Помоги проекту - поделись книгой:
Тут только Лассе сообразил, что Луве оставил портфель на столе. Каспар посмотрел на него, покосился на дверь и снова перевел взгляд на портфель.
Потом он потянулся к портфелю, повернул его к себе и расстегнул пряжки.
Когда Каспар заглянул внутрь, на лице у него явственно выразилось изумление. Изумление, подумал Лассе.
– Ну, составили мнение? – спросил охранник, запирая за Луве дверь. – Он прикидывается? Ребенок-беженец, которому все равно, что с ним будет?
Луве вздохнул.
– Согласно шведскому законодательству, ребенок, которого нашли на шведской земле, считается гражданином Швеции и членом того муниципального округа, где его нашли, пока не будет доказано обратное. Поэтому пока этот мальчик – швед из Сольны.
– То есть вы считаете, что это ребенок, хотя наверняка сказать не можете?
В голосе охранника прозвучало презрение. У Луве не было ни времени, не желания спорить.
– Я скоро вернусь.
До того как увидеть Каспара лично, Луве полагал, что в его случае может иметь место синдром отстраненности. Вопреки мнению большинства, это состояние иногда возникало не только у беженцев, но и у маленьких шведов; в основе его чаще всего лежал тот или иной вид аутизма. Споры о том, симуляция это или нет, были долгими, но исключительно потому, что все свелось к проблеме беженцев. Обсуждение детских психических расстройств, к сожалению, вылилось в политические дебаты, а уж заявление о том, что такого диагноза не существует, и вовсе звучало дико.
В случае Каспара Луве не исключал ту или иную форму синдрома отстраненности, однако не особенно в нее верил. Более вероятным ему казался селективный мутизм – разновидность социофобии, которая выражается в неспособности человека говорить, когда он не чувствует себя в безопасности. Да, синдром распространен в основном у детей, но, если это расстройство не лечить, во взрослом возрасте оно никуда не денется, а то и усугубится. Селективному мутизму бывают чаще подвержены билингвы. Напрашивался вывод о том, что Каспар все-таки не швед.
Открыв дверь, Луве обнаружил Миккельсена и Олунда, молча стоявших перед мониторами и громадной стеклянной стеной.
Каспар в допросной делал именно то, на что рассчитывал Луве.
Мальчик сам – может быть, из любопытства – расстегнул портфель и теперь изучал его содержимое.
Луве отметил, что он рассматривает пейзажи Херьедалена – Луве заранее распечатал фотографии северных гор, бескрайних лесов, болот. Еще Каспар достал изображение старой железнодорожной станции в Свеге – красивой серо-голубой деревянной постройки с красными уголками, а также фотографию товарного поезда, на котором прибыл в Стокгольм.
Каспар рассматривал снимки, широко раскрыв глаза, и Луве в душе поблагодарил всех граждан Швеции, влюбленных в поезда. Очень многие фотографии из тех, что он вчера нашел и распечатал, запечатлели места, мимо которых следовал товарный состав. Луве оказался среди океана фотографий, и все благодаря тому, что любители поездов фотографировали объекты своего интереса и делились снимками в интернете.
– Умно, – согласился Лассе. – Но что это даст?
– Пока не знаю, – ответил Луве.
Ему уже случалось прибегать к помощи фотографий, чтобы найти общий язык с пациентом, и едва он прочитал о Каспаре, как решил испробовать тот же метод. Сейчас перед мальчиком лежали в общей сложности семьдесят четыре снимка: разные места и здания Швеции, несколько фотографий знаменитых шведов и пара снимков людей не таких знаменитых, но известных Каспару. На одной был Лассе, на другой – Олунд. Это, конечно, выстрел в никуда, но теперь Луве, по крайней мере, убедился, что Каспар способен соотносить изображения с реальными объектами.
Если он человек творческой складки, следующим шагом вполне могла бы стать арт-терапия. Пусть рисует – карандашом, красками. Сам Луве не практиковал арт-терапию, но знал пару опытных коллег.
– А какой в этом всем смысл? – спросил по видеосвязи адвокат, который сидел за столом, сцепив пальцы под подбородком.
– Я хочу понять, куда двигаться дальше в работе с этим мальчиком. Фотографии – часть ассоциативного теста.
– Теста? – Адвокат взглянул на часы. – У меня через час встреча.
– Понятно.
“А что тут еще ответишь?”, – подумал Луве и стал смотреть на мальчика за стеклом.
Каспар почти с жадностью продолжал вытаскивать фотографии из портфеля. Некоторые он откладывал в сторону, в стопку, где распечатки были повернуты изображением вниз; другие он раскладывал на столе картинкой вверх. На столе появились еще несколько стопок. Первоначальное любопытство сменилось подобием глубокой сосредоточенности.
– Он их сортирует, – подтвердил Олунд. – По какой-то своей системе.
– Черт… Да это же я, – заметил Лассе.
На экране – камера снимала Каспара сзади и наискосок – появилась фотография, которую мальчик держал в руках. Луве скачал ее с сайта полицейского управления, где были фотографии двадцати руководителей разных полицейских отделов. На одной улыбался Ларс Миккельсен, одетый в форму. Каспар несколько минут рассматривал снимок, после чего положил его на стол изображением вниз.
– Это в каком смысле? – спросил Лассе. – Я ему неинтересен?
– Посмотрим.
Через несколько минут фотографий в портфеле не осталось. Фотография Олунда отправилась в ту же стопку, что и фотография Лассе. Там же оказались разнообразные пляжи и рапсовые поля Сконе, а также снимки людей, знаменитых на весь мир. Все, кроме одного. Фотографию шведской королевской четы Каспар рассматривал долго, а потом положил ее на стол изображением вверх.
– Я возвращаюсь, – сказал Луве.
Когда он выглянул в коридор, охранники стояли спиной к нему у кофейного автомата и о чем-то говорили. Луве показалось, что он различил слова “мозгоправ” и “беженец-нелегал”. Он тихонько закрыл за собой дверь, остановился и стал слушать.
– …педик этот. Что он понимает? А парень… Посмотри, какие у него глаза – и какие волосы, они же неестественно светлые, почти желтые.
– Э… – Второй охранник похлопал коллегу по плечу и кивнул в сторону Луве.
– Педик вернулся, – сказал Луве. – Откроете?
Вообще надзиратели в изоляторах и тюрьмах были не такими дураками, как принято думать, но паршивые овцы найдутся в любом стаде. В конце девяностых Луве работал в отделении судебной психиатрии в Худдинге. Может быть, в наше время садисты, расисты и быковатые “деды” всех мастей встречаются не так часто, но до конца еще не вымерли.
Разговорчивый охранник хохотнул, после чего на его лице снова появилось презрительное выражение.
– Предоставляю в ваше распоряжение, – сказал он и открыл дверь.
Едва войдя в допросную, Луве услышал, что Каспар как будто что-то напевает сквозь зубы. Звук внезапно прервался, и мальчик повернул голову.
Луве был встречен взглядом, удивленным и изучающим одновременно. Вот бы остановить время, отмотать несколько секунд назад, пережить все заново.
Неужели мальчик что-то напевал? Какую-то песенку?
И если так, то Луве в эту секунду-две только что впервые услышал от мальчика что-то, хоть отчасти похожее на слова.
Ну и взгляд. Как будто Каспар никогда его, Луве, не видел.
– Еще раз здравствуй, – осторожно сказал Луве. Может, не стоит его сейчас тревожить?
Мальчик продолжал смотреть на него. Луве казалось, что он воочию видит, как отчаянно у того работает мозг. Секунды через две что-то как будто встало на место, мальчик расслабился и перевел взгляд на пустой стул по ту сторону стола.
Он приглашал Луве сесть, и Луве сел.
Взглянув на разложенные на столе фотографии, он определил систему, по которой действовал Каспар.
В одну стопку мальчик сложил фотографии, которые описывали путь товарного состава: первым лежал снимок станции в Свеге, потом шли фотографии других станций и прочих мест, и так вплоть до пункта назначения – сортировочной в Томтебуде.
В стопке поменьше содержались фотографии беседки из Васапаркена, где произошло столкновение с подростками, а также перрон станции “Медборгарплатсен”.
В другой стопке были пейзажи Даларны и Херьедалена; именно сюда попала фотография с сороковой годовщины бракосочетания Карла XVI Густава и королевы Сильвии. Король в орденах, Сильвия в диадеме и колье из драгоценных камней. На снимке значилась переливчатая дата – “19 июня 2016 года”.
Почему эта фотография попала сюда, к изображениям северных гор и лесов?
Луве подтолкнул портрет королевской четы к Каспару; тот взглянул на фотографию. На лишенном выражения лице блеснули глаза, обозначилось подобие чувства, но Каспар не стал брать снимок в руки.
– Узнаешь короля и Сильвию? – спросил Луве.
Никакой реакции. Луве лишний раз убедился, что задавать вопросы – провальная тактика.
Может, стоит поговорить о чем-нибудь, что, как и фотографии, может возбудить в Каспаре любопытство, вызовет желание задавать вопросы у него самого?
Луве повернулся к зеркальной стене и посмотрел на свое отражение.
Женоподобный Луве Мартинсон, ты вынужден принимать особые препараты, чтобы не лишиться тех крупиц тестостерона, которые у тебя есть.
Он вспомнил, как в Скутшере девчонки во время отвальной смеялись над “Тестогелем”. Шутка как бы намекала, что он скрытничает, мало что рассказывает им о себе. Луве стоило бы намекнуть, что “Тестогель” – не более чем добавка, что пару лет назад он принимал куда более серьезные препараты. Ему следовало рассказать о своем истинном “я”. О человеке, которым он был, и о человеке, которым он стал.
Но Луве так и не решился открыться перед обитательницами “Ведьмина котла”.
Сейчас перед ним сидел мальчик, имени которого никто не знал и который, помимо немоты, мог страдать какой-нибудь разновидностью амнезии. И этот мальчик, может быть, знал, что чувствуешь, когда другие смотрят на тебя как на андрогина.
Что, если он, Луве, расскажет Каспару всю правду о себе?
Если подставить брюшко, открыть самые сокровенные тайны, мальчик, может быть, приоткроет дверь к своим секретам?
Да, его сейчас слушают, но какая разница. За зеркальной стеной сидят люди, которых он едва знает. По видеосвязи на него смотрят двое незнакомых ему людей. Плюс Лассе, которому и так все про него известно. Лассе знает даже, почему он взял фамилию Мартинсон и относительно нейтральное имя Луве – Love.
Луве взял в руки снимок из серии “Маршрут товарного поезда”: изображение железнодорожных путей на станции Лудвика, где поезд простоял больше часа, прежде чем его направили в Стокгольм.
– Я много раз бывал здесь, – сказал Луве. – У родителей был участок в нескольких милях севернее Лудвики. Станция почти не изменилась.
Воспоминания о детстве могли не только причинять боль. Как хорошо было сбежать из дому, добраться до самой Лудвики или Бурлэнге…
– Однажды я автостопом доехал до Лудвики и сел на поезд до Стокгольма… Отец чуть не лопнул от злости.
Затем Луве снова взял в руки портрет королевской четы.
– Когда я был в твоем возрасте, я купил открытку с портретом короля и королевы Сильвии. Примерно такую же, как эта. Написал пару слов и отправил открытку родителям.
Открытку он отправил с Центрального вокзала Стокгольма. Луве тогда ощутил невероятную свободу. Он как будто выздоровел после долгой болезни.
“Вы для меня умерли”, – написал он.
– Мне казалось, что мама – она как Сильвия, – продолжал Луве. – Я вбил себе в голову, что его величество – садист: ходили слухи, что он, когда ему скучно, бросает в Сильвию спички и щелкает ее резинкой. Примерно так же обстояло с моими родителями. Мама молча, с застывшей улыбкой сносила отцовские выходки и предпочитала отворачиваться, когда отец издевался надо мной.
Луве проглотил комок в горле, надеясь, что зашел не слишком далеко, однако Каспар теперь смотрел на него с явным интересом.
– Я могу тебе кое-что рассказать, – продолжал Луве. – Обещаю: как только я замечу, что ты больше не хочешь слушать, я тут же прекращу.
“Интересно, – подумал Луве, – какая история скрывается за этим загадочным взглядом. Если Каспар недавно сбежал – значит, он сбежал в том же возрасте, когда сам Луве порвал со своей семьей. Когда он, подросток, понял наконец, что такое нормальное взросление, а что таковым не является. И из какой семьи надо уносить ноги”.
В детстве Луве казалось, что его семья ничем не отличается от остальных. В то же время он всегда знал, что с его семьей что-то не так. Одно противоречило другому, но такой уж была тогда его жизнь.
Луве подумал и начал:
– Жил-был один ребенок. Одна очень несчастливая девочка.
Глава 30
Белая меланхолия
Темно. Я присаживаюсь на корточки у курятника и смотрю. Жизнь отказывается покидать обезглавленную курицу. Вокруг меня кружатся в хороводе смерти снежинки и белые перья.
Я осторожно глажу курицу по спинке. Сердце еще бьется, маленькое тельце еще не начало остывать.
А на месте шеи – красно-черный обрубок с рваными краями.
В детстве я часто просила отца рассказать про Марию-Антуанетту, французскую королеву. Мне нравилось слушать отцовский голос, особенно когда папа рассказывал о вещах жутких, от которых перехватывало дыхание. Он говорил с таким чувством, что у меня щекотало в животе.
Во время Французской революции бедняки восстали против дворянства и королевской власти, потому что им надоели Предательство, Расточительство, Похоть и Бегство от Действительности. С гильотины, стоявшей на площади Парижа, самого большого и красивого города страны, скатились три тысячи голов.
Когда Пе заводил рассказ о прекрасной, но избалованной Марии-Антуанетте, сидевшей в темнице в ожидании смерти, я словно сама оказывалась в Париже тысяча семьсот девяносто третьего. У королевы отняли все, кроме кольца, которое она носила на пальце и которое напоминало ей о любви к шведу по имени Аксель фон Ферзен.
На перстне-печатке была гравировка: “
В простой телеге Марию-Антуанетту повезли через весь Париж. Толпа выказывала королеве ненависть: люди вопили, плевались, бросали в королеву тухлую рыбу, самый отвратительный мусор и собачий кал. Ее возили по городу несколько часов. Но с ней было кольцо; королева проводила по надписи пальцем и самой кожей чувствовала слова “Все дороги ведут меня к тебе”.
Когда телега прибыла на площадь, там уже собралась толпа. Священник и палач возвели Марию-Антуанетту на помост.
“Пришло время мужаться, мадам”, – сказал священник.
“Мужество не покинет меня в миг, когда окончатся мои страдания”, – ответила королева.
“Посмотрим”, – сказал палач.
Ровно в двенадцать с четвертью Мария-Антуанетта под улюлюканье толпы положила голову под нож гильотины. Но кольцо оставалось у нее на пальце; мужество не покинуло королеву, ибо ее возлюбленный был с нею. На площади воцарилась тишина, лезвие упало и перерубило шею королевы с таким звуком, с каким раскалывают на колоде полено.
Дойдя до этого места, отец становился задумчив; дальнейшее повествование могло звучать с вариациями. Иногда он рассказывал, как отрубленная голова королевы скатилась с помоста к объятой ужасом толпе, и толпа расступилась перед ней, словно воды Красного моря перед Моисеем.
Но самой поразительной бывала такая концовка: Пе рассказывал, что, когда голова Марии-Антуанетты отделилась от туловища и палач показал ее толпе, произошло нечто удивительное.
Палач показал людям голову, причем из перерезанной шеи лилась кровь, и тут королева открыла глаза.
Она взглянула на толпу, и улюлюканье стихло.
Мария-Антуанетта моргнула раза три-четыре, и все видели, что голова еще живет, а тело неподвижно лежит у гильотины.
Поделиться книгой: