Помоги проекту - поделись книгой:
– Настоящий Витваттнет находился в каком-то другом месте?
Квидинг кивнул и почесал под воротником.
Жанетт задумалась. На момент переезда в Витваттнет холостому Эрику Маркстрёму было тридцать семь лет. По словам Пера и Камиллы, Эрик съездил в Тронхейм и привез оттуда четырехлетнего тогда Нино и какую-то “проблемную” девицу.
– Вы знали, что, когда Эрик знакомил вас с Астой, ей было четырнадцать лет?
– Нет, хотя мы с Миллой оба думали, что она выглядит очень юной. Аста сказала, что ей девятнадцать. Они утверждали, что вступили в гражданский брак.
– И последние пятнадцать лет вы пытались воссоздать жизнь в условиях девятнадцатого века? Вымысел, переплетенный с реальностью?
Квидинг покачал головой, но промолчал.
– Давайте перейдем к более существенному, – продолжила Жанетт. – Полгода назад вы задумались о новом ребенке и нашли Клару Бундесон. Примерно в то же время вас начала шантажировать Лола Юнгстранд. Как вы собирались решить проблему?
– Мы уже десять раз об этом говорили.
Шварц вздохнул.
– А теперь поговорим в одиннадцатый.
По словам Квидинга, Лола звонила им исключительно чтобы вымогать деньги. Через пятнадцать лет после исчезновения Мелиссы она больше тревожилась о финансах, чем о дочери. Ах, если бы правда заключалась только в этом. Лолу уже не спросишь.
– Валле обещал разобраться, – сказал Пер после некоторого молчания. – У нас не было плана, но Валле утверждал, будто знает, что делать, обещал, что все обойдется без насилия. Мать его, да я понятия не имел ни о каком “урагане”, только от вас о нем и услышал.
“Первый раз сквернословит на допросе”, – отметила Жанетт.
– Нино рассказал, что его ранили в руку, когда он бежал от вас… – начала она, но Квидинг вскинул ладонь, прерывая ее.
– Стойте. Хватит, – произнес он гораздо громче, чем раньше. – Ингар… Нино бежал не от нас. Он бежал от Валле.
– Это формальности, – буркнул Шварц.
– Вы с Валле преследовали его оба, – продолжала Жанетт. – По словам Нино, винтовку держал Валле. Вскоре прозвучал еще один выстрел, пуля попала в другого человека. Каким образом Маркус Альбелин прошлой осенью оказался с вами в горах?
Квидинг глубоко вздохнул, потом вдруг дернулся, поморщился и поднес руку к шее.
– Не знаю, – простонал он. – Я не видел, что произошло… Валле сказал, что парень будто из-под земли вырос на линии огня… он попал в него случайно.
– Случайно попал прямо в голову, – заметил Шварц.
– Это домыслы, – указал адвокат Рингстрём. – Придерживайтесь фактов.
Факты? Жанетт задумалась. Факты сводятся к тому, что у следствия нет доказательств.
Вряд ли они продвинутся дальше. Во всяком случае, сейчас.
Квидинг, кажется, немного успокоился, и Жанетт спросила, не налить ли ему еще воды. Он кивнул, и Жанетт попросила Шварца принести графин.
Шварц похромал за водой, а Жанетт пыталась представить, какой могла быть жизнь Квидингов и Маркстрёмов в глазах детей Витваттнета.
Участок леса и несколько домов, которые не с чем сравнивать.
Судя по тому, что рассказывала Мелисса, дети знакомились с окружающим миром в основном благодаря рассказам взрослых.
Эти взрослые мало того что создали для детей мир в соответствии со своими собственными представлениями; они еще и подмешивали детям яд, держали их впроголодь, пытались полностью подчинить их себе.
Жанетт все еще не могла сказать, приходилось ли Мелиссе переживать удушение – веревкой или руками. Если верить самой Мелиссе, то ничего подобного вообще не было.
Когда Шварц налил воды в стаканы, Жанетт задала следующий вопрос.
– Теперь мы просили бы вас немного пояснить, почему вы решили познакомить свою дочь с тем, что чувствуют люди на границе между жизнью и смертью. Мы поняли, что интерес к этой области у вас, так сказать, семейная черта и что у вас у самого есть подобный опыт. Но зачем он Стине?
Пер отпил воды; в глазах появилось что-то печальное.
– Я в первый же год заметил, насколько она восприимчива к… что она мыслит иначе. Она была пытливая девочка, задавала вопросы, которые я задавал себе всю жизнь, с самого детства. – Он кротко улыбнулся. – Что суть сны? Кто я? Что произойдет со мной после смерти? Такие вопросы… На них не ответишь, пока не увидишь все сам. Чтобы понять, надо увидеть. Вот и все.
– Разве вы не сознавали, насколько опасно подвергать девочку такому испытанию?
Квидинг покачал головой, как бы желая сказать: это вы ни капли не понимаете.
– Это самое ценное переживание в жизни, – ответил он. – А кто не хочет сделать своему ребенку самый ценный подарок?
После допроса Жанетт сидела у себя в кабинете, пытаясь размотать перепутанный клубок, который бросил им Пер Квидинг.
Как донести до преступника, что его деяния преступны? Камилла во время допроса демонстрировала хоть какие-то сомнения, но Пер стоял на своем, как скала.
Ничто не могло поколебать картину мира, которую он себе создал. “Всесильный, всемогущий и самовлюбленный” – вот что всплывало в голове у Жанетт, когда она думала о Квидинге.
Делал ли он это, будучи в здравом уме? Безусловно, но что значит “в здравом уме”? В здравом уме, как его понимал сам Квидинг, или в здравом уме с общепринятой точки зрения?
Когда они начали задавать вопросы о куклах из дома Старейшин – куклах в человеческий рост, сделанных из веток и костей животных – Квидинг тут же занял оборонительную позицию.
“Вам придется долго искать, чтобы найти в них что-нибудь незаконное”, – объявил он, и Жанетт вполне ему верила. Жуткая тайна. Только для посвященных, и на этом точка.
Пер Квидинг передал им лишь одно письмо 1860-х годов, и сейчас Жанетт держала его в руках.
Письмо, датированное апрелем 1866 года, было написано родственницей Пера Квидинга Стиной.
Когда Жанетт думала о том, что происходило в доме Старейшин, ей приходило на ум слово “театр”.
Или “спектакль”. Какая-то инсценировка, чтобы запугать детей и заставить их слушаться.
В последние недели несколько психологов с переменным успехом проводили терапию “детей из Витваттнета”, как их прозвали журналисты. Строго говоря, Нино и Мелисса уже не дети, но во многих отношениях они все еще ими были, и Нино снова начал замыкаться в себе.
Луве Мартинсон начал прием на месяц раньше, чем собирался, и теперь разработал для детей что-то вроде групповой терапии.
Они с Жанетт пока еще не встречались.
“Луве как будто избегает меня”, – подумала она.
Глава 77
Белая меланхолия
Я уже в седьмой раз еду в вонючей коляске, которая называется “машина”. Я начала к ней привыкать, и меня больше не тошнит. На этот раз за рулем Нильс, и хотя они с Оливией говорят, что едут медленно и осторожно, мне так не кажется.
Видар кладет голову мне на плечо, а я держу за руку Ингара – Ингара, который больше не хочет, чтобы его называли Ингар, а хочет, чтобы его называли Нино. У меня это не укладывается в голове, и я решила пока называть его Ингар-Нино, а его это смешит.
Не будь его сейчас здесь со мной, я сошла бы с ума.
Мне твердят, что меня зовут Мелисса, но я и слушать не хочу. А еще мне твердят, что моя настоящая мама умерла, а моего настоящего отца зовут Томми.
Вот уж нет. Однажды меня заставили встретиться с ним, и я сразу увидела, что у него голодные волчьи глаза, как у Валле.
Конечно, Томми плакал, но если у человека взгляд хищника, этого никакие слезы не скроют.
Его рассказы показались мне лживыми, а на картинках из фотографического аппарата, которые он мне показывал, я увидела несчастливую девочку – и только.
Для меня мои настоящие отец и мать – Пе и Эм, но с тех пор, как мы с Видаром в Стокгольме, нам не разрешают с ними видеться, потому что их арестовала полиция. А Ингар-Нино ездил к своим настоящим родителям. Они живут в Норвегии. Может, и мы с Видаром когда-нибудь туда отправимся.
Мы едем по городу, и я вижу много фотографий Пе и Эм. Листы бумаги наклеены на стены домов, на окна, но говорится в них одно и то же, можно без труда выучить наизусть. “Квидинги: убийство и культ смерти. Новая информация по делу Квидингов: детей из Витваттнета заставляли голодать и подмешивали им яд”.
И зачем люди вывесили столько одинаковых листков? По одному с каждым рассказом вполне бы хватило. Но в этом городе вообще много странного.
Удивительно, как много в Стокгольме стариков. Пока я сюда не приехала, самым старым человеком в моей жизни был Пе, а здесь каждый второй ходит, опираясь на палку, или их возят на стульях с колесиками.
Пе рассказывал о стариках и старухах и объяснял, почему над ними нельзя смеяться. Когда они становятся забывчивыми, у них в голове все путается, и они начинают разговаривать с людьми, которых другие не видят – например, с друзьями, которые давным-давно умерли. Они не виноваты. Некоторые считают, что разум покидает стариков, но на самом деле мозг нарочно затихает, чтобы дать место предчувствию Потустороннего мира. Человеческий мозг создан, чтобы объяснять земную жизнь, и это тяжкий труд, который не позволяет человеку видеть сердцем.
Стать старым, забывчивым и путаться в собственных мыслях значит стоять на пороге между двумя мирами. Мне кажется, это все равно, что мельком увидеть вечность и услышать приветливые голоса с другой стороны, где по тебе соскучились.
Я сижу в вонючей коляске и смотрю на стариков на улицах. Интересно, что случилось с моим мозгом, когда я приехала сюда. Может, и у меня мысли перепутались, потому что всему тому непонятному, что мне довелось увидеть, просто не нашлось места.
Из первой недели я не помню почти ничего – только множество лиц и машин, еще мы летели по воздуху. Меня рвало, и я много спала.
Но я помню, что Ингар-Нино все время был со мной, а Видар лежал в белой кровати, и к нему от какой-то машины тянулись провода.
Мне сказали, что у Видара синдром какого-то Дауна, поэтому он не как другие. Я не понимаю, что люди имеют в виду. Видар – он и есть Видар.
К счастью, жар у него спал, и мы едем к другу Нино. Нильс, Оливия и этот человек были очень добры к нам с тех пор, как мы сюда попали.
Все думают, что Луве – мужчина, но я знаю, что это не совсем так. Ингар-Нино тоже так думает, потому что мы говорили об этом, и он со мной согласен.
Луве – это и то, и другое, вот как деревья и цветы – не мужчины и женщины, а просто деревья и цветы.
Луве лучше других знает, как устроена голова. Он-она поможет нам понять новый мир и привыкнуть к нему, но мне этого не нужно.
Намерения у здешних людей, может, и добрые, но я не хотела, чтобы меня сюда привезли.
Я не просила об этом ни единого человека.
Наконец машина перестает фырчать и останавливается у большой двери, наполовину стеклянной, наполовину деревянной. В Стокгольме таких дверей много. А в Витваттнете окна проделаны не в дверях, а в стенах, там, где им и место.
Ингар-Нино указывает на высокий серо-зеленый каменный дом, который построен вместе с почти таким же серо-коричневым. У нас в Витваттнете были сарай и курятник; если бы их соединить вместе, вышло бы похоже. Хотя этот дом, конечно, гораздо больше.
– Луве живет здесь? – спрашивает Ингар-Нино. – Какой большой дом.
– Он не один здесь живет, – объясняет Оливия. – В этом доме много людей.
– А сколько? – спрашиваю я.
– Не знаю.
Вот еще одна странность этого мира. Когда я о чем-нибудь спрашиваю, люди говорят, что не знают ответа, или говорят, что на мой вопрос трудно или
Некоторые вопросы, которые я задаю, имеют не один ответ, а много разных.
Например, в Стокгольме повсюду пластины с картинками, очень похожие на ящик, который снился мне иногда в Витваттнете. Раньше я думала, что в таких ящиках живут люди. А оказывается, там живые картины, сделанные фотографическим аппаратом, текст и что-то, что называется “про-грамма”.
Когда я спрашиваю, что это за картины, мне всегда отвечают по-разному. Те-лик, нот-бук, эк-ран, а есть досочки, которые называются “сотовый”, будто их делают пчелы в улье. Когда я спрашиваю, для чего они, мне отвечают по-разному, и один ответ мало похож на другой. Вправду ли люди знают, на что смотрят? А смотрят они, кажется, дни напролет.
Мы выходим из машины, Нильс нажимает кнопки на двери дома, она пищит, жужжит и открывается сама. В Стокгольме это тоже обычное дело. Я уже спрашивала про такие двери, но не помню, что ответил Нильс, – помню только, что мне это показалось ужасно сложным. По крайней мере, он хорошо управляется с дверями, потому что они всегда открываются, а Оливии иногда приходится спрашивать у своего теле-фона, как быть. Телефоны – это пластины с картинкой поменьше, и через них якобы можно разговаривать с людьми по всему миру, даже в самой Америке.
Как и почти везде в Стокгольме, в доме Луве есть клеть, которую тянут между этажами вверх и вниз на веревках или цепях. Она называется лифт, и я помню, как каталась в такой клети, давным-давно или во сне.
Лифт небольшой, мы все не вмещаемся, и уезжают только Видар с Нильсом. Лифт смешит Видара, и его смех эхом разносится по дому.
Лестница ведет мимо множества дверей. Двери почти как в Витваттнете – деревянные, с настоящими ручками, и на них есть имена, некоторые странные, потому что за этими дверями живут люди из других стран, а не только шведы.
У двери наверху нас ждут Нильс и Видар. На двери написано “Луве Мартинсон”.
Оливия стучит, и Луве открывает.
Он-она что-то печет: пахнет сладко, вкусно.
Я делаю маленький глоток сока – ничего вкуснее я в жизни не пила. Стараюсь, чтобы стакана хватило надолго. У Видара и Ингара-Нино уже почти ничего не осталось, да и печенье на их тарелках кончилось.
У меня самой на тарелке три медовые вафли. Я откусываю кусочек и долго жую.
– Как вы думаете, мы с Видаром сможем повидаться с Пе? – спрашиваю я.
Луве сидит в большом мягком кресле. Кивает, склоняется вперед и складывает ладони, будто в молитве.
Поделиться книгой: