Помоги проекту - поделись книгой:
– Здравствуй, дорогой.
Подкравшаяся сзади Оливия поцеловала его в шею и протянула стаканчик дымящегося кофе.
Олунд с благодарностью принял картонный стаканчик, и Оливия достала булочку в целлофановой обертке.
– Возьми. Это получше, чем сосиски.
Олунд не просил еды, но теперь почувствовал, как посасывает в желудке. Он отставил стаканчик в сторону, чтобы кофе остыл, и принялся разворачивать целлофан.
На Оливии была та же футболка, что и во дворе у сарая Туйи Хаммарстрём. Олунд еще долго будет вспоминать о том случае, глядя на эту футболку.
– Жанетт звонила, – сказала Оливия и оперлась на перила рядом с ним. Потягивая кофе, она следила за машинами на трассе. – Похоже, Мелисса отказывается видеть Томми. Мы можем показывать ей какие угодно документы. Она говорит, что никогда не признает в нем своего биологического отца.
Олунд вспомнил сцену, разыгравшуюся несколько недель назад. Томми Юнгстранд, который много лет назад решил считать свою дочь мертвой, все-таки расплакался, когда их собрали в комнате для свиданий. Мелисса же словно оледенела и не произнесла ни слова. Томми рассказывал ей, какой она была в раннем детстве, показывал фотографии дома в Бергсхамре, но Мелисса повернулась к Оливии и сказала: “Я не хочу видеть этого человека. Уведите меня отсюда”.
– Жанетт еще чего-нибудь хотела? – спросил Олунд, поедая сэндвич, вполне соответствовавший бабулиному стандарту. Булочка с маком, разрезанная пополам, была щедро намазана маслом, а в середине лежал толстый ломтик сыра. Помидоров и огурцов было ровно столько, чтобы сыр не размок.
Машины проезжали участок трассы, который не был виден с того места, где стояли Олунд с Оливией. Оливия снова взглянула на коллегу.
– Обе лаборатории ответили примерно так, как мы и ожидали. Техники связали телефон и часы с Маркусом Абелином. Шварц был прав… Это “омега”.
– А медэксперты?
– На заброшенном хуторе в земле обнаружили кости, анализ ДНК подтвердил наши опасения. Это кости Маркуса.
Машины снова появились в поле зрения, и Олунд опять погрузился в наблюдение за гонками.
“Выстрел в голову с близкого расстояния”, – подумал он, глядя, как Ольга Свитолина несется к финишу.
Глава 75
Квартал Крунуберг
На пороге стоял август, обещавший еще больше дождей. Жанетт не собиралась тосковать по июньской засухе, но немного солнца и тепла после на редкость серого и сырого июля все же не помешали бы. Из тайского ресторана, расположенного наискосок от полицейского управления, она вышла с уже раскрытым зонтиком, и дождь забарабанил по ткани.
Когда Жанетт переходила улицу, у нее ожил телефон. Звонила Эмилия Свенсон из компьютерного отдела. Эмилия объявила, что ее участие в деле Квидингов окончено, ее ждет новое расследование.
– А какое? – спросила Жанетт, обходя квартал.
– Посмотри мое последнее сообщение во внутренней сети.
– Обязательно.
Они распрощались, и вскоре Жанетт уже сидела за компьютером у себя в кабинете.
На экране перед ней была фотография сорокасемилетнего жителя Соллентуны. Типичный швед средних лет: коротко стриженные светлые волосы, намечающаяся лысина, очки. Мужчина был под следствием из-за того, что несколько лет шантажировал и проявлял повышенный сексуальный интерес к в общей сложности двадцати пяти женщинам, из которых девять заседали в риксдаге, а три служили в полиции на руководящих должностях. Расследование быстро передали СЭПО, поскольку некоторые из пострадавших находились под защитой полиции безопасности.
Разведенный отец троих детей, он работал на складе продуктового магазина. Жил один и бо́льшую часть свободного времени, включая перерывы на работе, посвящал ненависти и харассменту, для чего использовал около двадцати незарегистрированных предоплаченных карт. Полиция безопасности сумела связать все эти номера с определенным телефоном, а однажды мужчину засняла камера видеонаблюдения: он как раз переводил деньги на такую карту.
“Почему люди вообще это делают?”, – думала Жанетт, щелчком мыши открывая файл, предназначенный для пресс-секретаря.
Весь последний месяц она как руководитель следствия по делу Квидингов целыми днями отвечала на телефонные звонки и электронные письма, составляла пресс-релизы и уточняла информацию у прокуроров и адвокатов. Главным же образом они с Шварцем допрашивали Квидингов в тюрьме предварительного заключения. В последние несколько дней Пер и Камилла стали разговорчивее. Поначалу они молчали, но потом сообразили, что молчание им скорее вредит, чем помогает.
К счастью, утечку большей части подробностей Жанетт удалось предотвратить. Такой громкой новости в СМИ не было последние несколько лет; за границей тоже всполошились, поскольку книги Квидинга выходили больше чем в семидесяти странах, на сорока языках. За то, что новость об их взятии под стражу стала достоянием общественности, Квидингам следовало “благодарить” самих себя: это им пришла в голову дурацкая идея выступить через звездного адвоката с длинной защитной речью. Речь опубликовали все крупнейшие газеты. Издатели в Швеции и в некоторых других странах приостановили выпуск книг Квидинга до лучших времен, да и сам его талант был поставлен под сомнение.
Теперь обвинение наконец было сформулировано, и Жанетт еще раз проверила, все ли в сообщении для пресс-секретаря изложено верно.
Обвинение против Пера содержало пятнадцать пунктов, обвинение против Камиллы – одиннадцать. Самые серьезные касались обоих: пособничество в убийстве Лолы Юнгстранд, пособничество в убийстве Маркуса Альбелина, похищение и пособничество в похищении Мелиссы Юнгстранд и Нино Ховланда, а также в подготовке и попытке похищения Клары Бундесон.
Кроме того, длинный ряд пунктов обвинения касался обращения с детьми, и Жанетт исходила из того, что по результатам предварительного расследования обвинение изменится.
А еще был Видар, младший брат Стины – именно так девушку называли в материалах следствия, хотя официально ее звали Мелисса. Видара единственного из детей можно было не считать жертвой преступления. Он родился в Витваттнете, Пер и Камилла были его биологическими родителями.
Видар страдал врожденным пороком сердца – недугом, не в последнюю очередь “благодаря” которому он едва не умер там, в горах.
“Синдром Дауна”, – подумала Жанетт, и тут в дверь постучали.
На пороге стоял Ларс Миккельсен.
– Мы закончили анализ материалов вскрытия, – сказал он, протягивая ей папку. – Если коротко, то там травмы матки и анального отверстия. Вероятно, Аста лет в тринадцать-пятнадцать подверглась изнасилованию. Но есть и более свежие травмы, которые указывают… – Лассе вздохнул. – Если не на изнасилование, то в любом случае на крайне болезненное проникновение.
Лассе выглядел усталым.
– Как ты? – спросила Жанетт.
Миккельсен покачал головой и объявил, что хотел бы жить жизнью попроще. Примерно так, как живет его пес.
– Ешь, спи и гуляй. Спокойная жизнь, и единственный раздражитель – это бытовая техника, которая громко шипит.
Лассе стал рассказывать, что заклятым врагом его карликового пуделя оказался сифон для газирования. Пес лаял на него, как заведенный, и сифон пришлось отдать.
– А пылесос он научился принимать как скучного гостя, которого нужно перетерпеть, пока тот не перестанет шипеть и не вернется в кладовку… А ты сама как?
Жанетт подумала, не рассказать ли о рабочем предложении, которое она приняла на этой неделе. Престижная должность стала наградой за работу над делом Квидинга. Однако Жанетт, чтобы избежать вопросов, ответила:
– Юхан прилетает на выходные. Познакомлюсь с его американской девушкой. Ее зовут Элиза, она хиппи из Сосалито, это севернее Золотых Ворот.
Лассе рассмеялся.
– Хиппи? Вот это да.
Когда он ушел, Жанетт задумалась, не Аста ли кастрировала Эрика Маркстрёма. Аста, уроженка Сундсвалля, сбилась с пути еще в средней школе, после того как вся ее семья погибла в автокатастрофе. В тринадцать лет Аста подсела на наркотики и даже занялась проституцией. В пятнадцать, после передозировки, попала в больницу, откуда бесследно исчезла. Исчезла она и из всех официальных баз данных. О ней ничего не знали ни в социальной службе, ни в Агентстве социального страхования, ни в местной службе по трудоустройству – вообще нигде. После 2005 года Аста как сквозь землю провалилась.
В доме, где ее нашли лежащей бок о бок с Эриком Маркстрёмом, было несколько ножей. Жанетт спрашивала себя, что там могло произойти. Может быть, Аста, не в состоянии больше выносить издевательства Маркстрёма, схватилась за кухонный нож, а потом подожгла дом и добровольно сгорела вместе со своим уже мертвым или еще умирающим мучителем?
Это было самое простое, самое логичное объяснение.
На бутылях из-под керосина, которым, согласно отчету пожарных, были облиты стены дома, остались отпечатки всех обитателей Витваттнета. Мелисса и Видар говорили, что пожар застиг их врасплох, и они бежали со всем, что успели захватить, включая курицу.
Жанетт считала, что не доверять им нет причин. В то же время она знала, что есть и другое, столь же простое и логичное объяснение случившемуся.
Но какой смысл полиции копаться в этом деле? У Мелиссы и Видара и так украли жизнь. Существование детей срежиссировали окружавшие их взрослые, которые решили поставить над ними этот дикий эксперимент.
На допросах Квидинги не слишком охотно рассказывали, кто такие Старейшины и что они символизируют, но после обыска дома на острове возле Даларё у полиции появились некоторые предположения.
У Квидингов было обыкновение собирать все, что они писали. Небольшая картотека содержала повседневные наблюдения, речевые находки, пословицы собственной выделки и философские идеи, нацарапанные на всем, что попадалось под руку, от клейких листочков до квитанций и страниц, вырванных из блокнота.
В папке с надписью “Жизнь и смерть Стины” не содержалось почти ничего, что могло бы помочь полицейским выяснить, что пятнадцать лет творилось в богом забытом месте на юго-западе Емтланда. Пятнадцать лет ведения записей, девяносто пять процентов которых были сочтены чепухой, непригодной для романа, и выброшены.
Однако в папке обнаружился билет на поезд Стокгольм – Евле, датированный ноябрем 2005 года. Жанетт вывела его изображение на экран компьютера.
На обороте билета из плотной бумаги размером десять на двадцать сантиметров Квидинг написал что-то вроде комментария, за которым последовал длинный список покупок.
“Старейшины принадлежат к доиндустриальной эпохе, когда человек еще не стал зависимым от машин. Старейшины учат нас быть собой.
…
…
…”
На обратной стороне проездного билета Квидинги в три столбика, микроскопическим почерком записали одобренные ими товары и продукты.
Смахивает на скандинавскую версию амишей, подумала Жанетт. Какая ирония: деревню погубило именно то, что Квидинг внес в список необходимых повседневных предметов в качестве исключения.
Керосин и спички.
Глава 76
Тюрьма предварительного заключения Крунуберг
– Повтори, пожалуйста! Прерывистая… а дальше?
“Ему все время больно, – подумала Жанетт. – Но он не хочет в этом признаваться и предпочитает страдать молча”.
– Прерывистая пневмокомпрессия, – повторил Шварц, натянуто улыбаясь. – Я и не думал, что научусь выговаривать такие слова. Но я их так часто слышу, что волей-неволей запомнил. – Он положил пластиковые ножи и вилки в коробку с остатками кебаба и закрыл крышку. – Еще можно сказать “пэ-пэ-ка”, врачи все время так говорят.
Вот уже три недели он проходил процедуры, во время которых ему на пострадавшую голень надевали что-то вроде тканевой манжеты. Врачи надеялись, что такое лечение снизит риск тромбоза: после поездки на квадроцикле по горам дела с ногой обстояли не очень хорошо. Шварц не говорил этого прямо, но Жанетт поняла: врачи предупредили его, что если он не возьмет больничный и не займется реабилитацией всерьез, то до конца жизни не сможет нормально ходить.
– Зря я потащила тебя на север, – сказала она. – Надо было приказать тебе оставаться в управлении.
– Я рад, что мы с тобой взяли Квидингов вместе. На добрую память о работе с тобой, ты же скоро заделаешься секретным агентом. – Шварц ухмыльнулся. Во всем управлении только он знал, что Жанетт скоро оставит свою нынешнюю должность.
– Ладно тебе, – сказала Жанетт, вставая из-за стола, чтобы выбросить остатки обеда.
– Намекни хоть, что ты предложила кадровикам СЭПО?
– Меньше знаешь – лучше спишь, – улыбнулась Жанетт
– Как всегда. Я понятия не имею, какие дела ты расследуешь у себя в голове, а когда спрашиваю, уходишь от ответа.
“Верно”, – подумала Жанетт.
– Да, примерно так будет и дальше.
– Да я все понимаю, это же СЭПО, – сказал Шварц. – И тебе рекомендовали не светиться в прессе.
– Ну раз ты так считаешь…
Жанетт ушла в кухоньку, открыла кран и принялась мыть руки, повернувшись спиной к Шварцу. Если бы ты только знал, думала она.
– Как всегда, когда мы раскрываем дело, я приглашаю тебя выпить пива, – сказал Шварц. – Сегодня вечером, когда закончим с Квидингами. Если хочешь, конечно.
Жанетт закрутила кран и промокнула руки бумажным полотенцем.
– Ну, если все ограничится парой бокалов… С удовольствием.
– Допрос Пера Квидинга, – начала Жанетт, после чего указала для протокола время и место проведения допроса. – Допрос проводит комиссар Жанетт Чильберг. Ассистент: инспектор Йимми Шварц. Присутствует: адвокат Пера Квидинга Ульф Рингстрём.
Указав, что истица Мелисса Юнгстранд может именоваться Стиной Квидинг, а истец Нино Ховланд – Ингаром Маркстрёмом, Жанетт спросила, не хочет ли адвокат сказать что-нибудь, прежде чем допрос продолжится.
– В этом нет необходимости, – заявил Рингстрём. – Пер и дальше будет сотрудничать со следствием и постарается ответить на все вопросы. Мне нечего добавить.
“Зря только время тратим”, – подумала Жанетт и повернулась к Квидингу.
– Тогда… Давайте продолжим с того места, где мы остановились утром. Вы рассказывали о том, как в первый раз увидели Мелиссу Юнгстранд, когда в начале двухтысячных навещали Камиллу в Бергсхамре.
Даже в тюремной одежде и воротнике Шанца, который он вынужден был носить после того, как попал под водяные бомбы в горах, Квидинг выглядел тещиной мечтой, и Жанетт подумала о женщинах, следивших за его делом в СМИ. Наверняка многие из них читали судебные отчеты со слезами сочувствия к непонятому идеалисту-романтику. К красавчику, который не только пишет глубокие романы, но и взял на себя заботу о детях, которым не повезло в жизни.
Квидинг прочистил горло.
– Я сознаю, что некоторые средства массовой информации изображают меня социопатом, но как их измышления далеки от правды… Я чуткий человек. Спросите моих детей, спросите Стину и Видара. Я на собственном опыте знаю, что такое психологическое и физическое насилие. Мой родной отец, на первый взгляд самый обычный порядочный рабочий, механик из “Сандвика” и к тому же трезвенник, бил меня до синяков с моих года до пятнадцати лет… мне, видите ли, уже доводилось носить такой. – Он постучал пальцем по ортопедическому воротнику, взгляд стал холоднее.
– Пер Квидинг указывает на воротник Шанца, – вставил Шварц.
– Я бы никогда не навредил здоровью ребенка. Занесите это в протокол. Мир полон родителей, которые не заслуживают родительской роли, потому что относятся к своим детям, как мой отец – ко мне. А нам не суждено иметь собственных детей…
– У вас есть Видар, – напомнил Шварц.
Пер снова замолчал, а потом продолжил, сцепив руки перед собой:
– Видар был чудом. Но Стина… То есть Мелисса… Она искала у нас защиты, и мы стали заботиться о ней. Мы не могли иначе. Что нам оставалось делать?
Он улыбнулся своей фирменной телеулыбкой, но Жанетт впервые увидела на этом благообразном лице настоящее проявление чувства. К нему можно было относиться неоднозначно, но оно не становилось от этого менее искренним, а там уж недалеко и до мысли о том, что поначалу намерения Пера и Камиллы могли быть добрыми. Если только их действия вообще можно обсуждать с точки зрения добра и зла.
– Вам требовалось уединенное место, чтобы вас не обнаружили, – предположила Жанетт, – и тут появляется Эрик “Валле” Маркстрём, да?
Пер кивнул.
– Как быстро все прошло… Годы просто пролетели. А как прекрасно было раннее детство…
– Может быть, расскажете о Валле подробнее?
Жанетт показалось, что адвокат колеблется. Рингстрём поерзал, прикрыл рот рукой и побарабанил пальцами по щетине. Похоже, он не хотел, чтобы Пер что отвечал, но писатель заговорил:
– Я познакомился с Валле в начале двухтысячных, когда ездил в тур с “Дорогой жизни”. Он постоянно приходил на встречи с читателями. Мы оба считали, что моральные ценности в современном обществе стремительно утрачивают свое значение, оба любили природу, проводили много времени в лесах и полях. У нас обоих была связь с горами Центральной Швеции, с Емтландом, Херьедаленом и северным Хельсингландом. Валле знал про заброшенные дома, о которых известно только саамам, и… Когда возникла необходимость, я просто доверился ему, и мы обрели наш Витваттнет.
Поделиться книгой: