание, депрессия вследствие истощения” – так гласил диагноз. Тогда я все бросила. Целый год ничего не делала, не занималась работой или каким-либо интеллектуальным трудом. Много ходила пешком. Увлеклась йогой. Играла время от времени в футбол и плавала. Училась играть на ударных. И знакомиться с мужчинами. Наконец я отдохнула. Мне 42, и я хочу по-новому организовать свою жизнь, вещи и саму себя».

Восстание психики

Депрессия как массовая демонстрация увеличивающейся потери удовольствия от материальных благ, как поиск иного смысла? Нарастающее истощение как протест против постоянно повышающихся требований на работе? Усиливающиеся страхи как отказ от продолжения жизни без социальных контактов? Не переживаем ли мы новую форму восстания, восстания психики?

По данным научного института Общей местной медицинской страховой компании (AOK), отсутствие на рабочем месте вследствие психических заболеваний с 1994 года увеличилось на 80 %, причем один день, пропущенный по болезни, обходится предприятию в среднем в 400 евро. Психический бойкот стоит уже много миллиардов. Некоторые фирмы начали составлять программы здоровья, ограничивающие сверхурочные или полностью запрещающие их. В индивидуализированные времена не профсоюзы, не политики, а измученная психика – причина широкомасштабного восстания человеческих душ – позаботилась об исправлении сложившейся ситуации.

Поэтому с системной точки зрения такие массовые феномены, как гиперактивность, синдром выгорания, страхи и другие являются не болезнями, а следствием саморегуляции утомленного общества, предъявляющего к себе завышенные требования. Их можно рассматривать как необходимые нарушения, требующие социальной, а не терапевтической работы. Но психотерапия уверенно раздает цифры. В итоге из-за чрезмерного классифицирования возникает парадоксальное положение, когда традиционная психотерапия, ставя на всех клеймо болезни, работает против общественной потребности в изменениях.

Вывод по директивной психотерапии

Рассмотрев социальное измерение психических проблем, я завершаю критический разбор директивной психотерапии. Прежде чем перейти к возможным альтернативам, я хотел бы вкратце подвести итог.

Психотерапия получила государственный заказ на лечение психически тяжелых ситуаций, став монополистом в этой сфере. С тех пор друг другу противостоят две противоположные тенденции. С одной стороны, государство все больше экономизирует психотерапию, ограничивая ее использование. С другой стороны, психотерапия пытается распространить свое влияние на серую зону психических расстройств, диагностируя болезни у широких слоев населения и впадая во всезнайство и мнимую объективность.

Психотерапия подчинилась принуждению к классифицированию в обмен на поддержку от системы здравоохранения. Поэтому она содействует узколобому мышлению и техническим методам работы с психическими вещами. Следуя букве закона, она разрабатывает нормативы психического здоровья, чтобы установить отклонения от него, имеющие статус болезни, и составить целенаправленные терапевтические планы. Мышление в причинно-следственных категориях склоняет ее к тому, чтобы измерить психику научными методами и выяснить принцип ее функционирования.